Чувства и чувствительность

— Где она? Он устремился к посту регистрации почти вслепую: в глазах потемнело, а сердце сдавило, как в приступе. — Ой, Олежечка, слава Богу, — Ирина Фёдоровна сама нашла его. — В первой операционной, Волошин оперирует… Он кивнул; ничего больше ей не сказал. Нельзя было терять ни секунды. Мгновение — переодеться, ещё одно — выдохнуть и успокоиться. Он словно вправду вернулся туда и увидел Ларису: красивую, мертвенно-бледную, ещё вчера улыбавшуюся и живую, как солнце; теперь — ледяную, не дышащую, не спасённую. Если сейчас это вновь повторится… Он просто не знал, что останется. Он вдруг зажмурился и попросил… у кого бы то ни было — только бы всё обошлось и её жизни ничего не угрожало. Мгновение — всё изучить, ознакомиться с травмами и разработать план действий. Ещё одно — собраться с силами. Операция под руководством Волошина ещё не шла, но секунды, оставшиеся до начала, уже истекли; пациентка спала на столе. Он успел, это главное. Нина послала ему напряжённый, пронзительный, полный тревоги взгляд. — Андрей Яковлевич, — непреклонно, давя в себе страх и волнение. Всё под контролем. Всё будет в порядке. — Если вы не возражаете, оперировать буду я. — Олег Михайлович, в этом нет никакой необходимости, — возразил тот. Только Брагин не стал с этим спорить, увидев другое, что тотчас же перетянуло внимание: — Почему она у вас на животе? — что, Волошин намерен начать с позвоночника и рисковать… рисковать операцией вплоть до исхода? — Я считаю, что надо начинать с лапаротомии. Останавливать кровотечение. — Поддерживаю Олега Михайловича, — кивнул Эльчин. — И я, — отозвалась Майя. — Гемодинамика прыгает, давление не держит. Очевидно продолжающееся кровотечение. Пауза, нервная и слишком долгая, тоже грозила её состоянию. Чёрт. Им нельзя сейчас было терять время на эти споры… — Андрей Яковлевич, давайте не будем терять время, я правда не хочу никаких конфликтов… — он всё не сводил с неё взгляда, пытаясь хранить тишину и спокойствие, хоть удавалось непросто. — Давайте работать. — Давайте начнём, пожалуйста, — это была Нина. Может быть, только возможно, Волошин был прав в своём риске, возможно, они бы добились с ним большего, но он не мог допустить, чтобы у них остался малейший процент неудачи, когда на столе лежал близкий ему человек. Никогда. Он так часто встречал пациентов, готовых пойти до конца — умереть или полностью вылечиться, чтобы жить без тяжёлых последствий, — но только теперь он ужасно боялся. Возможно, он вовсе не должен был сейчас её оперировать без должной выдержки и хладнокровия, так полагалось по правилам… Да к чёрту правила. Пауза прервалась. — Ну хорошо, — согласился тот вынужденно.

***

Он направился к выходу; за ним Волошин — безмолвно, как будто впиваясь в мозг тенью укора. Весь ход операции, каждый час, каждое слово, он знал, отпечатались в памяти намертво. «Чёрт… лигатура слетела». «Из-за этого стенка поползла!» «Забираем время у позвоночника…» «Давление низкое». Он ощущал на себе этот взгляд, хоть и сам избегал его. Мысли блуждали среди бесконечных «а если». — Ну чё, как прошло? — Куликов, тоже обеспокоенный, встретил его в ординаторской. — Прооперировали, — без подробностей. — Какие прогнозы? — Не знаю, — ответил он честно, вздохнув на пределе сил. — Будем ждать, пока отойдёт от наркоза… — Брагин, что-то случилось? — тому и не требовалось проницательности. Может быть, без него шансов на положительный результат на спине было больше. Сейчас все прогнозы казались туманными, и нельзя было сказать наперёд. Просто верить в счастливый исход и мучительно ждать… — Облажался я, — он не скрывал своего состояния. — Блин, как школьник облажался… Вот объясни мне, ну почему именно эта операция? Почему так бессмысленно и по-дурацки должно было произойти сейчас, именно с ней? — О. Добрый день, — за ним следом вошёл и Волошин, окинувший Куликова недобрым взглядом. — Вся ваша смена приехала? — не без сарказма. В ответ затянулось молчание. — Ну и зачем вы влезли в мою операцию? Зачем вы вообще приехали? Это ваше волнение чуть не привело к большим проблемам. — Лигатура слетела, вы же прекрасно знаете, это может с каждым произойти, — только и объяснил он, почти в это веря, почти убедив себя. Только Волошин был прав, потому что волнение до сих пор не отпускало. Она, слава Богу, осталась жива, никаких рисков, но что касается ног, потерявших чувствительность… Просто мучительно ждать. Ну не может она в самом деле вот так перестать… правда? Что тогда будет? — Да ладно… — тот лишь отмахнулся. — Не надо оправдываться. Комок в горле пружиной поднялся наверх, в глазах даже на миг стало мутно. Последнее, что он хотел, — это как-то себя обелить, отстраниться от этой досадной ошибки, последнее, о чём он думал, — своя участь. Он знал, что должен был не появляться на той операции, но если он не вмешался бы — всё было бы по-другому. Спасение? Смерть? Он не знал, не пытался и думать, хотя мысли лезли и лезли, как черви, кишащие, мерзкие, липкие. — А я и не собирался, — единственное, что ответил. И дверь оглушительно хлопнула.

***

— Просыпаемся… — они были с ней вместе с Волошиным: тот проверял ноги. — Доброе утро. — Привет… — она хрипло откликнулась. Так тепло, будто по-дружески. Господи. — Как себя чувствуем? — Хорошо, — почти неслышно. Но он уловил по губам. — Не тошнит? — Нет… — Хорошо, — повторил он, закончив осмотр. — Воды? — предугадал её просьбу. — Пить. Только стакан был пустым. Он отправился, чтобы наполнить, вернулся в мгновение ока. — Как ноги? — спросила она, сконцентрировав слегка рассеянный взгляд на Волошине. — Пальцами пошевелите, пожалуйста. Ноги не двигались. Она старалась, измученно жмурилась и отдавала все силы, но — нет. Ничего. — Потихонечку, — он напоил её, одной рукой придержав за затылок. — Всё, хватит, — пока что нельзя было пить слишком много. — Ну что там? Волошин поднялся. — Пока, — посылая во взгляде свою убеждённость, что с риском начать с позвоночника всё получилось бы, — признаков двигательной активности нет. И она посмотрела настолько испуганно, что сжалось сердце. Он должен был набраться смелости — и за неё тоже. — Так… Давай уменьшим обезболивающее, — Волошину. — Посмотрим. — Ну, минут пятнадцать подождём, — тот всё сделал и вышел, оставив их наедине. Пусть всё это случилось бы с ним, а не с ней. Почему, почему она, ну почему? — Минут пятнадцать, — не отводя глаз и встречая её немигающий взгляд, устремлённый к нему, будто ищущий только его одного, — подождём…

***

Время кончилось, даже с лихвой. Смысла ждать больше не оставалось. — Ну что там? Тот лишь покачал головой. Она снова открыла глаза, словно чувствуя собственный же приговор, подбирающийся, проползающий внутрь, никем не остановленный и неизбежный. — Тогда подождём ещё. — Что со мной? — она поймала его прямо за руку — и до сих пор не смотрела куда-нибудь кроме его глаз. Она умоляла его дать ей то обещание, что не могло быть реальностью. Он и сам чувствовал её отчаяние, её слёзы. Он только накрыл её руку и гладил, пытаясь хоть так передать ей тепло и покой. — Как… прошла операция? Он молчал, и сам не зная ответа. — Скажи… мне, — она задыхалась. Формальности и обращения как полагается были отброшены, она пыталась не плакать, но не получалось, её глаза были стеклянными и чуть опухшими. — Ну скажи, что со мной… Как… всё прошло… — он хотел удержать её, опустить руки на плечи, однако она стала биться в истерике, и нельзя было на это смотреть. — Ну ответь!.. Он молчал. — Уходи… те, — она только мельком взглянула туда, на Волошина. Снова к нему. Со слезами и яростной болью, с неостановимой волной ощутимого ужаса, непонимания; она не злилась, он видел, она просто очень боялась, а мир только что, в один миг разломился и рухнул. Он мог молчать сколько угодно, но правда всегда оставалась в глазах, а они уже столько лет могли читать недосказанное. Ира так же прочла — не услышала, Брагин молчал, — что Алеников умер. Она прочла и свой вердикт, и он только надеялся, что удалось скрыть хотя бы тот голос вины, что пришёл — но она же звала, — что вмешался, что изменил план, что в тот миг под рукой сорвалась эта чёртова нить. — Уходите… — она повторила свою просьбу в тысячный раз и закрыла глаза, отбиваясь от собственных мыслей. — Пожалуйста… — мелко дрожа. — Уходи… Он остался и ввёл бензодиазепин: ей критически нужно было успокоиться. Она затихла, когда то, что мучило, не отступило — лишь скрылось совсем ненадолго. Он, не удержавшись, погладил её по щеке. Он молчал, молчал всё это время — нет, он говорил с ней, но не сказал самого главного. Надежда таяла, призрачная, бестелесная. Как она не могла перестать спрашивать и ждать ответа, так он — сомневаться, просчитывать все вероятности: как всё прошло бы, не будь он там, как бы окончилось. Есть ли его вина — он просто должен был знать, потому что… А вдруг это… Или… Но если… Он лишь обречённо вздохнул, понимая, что не угадает, никак, никогда, изведёт себя в край — да и только. Всё просто случилось — вот так. Невмешательства не состоялось. Она в тот же миг и уснула, а он, сморгнув слёзы, отправился вслед за Волошиным, чтобы узнать, обсудить, утвердить ход лечения.