Чувства и чувствительность

Несмотря на конец весны, вне четырёх стен легко было насквозь продрогнуть. Легко было просто сбежать вопреки обещаниям, крайне легко — в одном этом моменте, когда всё наваливалось, прорывалось непрошеным страхом, и непониманием, и неспособностью слышать друг друга. Легко было перестать чувствовать её бессилие, больше не видеть следы плохо спрятанной боли и тени безвольно упавших рук. Слишком легко — отмотать на исходные, броситься прочь, потому что повторно прожить этот ужас с ней — где-то за гранью реального. Только едва ли он смог бы так жить — отвратительно предав её, хоть она же сама и просила уйти наконец. Без неё. Май — скорее сродни ноябрю — был безжизненно-мокрым от ливней, от слёз, от бессмысленного отрицания, от невозможности сделать полшага; прогоркло-зелёным от вечно сгустившихся красок, от темноты в каждой болезненной мысли. Он вёз её по тротуару, минуя прохожих, и знал, что она на пределе, едва глядя на её руки, трясущиеся мелкой дрожью. — Вы как? — он не мог молчать, это молчание было искусственным и опротивело больше всего остального. Она не ответила. Он позвал снова, не стал ей подыгрывать, делая вид, что она не расслышала. — Как я могу быть? — воскликнула она с надрывом, всплеснула руками. Глаза, как и весь этот месяц, блестели от слёз. — Вы не знаете? Он осторожно присел перед ней на колени. Когда она всё осознала, уже окончательно, бесповоротно, когда он за ней увязался, не слыша её уговоров оставить затею, похожую на беспросветный бред, — то в полной мере простился с гармонией, теплотой взглядов и тихой заботой. Когда он приблизился к ней вот такой, беспредельно потерянной и потерявшей опору, — сложнее всего было ей доказать, что он должен остаться. И он до сих пор вряд ли сколько-нибудь с этим справился. — Вам ещё не надоело? — сощурившись. — Не надоело возиться со мной? У вас нет своей жизни, работы нет? Ваш героизм просто… — голос сорвался, надломленный. — Идиотизм это. Видите, я и сама могу! — она поехала, не разбирая дороги. Он выждал два шага, провёл по зажмуренным глазам ладонью. Уже давно сбился со счёта, в который раз всё это слышал. Спустя полсекунды помчался за ней, потому что она ещё не научилась совсем ни во что не врезаться, особенно злясь или плача, а может, всё разом. Вдали начинался ещё один ливень.

***

— Ирина Алексеевна? — он заглянул к ней почти с опасением: в эти дни выдалось странно спокойное, словно рассвет после бури, затишье. Но стоило лишь приглядеться, и сквозь тишину проступало отчаяние. — Почему вы здесь? — проговорила она, полулёжа в подушках. Он знал, что вопрос был совсем не о том, для чего он зашёл в её спальню так поздно; в конце концов, он помогал ей во всём и практически не оставлял. — Неужели вы не понимаете, что это вовсе не временно, как мы тогда могли думать? — Послушайте… — Я не хожу, — её взгляд совершенно не двигался, — и я не встану. Я знаю, что вы благородно пошли за мной, что взяли отпуск, что вы до сих пор полноценно не вышли, что несколько месяцев не жили дома. Но это, — она посмотрела на ноги, как будто на вещь, надоевшую и бесполезную, — это уже не изменится. Никогда, слышите? Он подошёл к ней вплотную и тихо погладил по спутавшимся волосам. — Нужно время. Мы сделаем вам операцию, я даю слово. — Зачем? — она дёрнулась и запрокинула голову, словно пытаясь избавиться от потревожившей и неуютной ладони; а может, вжимаясь в неё со всей силы. Их взгляды в бесчисленный раз сошлись вместе. — Ведь нет результата. Не будет… Пожалуйста, просто оставьте меня и живите нормально. — А я не могу по-другому, — он сам не сводил с неё глаз, говорил изменившимся голосом. Всё остальное давно не имело значения. — Вы обязательно встанете, я всё для этого сделаю. Она закрыла глаза, не имея сил ни возразить, ни поверить. Теряясь под прядями светлых волос, по лицу снова тянулись слёзы. Он взял на себя смелость провести пальцами по едва тёплой щеке. — Я тогда ни на что не надеялся, честно. Не думал, не ждал, не загадывал. Это не страшно — однажды страх просто кончается. Я был готов не вернуться — и выжил, я снова могу оперировать, и, может быть, это кажется чудом, но если надежда погибла, то ты ничего не почувствуешь, даже когда победишь саму смерть. Это… это не больно. Оно никак, знаете? И я не дам вам достичь его, что бы вы ни говорили. Когда она снова смотрела наверх, то как будто искала его взгляд. — Нет, я вам не верю, — качнувшись вперёд, почти падая, чтобы он тотчас поймал её в полуобъятии. Он опустился вниз и прислонился лбом к её виску. — Почему? — Мы тогда загадали, вы помните? Он улыбнулся ей, сказав единственное — сказав самое главное: — Мы. За окном незаметно темнел летний вечер, и он безотрывно следил за ней, сжав её руку, пока она не задышала ровнее и тише, уснув. Осторожно укрыл одеялом, остался ещё на мгновение, замерев в странном порыве коснуться ладони губами. Сквозь полуоткрытое, чтобы впустить свежий воздух, окно доносились негромкие трели.

***

— Да, Давид Гурамович… Да, я смогу… Я попробую. Правда? Спасибо большое. Я… Да. До свидания. Он наблюдал за ней, не выдавая присутствия, лишь скрестив руки в немом ожидании. Она с утра обложилась бумагами, не прекращая в них рыться. Он должен был идти на смену, но так и не сделал ни шага. — Я знаю, что ты у меня за спиной, Брагин. Хватит дышать мне в затылок. Он фыркнул, найдя радость в том, чтобы быть ею пойманным. — С кем это мы говорили? — в притворном неведении, что опять в тот же миг раскусили. — У нас в отделении полная неразбериха. — Ну да, вместо вас никого не назначили официально, а Пирогов тоже уволился, — он присел к ней на диван, сверля взглядом. Конечно, она намекала на то, что вернётся пусть даже и в кресле, не раз и не два, и, конечно, он знал, что в конце концов она добьётся всего, чего хочет. — Я в этой квартире с ума схожу, — честно призналась, сцепив руки. — И раз уж вы так упрямо хотите быть рядом со мной — будьте там. — Вы же знаете, что это будет непросто, — он даже не спрашивал, ясно предвидя ответ. — У нас в Склифе всё очень неплохо устроено для пациентов с колясками. Главный позвал меня через неделю, мне нужно приехать и поговорить с ним. В конце концов, разве вы думали, что я туда не вернусь? — она встретила его внимательный взгляд будто с вызовом. Он не мог сдержать улыбку, пускай и коснувшуюся только глаз. — Да нет, что вы, я даже и не сомневался. — Тогда решено. И ещё, — голос словно бы утратил твёрдость. — Хочу предложить сделку. — Сделку? — он вскинул бровь. — Да. Я готова вас слушать во всём, я готова быть там, где вы скажете, я могу не возвращаться в Склиф, повременить с этим, если хотите. — Вы только что сами настаивали… — он нахмурился. — Я хочу, чтобы вы сделали мне операцию. Незамедлительно, — договорила она, не дыша. — Вот как. Значит, она ещё втайне надеялась, что в этот самый момент всё получится? Или сказала так от безысходности? «Как я могу быть?» «Но это уже не изменится. Никогда, слышите?» «Просто оставьте меня и живите нормально». «Я в этой квартире с ума схожу…» Он полагал, что она будет ждать после той второй безрезультатной, что больше не спросит, не зная, что есть улучшения, наверняка, но, похоже, принятие собственного состояния только забрезжило на горизонте, а прямо сейчас протекала классическая — и буквальная — стадия торга. В последнее время она стала тише и те бесконтрольные всплески эмоций случались нечасто; она даже не убеждала его уйти и отпустить её, а иногда ему — чистая правда — мерещилось, будто бы наоборот. Но, похоже, пускай она выглядела не в пример лучше, чем неживой бесконечной весной, ей ещё было плохо — всегда было плохо. — Нет, — он невесомо коснулся её колен, зная, что она не чувствует, зная, что смотрит. — Вы знаете мою позицию. Я не позволю Волошину всё повторить. — Я просила тебя, — она резко смела их барьеры — формальность, не больше, — и резко скользнула вперёд. — Не его. Я не буду пытаться творить, что хочу, за твоей спиной, но я уже не могу… Не могу просто ждать. Это невыносимо. — Сейчас ничего не получится, — он не смог скрыть в глазах собственной горечи. — Мы же не боги. Они наклонились друг к другу, практически соприкасаясь плечами, но вот эта тема опять поднялась между ними стеной, вот они отдалялись. Опять. Он отдал бы всё, чтобы она просто верила, но разве можно поверить знакомому, другу ли, кому угодно, когда повис над самой бездной, держась за последний клочок земли, и не способен вдохнуть, но тебя не спасают, тебя умоляют лишь ждать и надеяться? — Прошло три месяца. Сколько ещё, ну скажи мне? Три года? Он только вздохнул, спрятав взгляд. Он не мог ей ответить. Не мог обещать, не уверенный, что это сбудется. Он сам боялся: а вдруг она в этом права? Вдруг и года, и трёх лет не хватит? А вдруг он опять ошибётся, сильнее, серьёзнее, и не спасёт её — только погубит? А вдруг он и правда не должен быть здесь, вдруг ей с ним только хуже? — Я через неделю, нет, завтра поеду в Склиф, — тон враз лишился оттенков любой неуверенности, любой мягкости. — Ни к чему ждать столько времени. Вы отвезёте меня, правда же? Эта новая просьба с подчёркнутым «вы» ощущалась холодной и хлёсткой, как распоряжение, удар наотмашь. Он просто не знал, сколько раз они сюда вернутся. — Конечно, — он резко поднялся. Когда устремился к метро, под ногами запутался не по сезону, но необратимо желтеющий лист.

***

Она вскрикнула. Сон, ненадёжный и хлипкий, слетел так мгновенно, как будто и не наступал. Он сорвался с кровати и пробежал по коридору, споткнувшись, ударившись о стену локтем; успев прокрутить пару-тройку кошмарных сценариев, только расслабленно выдохнул, когда увидел её не поранившейся — просто сжавшейся наполовину. Она не упала и ничего не повредила, но ей что-то снилось: она беспокойно цеплялась за всё, что могла найти, и не могла успокоиться. Он разом понял две вещи. Ей снился Алеников или тот праздник, расколотый смертью; смогла ли она отпустить его, если сейчас это правда был он? Они не говорили об этом с момента аварии, будто решили забыть о её состоянии, близком к предельно разбитому, но одна травма, физическая, никогда не стирала другую. Он должен когда-то поднять эту тему — ещё одно минное поле вдобавок к её операции. Кроме того, он… он должен быть к ней ещё ближе. Прошло-то всего ничего, как она снова вышла, возглавив своё отделение в меру возможностей. Она так и не проснулась, но он испугался, что что-то случилось, и это был собственный глубинный страх: не успеть ничего сделать. Он бы остался здесь, если бы мог, охраняя её сон, далёкий от светлых картин. Она вновь сильно дёрнулась и прикусила губу; он смотрел почти в оцепенении. Сделал шаг будто в тумане, прижался к губами к её волосам, оторвавшись ещё прежде, чем сам почувствовал тень облегчения. Он ничего не хотел с той же силой, чем только обнять её по-настоящему. Сердце как будто сдавило; он толком не знал, отчего. Развернулся и вышел, пока ещё осознавал себя, и, не дойдя назад до своей спальни, прилёг на диване, пытаясь услышать любой лишний шорох. В настигшем неясном сне они вернулись в ту точку, когда он поставил её перед фактом, что будет смотреть за ней и днём, и ночью; когда она, ошеломлённая, даже не сразу нашла, что ответить, а после спросила, в своём ли он, Брагин, уме; когда он постоянно держал её за руку и когда вновь за двоих загадал то, чего не случилось ни той безнадёжной весной, ни бесцветным, стремительно тающим летом. Тоскливый дождь бил по вискам, когда он бесконечно ворочался, будто цепляясь за этот единственный в памяти образ без имени.