Чувства и чувствительность

Вокруг стола, глядя на снимки, не в силах прийти к общему знаменателю, стояли пятеро: Куликов, Брагин, Волошин, Захарова и Пирогов, в нынешних обстоятельствах ставший и.о. Он молчал; остальные не переставали вести напряжённый спор, как дальше действовать. — Учитывая состояние Ирины Алексеевны и её реакцию на него, — подытожил Волошин, — я считаю, что самое лучшее — это медикаментозный сон. Брагин просто не мог не взглянуть на него исподлобья как на идиота. — Что? — тот словно не понимал. — Вы с ума сошли? — он не сдержался и плевать хотел на притворную вежливость. Не до расшаркиваний, когда близкий ему человек под угрозой уснуть против воли решением непроходимых тупиц. Пускай только попробуют. — Я обосную, — продолжил тот невозмутимо, уверенно, лишь распалив конфронтацию. — Вы все видели, что психическое состояние у неё нестабильно, она смогла успокоиться только после введения препарата. А ей нужно лежать и ждать, пока отёк спадёт. Для неё это огромный стресс, поэтому лучше всего будет, если она будет спать. Или проще всего? Он едва удержал себя, чтобы не выплюнуть это ему в лицо. Лучше всего человека, который сам не изъявлял такой воли, который в истерике, в страхе, но в ясном рассудке без склонностей что-то с собой сделать, — вот так отправить в ничто, в пустоту? Потому что вы просто не знаете, как вам с ним быть? Он прекрасно знал, что значит кома, он сам потерял в ней то, за чем уже не угнался, очнувшись; реальность тогда, после сна, оказалась настолько другой и бессмысленной, что и теперь временами ещё ощущалась чужой, неживой, точно остекленевшей. Наверное, этому нет подтверждений, но впасть в кому — это как будто найти полусмерть и застрять в ней, а тем, кто тебя дожидается, твоё беспамятство так вообще сродни собственной смерти. И он никогда не позволит им всем сотворить это с ней. — Я согласна, это правильно, — поддержала Захарова, что можно было предвидеть. — Как мы можем за неё решать? Она дееспособный человек, — между тем Куликов согласился с бредовостью этой затеи, и спор разделился на два мнения против двух. Он сейчас не особо рассчитывал на адекватность начальства в лице Пирогова и знал, что придётся пойти на открытый конфликт, если те не послушают доводов разума. — Ну послушайте, ну вы же сами… — Вы охренели, коллеги? — терпение кончилось, когда Волошин хотел зайти на третий круг. — Так, я попрошу держать себя в руках, — наконец и.о. завотделением вклинился, но не сказал ничего, что несло бы какую-то ценность. — И я напоминаю, мы находимся на собрании, где мы коллег… — Я категорически против искусственной комы! — прервал он, сорвавшись на крик. Если нужно, он встанет в палате, закрыв пациентку собой, только комы не будет. — Но я не понимаю, почему вы против. Речь идёт всего о нескольких днях… Она будет на самостоятельном дыхании, мы сможем проверять рефлексы в динамике. Тогда Марина сказала ему, что, пока он лежал в неподвижной неясности, — только молилась, жила будто наполовину. Тогда поначалу у них не было ни гарантий, ни сроков, ни самых туманных прогнозов, и, может быть, она простила бы, очнись он сразу и не выпивай её силы и чувства ещё столько времени после своей операции. Может быть, он не шатался бы в этом нигде, видя, как растворяется и исчезает, успел бы вернуться, вернуть её, если бы в ту же секунду открыл глаза. — Нет никаких показаний для искусственной комы! — крича взглядом, голосом, всем существом. — У неё ноги не работают! Для неё это стресс. Да что знала Захарова, что знал Волошин, что знали они все о Павловой, чтобы решать?! Они знали её состояние, знали о смерти Аленикова, знали, что она за человек? Да ничуть. — Она справится, — безоговорочно, не оставляя сомнений, решительно и убеждённо. Уж если из всех здесь собравшихся кто-то и знал её — это был он; она всё это время справлялась, жила, даже если и не понимала, зачем, и её ни к чему было вот так чудовищно «оберегать». Она справится — не могло быть по-другому. Дискуссию в конце концов оборвал Пирогов: — Так, ну вот что. В отсутствие Ирины Алексеевны я являюсь руководителем отделения и я буду принимать решения — посоветовавшись с Ириной Алексеевной. Но на данном этапе я поддерживаю мнение доктора Волошина и доктора Захаровой. Всем спасибо, — и с этим он вышел. Волошин с Захаровой тотчас отправились следом. — Дебилы… Они с Куликовым остались вдвоём. Тот не стал молчать: — Они просто хотят облегчить себе работу. — Естественно, — Брагин устало вздохнул. — Ну и что ты планируешь? — Никакой искусственной комы не будет, — отрезал он. — Я всё для этого сделаю. — Брагин… — спросил тот не слишком уверенно, не без тревоги. — А сам-то что думаешь по поводу её двигательных функций? Он не сводил глаз со снимков, но в них ничего не могло обнадёжить. Взглянул вперёд почти невидяще, с болью на сердце: — Что тут думать? Всё может быть. Вплоть до паралича.

***

Он не мог отогнать этих мыслей. Не мог перестать думать об операции, о той досадной оплошности, об этих планах на чёртову кому, о ней, одинокой, разбитой, о том, как он сам не смог всё ей сказать. Как она то хватала его руку, искала взглядом повсюду, то, всё осознав, прогоняла — в слезах, задыхаясь, без сил и надежды. Сейчас, когда их с Куликовым позвали прийти к поступившему в Склиф пациенту, он думал хотя бы немного отвлечься, развеяться, переключиться. Но как оказалось… — Что? Ирина Фёдоровна почему-то была беспокойной, встревоженной. — Ребята… — поймала их и указала направо, к скамейкам. Совсем молодой пацан сидел в наручниках, а рядом с ним — полицейские, двое. Не то чтобы что-то из ряда вон для этих стен… — Это тот парень, который Ирину Алексеевну сбил, — пояснила она. Он держался за голову. Видимо, и для него ДТП не прошло без последствий. Они с Куликовым лишь переглянулись: тот должен быть получить срок по закону, но кроме того — получить помощь, кем бы он ни был. Они подошли ближе. — Что тут у вас? Тот смотрел в пол рассеянным взглядом, молчал. Им ответил сидевший с ним следователь: — Мальцев Илья, восемнадцати лет. Сбил вашего врача на переходе. Задержали для выяснения, а в отделении стало плохо. — Ирина Фёдоровна, в смотровую, — распорядился Брагин. Куликов попросил снять наручники, поддержал парня, едва не свалившегося при попытке встать, и не впустил полицейских внутрь, задёрнув шторы. Чуть погодя на МРТ всё смешалось: инсульт, гематома, авария — что из них что повлекло, оставалось загадкой. Была ли его вина. Или немного иначе: авария, гематома, инсульт — тогда он однозначно виновен. Одно было ясно: сейчас ему требовалась срочная операция; они решили позвать к себе Шейнмана для подстраховки. В своём состоянии Брагин не стал бы себе доверять до той степени, чтобы определить план, а затем воплотить его самостоятельно. Кроме того, на таких операциях им по возможности нужен был нейрохирург. — Как там женщина, которую я сбил? — спросил Мальцев уже на каталке. Нельзя было так сказать, он волновался о ней или больше о собственной участи. — Прооперируют, — ответил Брагин, сверля его пристальным взглядом. — Но ходить она, скорее всего, не будет. Так что сейчас отрежем тебе ноги и пришьём ей. — А-а, я вспомнил, — тот зачастил, словно боясь не успеть. — У меня темнота в глазах случилась до аварии. Как будто что-то в голове взорвалось, и… и я не успел затормозить. Слышите? Они с Шейнманом, Куликовым и Ниной лишь многозначительно переглянулись. Пора было начинать. Парень мгновенно уснул. — Как вы думаете, он врёт о том, что инсульт случился до аварии? — уточнил Куликов между делом. — Конечно, врёт, — Нина вот не сомневалась. — Каждый виновник ДТП обязательно врёт. — А если нет? — А тебе какая разница? — вмешался Брагин, поскольку вот так беспокоиться о человеке, который привёл Павлову к инвалидной коляске, и кто знает, на какой срок, для него не могло быть оправдано. — Мы же здесь не чистилище. Нам самое главное — парня прооперировать, чтоб живой остался. — Но мне-то потом заключение писать, — между тем Куликов, очевидно, сочувствовал этому парню: и сам имел подобный опыт, вот только последствия были ещё хуже. — А ты действуй как акын, — посоветовал Шейнман, пожалуй, единственный, кто не испытывал сложных моральных терзаний. — Что вижу, то пою.

***

Едва только всё кончилось, он устремился туда, где и так постоянно был мыслями: в третью палату. К ней. Он должен был оставаться поблизости, помня о планах Волошина, должен был сам контролировать её психическое состояние, должен был поговорить с ней — по правде, ещё давно. Он не мог знать, как она его примет, но это неважно. Он должен был её увидеть. Она не спала. Её взгляд, потускневший, почти безучастный, был где-то не здесь. Он вошёл к ней и обогнул её кровать, опустился на стул, неизбежно попав в поле зрения. Светлая-светлая зелень скользнула к нему: то ли всё это время ждала, то ли просто нашла его рядом, и он посмотрел в ответ: мягко, тепло, извиняясь за прошлую встречу, когда ему следовало говорить с ней — лишь внять её просьбе. О чём он ей скажет сейчас? Что поймали мальчишку, который и сбил её, что он здесь, в Склифе, и прооперирован? Что он, возможно, и не виноват — или, может быть, только и хочет уйти безнаказанным? Что все прогнозы безрадостны, что она сядет в коляску, как только поправится? Что это он допустил просчёт, пусть и почти что случайный, там, на операции, а устранение заняло время? Что, может быть, начни они со спины, сейчас всё обошлось бы? Что трое врачей хотят просто её усыпить, будто не понимая, о чём вообще говорят? Что, конечно, он против и будет смотреть за ней, сколько сумеет? Что он тогда так за неё испугался? Что больше всего хочет взять её за руку? Она молчала, не то ещё не отойдя ото сна, не то будучи совсем без сил. Он пытался читать по её лицу всё, что она сейчас чувствовала. Она знала, теперь она знала, что чуда вот так не случится, и это был первый их с ней разговор без слов, когда всё было известно, когда всё сломалось, когда они оба остались беспомощными. Он усилием воли отвёл глаза, посмотрел на монитор: показатели были не лучшими, хоть в целом, в общем-то, сносными. — У вас давление повышенное, я введу магнезию, — предупредил он. Когда она в какой-то мере пришла в себя и успокоилась, эта стена между ними сама собой выросла снова. Он заговорил с ней, опять уклоняясь от самого главного, и почти встал — только был остановлен её рукой, сжавшей, поймавшей его; он смотрел на неё полминуты и вновь опустился, не в силах не повиноваться. Она удержала его. Может быть, ощущала всё то же, что он, — он не знал. Может, просто боялась остаться одна хоть на долю мгновения. По её бледной щеке к виску совсем бесшумно скатилась слеза. — Хорошо, что руки двигаются, — губы дрожали, а голос был хриплым и слабым, но даже сейчас она как-то нашла силы сыронизировать. Прикосновение не разрывалось: он замер, поддавшись её хватке, она держалась, цеплялась, и спустя секунду тень этой насмешки бесследно исчезла, глаза заблестели сильнее. Она всё равно что прочла мысли: — Что теперь будет? — Всё будет, — сказал он ей без промедления, но ничего не смог пообещать, потому что и сам застыл в полном незнании. Сколько ещё пройдёт времени перед второй операцией? Что, если даже она не поможет? Что, если весь ужас, который случился с ней, необратим? Но она умоляла его рассказать, что с ней, ещё когда не лишилась надежды, и он не мог снова молчать. Он продолжил, пытаясь казаться уверенным здесь, перед ней: — Хорошо всё будет. Накрыл и погладил её руку, тёплую, хрупкую, сильную, второй ладонью. Она его словно не слышала, только смотрела — и видела страх на дне взгляда, держала — могла ощутить, как он сам чуть заметно дрожит. Это всё было будто одним на двоих, и она тоже чувствовала, что и он, и она тоже знала, что все заверения такого рода — пустые иллюзии. Она закрыла глаза, отвернувшись, и только рука оставалась внутри его рук, а он не отпускал её; по своей воле он больше её не отпустит. — Вам надо учиться врать.