Город греха

            Казань, 1984 год.       — Казахстан? — задумчиво повторила Алёна.       — Тебе не похуй? — грубо ответил Кащей. — Или че, хочешь сказать, ты ждать меня собралась? Платочек повяжешь, сухарей насушишь, и за мной поедешь следующим поездом?       Он фыркнул, а Алёна повела плечом, не став отвечать. Справедливо, хотя, может, и резковато. Но хорошо, что он не питал иллюзий — ждать его из колонии, тем более, пять лет, и тем более, пока он сидит в Казахстане, она точно не собиралась. Её не привлекала блатная романтика, и у неё был уже целый вагон и маленькая тележка планов на дальнейшую жизнь. Без него. В общем-то, Алёна даже не до конца понимала, зачем она вообще пришла сюда сейчас. В СИЗО было холодно и мрачно, а Кащей был злым и неразговорчивым.       — Казахстан далековато. Я в Москву собираюсь, — сказала она.       Кащей сделал осуждающее «цок-цок» языком.       — Ветер тебе в жопу, — сказал он.       Она не обиделась — наоборот, почувствовала странный укол совести. Огрызаться — всё, что он теперь может. Эта мысль нагоняла на неё тоску.       Нет, конечно, вряд ли она чувствовала бы себя лучше, если бы сейчас сидела в такой же уродской робе по соседству, в женском отделении, и готовилась шить портки и трусы, сокращая срок собственной пятилетки. Алёна плохо умела шить, кроме того, она ненавидела холод, поэтому благоразумно молчала. И он, храни его Господь, тоже молчал о её соучастии. А раньше ей казалось, что Кащей не отличается благородством.       На Алёну снова нахлынула вина, и вместе с ней — благодарная нежность, и она накрыла его руки своими ладонями.       — Ты не переживай, — прошептала она. — Выйдешь — и всё у тебя будет шито-крыто. Тоже, может, махнёшь куда-нибудь, жизнь устроишь. А я-то тебе на черта?       Он отдёрнул руки и спрятал их под столом.       — Хуйню не разгоняй, — резко сказал он. — Ты мне в хуй не упёрлась. Шлюха с возу, кобыле легче.       Алёна улыбнулась ему, тепло и радушно, с искренним сочувствием глядя в его холодные чёрные глаза. Она хотела было сказать ему, что всё понимает; что стерпит от него столько грубостей, сколько ему будет угодно. Сказать спасибо за то, что он её никому не выдал, за то, что скрасил несколько её последних лет здесь, за то, что теперь она наконец-то сможет исполнить свою мечту, потому что в Казани ей пришлось бы год пахать в три смены, чтобы заработать столько, сколько теперь лежало у неё под половицей в их маленькой коммунальной комнате.       Хотела сказать, что она, может быть, и не будет ждать его, как верная женушка, от звонка до звонка, но точно никогда в жизни не забудет.       Но её прервал один из легавых:       — Свидание окончено.       — Ну, бывай, — ухмыльнулся Кащей, поднимаясь с места. — Удачи тебе там, в Москве.       Она тоже встала. Менты надели на Кащея звенящие наручники и утащили его вдаль по мрачному и холодному коридору куда-то в его такую же мрачную и холодную камеру. Сначала — в камеру, потом — в Казахстан. Пять лет — это чья-то жизнь. Чья-то молодость, чьи-то последние годы. «Ничего, — подумала Алёна, глядя на то, как Кащей, окружённый бугаями в погонах, скрывается за углом. — «Когда-нибудь я отблагодарю тебя по достоинству».

***

      Кащей быстро подсуетился и снял себе и Турбо квартирку в Сокольниках. Двушку, и в неприглядной типовой хрущевке, но, надо сказать, не такую уж и ужасную — ремонт, как говорится, «очень даже», а Сокольники нынче — почти центр Москвы. Его дела с Ярославским, видимо, шли в гору, и Кащей в обозримом будущем намерился задержаться в Москве. Это было хорошо. Очень хорошо.       Кащей загадочно улыбнулся и поднёс палец к губам, когда она поинтересовалась его дальнейшими планами.       — Тише едешь — дальше будешь.       Алёна пожала плечами. На дела Ярославского ей было, в общем, плевать. В прошлую среду она легко скормила ему очередное обещание выехать из номера и рассчитаться с ним в самое ближайшее время, и пока он, слава Богу, больше не высовывался. Сколько он ещё будет терпеть — неясно. Ясно то, что нужно шевелиться изо всех сил, потому что съезжать ей было ещё некуда.       Разве что сюда, к Кащею — подумала она, снова оглянув скромные просторы двушки. Она представила, как у Дженни будет дергаться глаз, когда она переступит порог, и когда она узнает, что такое «спать валетом». Это было бы, конечно, смешно, но Алёне не хотелось бы начинать их с Кащеем знакомство не с того.       — Когда ты или этот твой Турбо собираетесь в Казань? — спросила Алёна, пока Кащей доставал из холодильника свои небогатые запасы. — Мне нужно больше девочек.       Кащей задумался.       — На неделе надо бы, — сказал он. — Может быть, завтра-послезавтра. Только откуда мы тебе их понабрать должны? Обьявление дать в «Комсомольскую правду»?       — Хоть в Комсомольскую правду, — фыркнула Алёна. — Хоть на заборе напиши: «ищу симпатичных молодых девушек для работы в столице, проезд и жильё предоставляется».       — И какая будет моя доля?       — Двадцать, — отозвалась Алёна.       Кащей присвистнул.       — Несерьёзно, Алёнка. Я на бензин вдвое больше потрачу, пока буду кататься туда-обратно. Что-то это как-то слишком сильно наебаловом попахивает. Так не пойдёт. Если мы в доле, значит, мы тоже должны иметь деньги.       — Хочешь, чтобы я отдавала тебе половину? — взвилась Алёна. — Тогда, может, сюда их всех будешь привозить, а потом кормить, одевать, и находить мужиков, которые согласны их трахать за триста долларов, а не за вонючую тыщу рублей?       Кащей засмеялся. Алёна достала пачку сигарет и закурила, чтобы немного успокоиться. Безденежье, Феликс и эти суды действовали ей на нервы — порошок помогал, конечно, но если бы она долбила порошок каждый раз, когда случалось что-то хреновое, они с Дженни оказались бы на улице уже спустя месяц.       Кащей по-хозяйски положил ладонь на её бедро, и медленно заскользил к краю её юбки. — Ладно, — сказал он. — Чего не сделаешь ради старой подруги.       Он аккуратно выудил сигарету из её рта двумя пальцами и закурил сам. Алёна курила тонкие и некрепкие «Вирджиния-Слимс», про которые американцы говорили «for ladies» — он с такой во рту выглядел комично.       — Найди машину побольше, — сказала Алёна. — На твоей колымаге можно будет разве что трёх за раз возить, а мне нужно быстрее наращивать обороты. Одна эта несчастная Айгуль, даже если будет работать сутками, за всю жизнь не насосёт столько, сколько я должна отдать.       Кащей поморщился, выпуская дым, и затушил сигарету о вазу с вялыми цветами. Кретин. В России такие хрен найдёшь, а те, которые она взяла с собой из Нью-Йорка, вовсе не бесконечные. Было бы здорово, если бы Феликс додумался привезти хоть один блок — но от него дождешься.       Феликс будет здесь уже завтра. Вот чёрт.       Кащей расстегнул несколько пуговиц своей рубашки и наклонился к ней, чтобы они оказались лицом к лицу. Пару секунд он просто смотрел ей в глаза. От него пахло табаком, странным одеколоном и вязаным свитером. Запах, как будто живший на подкорке её мозга. От него всегда так пахло — ещё до Москвы, до Америки, до Дженни, до Барри Бэкстера и до Феликса. Ещё с тех пор, когда в её жизни был только он один. С тех пор, когда он впервые поцеловал её в тёмном подъезде своего дома — такой же старой типовой хрущевки, только в Казани.       Когда она оказывалась рядом с ним, Алёне казалось, что эти восемь лет ей приснились. Казалось, что иногда ей самой хочется, чтобы они действительно были просто сном. Чтобы на самом деле за Барри Бэкстера вышла какая-нибудь девочка из Чикагских — какая-нибудь с волосами темнее, чем у неё и с ногами длиннее. А они бы так до сих пор и жили там, в Казани, спали бы на старом диване, насквозь пропитавшимся запахом табака, и назвали бы Дженни каким-нибудь татарским именем.       Кащей приблизился и медленно, со странной нежностью её поцеловал. Алёна запустила пальцы в его волосы, и пока он одной рукой расстёгивал ширинку, а другой пытался удержаться на весу, опираясь на спинку дивана, она только и могла, что почти до крови прикусывать язык, чтобы не сказать что-то тупое, вроде «как же я по тебе скучала».       Диван душераздирающе скрипел, и пару раз Алёне казалось, что из-него вот-вот выскочат пружины.       Когда он отстранился первым и скрылся за хлипенькой дверью ванной, Алёна впервые подумала, что вообще-то, пять лет — не так уж и много. Наверняка она могла бы подождать, если бы задалась такой целью. Может, это бы стоило того.

***

      Было довольно опасно прятать заложницу в съемной квартире, на которую в любую минуту может нагрянуть хозяин, поэтому Турбо отвёз Наташу в дом к какой-то своей то ли тётке, то ли бабушке. Кащей довольно расплывчато объяснил, где находилась хозяйка дома — но, насколько поняла Алёна, она должна была оставаться в отъезде ещё, как минимум, около пары месяцев.       Это было Подмосковье. Какая-то деревенька, которая даже не была отмечена на карте. Алёна всех своих знакомых успела по десять раз проклясть, на чём свет стоит, пока до туда добиралась, но в таком расположении были и определённые плюсы — если бы Наташка вздумала сбежать, она бы ни за что не смогла бы найти путь ни до Москвы ни до, уж тем более, Казани.       За те пару дней, пока тётка Турбо, не имея об этом никакого понятия, держала у себя в доме бедную Наташу, у Алёны было время о ней поразмыслить. И она решила немного придержать коней. Она, конечно, теряла немалые деньги, пока Наташка так отчаянно упиралась и шла в отказ, но принуждать её она всё равно не могла — а если бы она продолжила пытаться заставить её пойти по стопам Айгуль такими же агрессивными темпами, Алёна могла вообще её упустить.       Этого ей не хотелось.       Ей хотелось, чтобы Наташа сама пришла к тому, что хочет на неё работать. Чтобы она сама попросила Алёну сделать ей «одолжение». Конечно, это вряд ли произойдёт в обозримом будущем, но Алёна подождёт, если надо: тем более, Айгуль с недавних пор исправно работает, а уже завтра Кащей должен привезти из Казани новую партию девочек — и он даже уже нашёл для них квартиру. Так что Наташке можно пока дать передохнуть. Пока достаточно того, что она просто будет у Алёны под боком.       Алёна взяла ключи там, где сказал Кащей — в одной из неухоженных клумб, которая когда-то была клумбой с цветами, а теперь — рассадником сорняков. Она брезгливо поморщилась, отряхивая руку от земли, и окинула скептическим взглядом покосившуюся дверь, которую она сама, наверное, могла бы вышибить одним ударом.       Турбо — придурок.       Она открыла дверь с душераздирающим скрипом, и едва не закашлялась от духоты и пыли. Наташка обнаружилась почти тут же. Она полулежала у входа в кухню, подперев головой стену. Она выглядела изнеможённой, на лбу выступили капельки пота, а под глазами появились круги. Её рука была пристёгнута к батарее наручниками, а ноги связаны. Увидев её, Наташа нахмурилась и решительно замотала головой.       — Тише, тише, — Алена прижала палец к её губам ещё до того, как она успела хоть что-то сказать. — Не ругайся. Я тебе сейчас помогу.       Ключи от наручников лежали в одном из цветочных горшков. Господи, да что же за мания закапывать вещи в землю, Буратино долбаный. Алёна брезгливо вытерла руку о неприятный шершавый диван и наклонилась к Наташиной руке.       — Это… это ты? — тихо спросила Наташа, безучастно наблюдая за своим спасением. — Это всё из-за тебя, правда?       Алёна замерла, искусно изобразив на лице глубокую обиду.       — Я что, по-твоему, совсем монстр? — сказала она дрожащим голосом. — Турбо обмолвился Ярославскому — тому мужику со шрамом, помнишь? — а Ярославский передал мне, что ты здесь. Ты бы спасибо сказала, что я вообще приехала. Что, лучше было бы, если бы ты тут подохла от голода?       Наташа долго смотрела на неё, и Алёне казалось, что она не поверила ни единому её слову. Но в конце концов она всё-таки пробормотала:       — Спасибо.       А потом добавила:       — Но если ты до сих пор ждёшь, что я соглашусь на…       — Господи, да хватит делать из меня не пойми кого! — воскликнула Алёна. Ей наконец удалось совладать с замком — наручники звякнули, падая на пол. Наташа размяла затекшие руки. — Со мной работают только те, кто этого хочет — а если ты не хочешь, я не собираюсь заставлять. Нравится тебе за три копейки в больнице впахивать — пожалуйста! У всех разные жизненные ориентиры.       Как же Алёна любила непорочных советских девочек. Пара лживых фраз, сказанных с ноткой разочарования в голосе — и Наташка уже смотрит на неё виноватым взглядом и наверняка думает у себя в этой прекрасной белокурой головке «а она, оказывается, не такая сволочь, как я думала».       Права ты была, Наташа, я — сволочь, — подумала Алёна, развязывая узел на её ногах. — Ещё какая. Попробуй тут остаться чистенькой и святой.       — Спасибо, — сказала Наташа снова: на этот раз, искренне.       Повисло неловкое молчание. Наташа осторожно пыталась встать, держась за край шкафа, а Алёна сделала вид, что отвернулась к окну. Когда Наташа, наконец, уверенно встала на ноги, она опять обратилась к ней. Её голос звучал нерешительно.       — Если бы ты могла подкинуть меня на вокзал и одолжить деньги на билет до Казани, — попросила она, глядя на неё умоляющим взглядом. — Я… Я вышлю всё до копейки сразу, как только приеду, мне просто больше совсем некого попросить…       Алёна кивнула, мягко ей улыбнувшись. Всё шло по плану. Сейчас они сядут в машину. Путь до Москвы неблизкий — сначала Алёна немного помолчит, давая ей время как следует подумать, потом, как бы невзначай, скажет, что Кащей и Турбо наверняка выследят её, если она вернётся в Казань. Потом заикнётся о том, что у неё есть предложение — конечно, никакой проституции. Она спросит Наташу, знает ли та, чем занимаются диспетчеры, и, медленно-медленно, маленькими шажочками…       Алёна ни за что не упустит Наташу. Алёна не из тех, кто что-то в этой жизни упускает.