Чувства и чувствительность

Через час-другой Павлова выглядела относительно лучше: давление вернулось к норме, к лицу хоть немного вернулся цвет. Она больше не плакала, она как будто в конце концов пришла в себя, о чём Брагин не преминул сообщить всем желавшим отправить её в кому. Всё же добившись согласия понаблюдать за ней, а не рубить сплеча, он сам вдохнул, кое-как успокоившись, и устремился к ней. Снова. Она была их пациенткой с Волошиным, так что он даже имел повод всё это время быть рядом. — Ну что? Как дела? — он вошёл к ней и посмотрел прямо в глаза, чтобы ничего не упустить. Монитор отражал лишь физические показатели, но как было понять, что сейчас у неё на душе? Она встретила взгляд, повернулась к нему со всей честностью, твёрдостью в окрепшем голосе: — Плохо. Мне нужно в первую очередь ходить. И поэтому я вас прошу: сделайте мне как можно быстрее повторную операцию. Ну вот. Начальница уже вернулась к командам и распоряжениям даже отсюда, он мог распознать этот тон, не приемлющий никаких возражений. — Мы сделаем её, — кивнул он ей. — Но только чуть позже. Организм ещё слаб и не готов. Она странно смотрела куда-то вдаль, он не сумел понять, что это значило. Что-то в её виде было не так, но не плохо, уж точно не хуже, чем раньше, а как-то иначе. Она точно о чём-то думала. — Ирина Алексеевна, я сейчас позову к нам Волошина, чтобы мы… — Ой, что-то… Олег Михайлович, извините, я вас перебила, — она как-то заторопилась. Ещё непонятнее. — Можно… — заминка, как будто она сама толком не знала, о чём попросить. — Медсестру? — Зачем? — Больно, — с какой-то натянутой полуулыбкой. А так и не скажешь; он снова и снова смотрел на неё, но терялся в догадках о том, что могло заболеть, потому как в движениях и на лице это ну ничуть не проявлялось. — Зачем медсестру? — он решил разобраться, а не уступить, он не мог поймать мысль, что сейчас происходит. А что-то — он чувствовал — происходило. — Не надо. Здесь же есть я. Ну? Где болит? — встал напротив неё, заглянул ей в глаза с ожиданием. Зелёные глаза выжидательно посмотрели в ответ. И она продолжала молчать — роли будто сменились. Моргнула. — Где болит конкретно? — настаивал он. — Ну что вы будете отвлекаться… — Ну где, где плохо? — он так ничего и не выявил, снова бросил взгляд на монитор, даже заглянул под одеяло. Ответа не было. — Где конкретно? Давление в норме, что? Что болит? Он волновался о ней — ну конечно, но что-то в её поведении не позволяло уйти от неё хоть на миг. Он смотрел и смотрел, всё надеясь найти то, что пряталось и ускользало. Ну что она могла хотеть, чего он не мог дать, что она не могла даже просто озвучить? И как было оставить мысль, что она лишь хотела прогнать его? Спор бы ещё продолжался, но их отвлекли. Ничего необычного — вот почему он выкраивал эти минуты, когда не был занят, и каждый раз к ней возвращался. — Ирина Алексеевна, извините, — в дверях показалась Ирина Фёдоровна. — Николай Юрьевич распорядился собрать всех врачей: массовая травма. Олег Михалыч, сможете остаться? — Я и так здесь, — кивнул он. Во-первых, остался бы без вариантов в любых обстоятельствах, а во-вторых — ему было спокойнее не уходить, он и так был на это настроен. Его пациентка должна была быть на виду, дорогая, упрямая и своенравная, вот как сейчас, он не мог со спокойной душой передать её в руки Волошину и попрощаться. — Хорошо, а где Пирогов? — она снова включила начальственный тон. — Он с бригадой Волошина, отправляет всех на место происшествия. — Держите меня в курсе, — потребовала, дождалась кивка. — Я с ними, — оповестил Брагин. Он как никто должен быть там, поскольку имел опыт, сталкивался с катастрофами прежде всего в Центроспасе; к тому же, поскольку Волошин отправится с ними, оставить Павлову в отделении было как будто бы легче. Брагин не доверял ему, хотя и знал, что причин, кроме спора, насколько ей нужен искусственный сон, на то не было. Ирина Фёдоровна их покинула, и они снова вернулись к прервавшемуся разговору. — Ну что, сестру звать? Может быть, ему только казалось, но мигом забегавший взгляд словно сам за себя говорил, что она торопилась придумать похожий на правду ответ, а проблемы как таковой не было. — Нет, сейчас уже получше. И если он должен был учиться врать, то она сейчас тоже была, положа руку на сердце, плохой актрисой. Но времени докопаться до истины не оставалось: им нужно было выезжать. Он с теплом на неё посмотрел и простился со слабой улыбкой.

***

Спустя кошмар на теплоходе, спустя возвращение и операцию — просто-таки бесконечную смену — он вновь встретил Шейнмана: тот тоже был привлечён, пострадавших сейчас было не сосчитать. — Как у вас, всё нормально? — У нас — и нормально? — пожал тот плечом. — Только снится. Оно не могло быть нормально, в таких катастрофах всегда были смерти, а здесь вообще смерти, травмы, несчастья детей. Ненормально и недопустимо. Он непроизвольно увидел Тамару, как будто та прямо сейчас была здесь, и напомнил себе позвонить ей, когда наконец-то окажется дома. — Как Павлова? — Да тоже ненормально. Она требует повторную операцию. — Рано, — заключил Шейнман без всяких раздумий. А может, его и привлечь к диалогам и увещеваниям, а с него, Брагина, хватит? Вопрос, разумеется, был риторическим. Ирину Алексеевну пора было проведать; ещё этот парень, который её сбил, его тоже нужно было осмотреть. — Так вот и я говорю, рано. — Ладно, пойду я: меня там ждут, — Юрий Михайлович не стал задерживаться, приподняв брови в своей манере, насмешливо-многозначительно. — Девушка? — Да, она самая. С оскольчатым переломом седьмого грудного позвонка. Наша встреча в пятой операционной обещает стать незабываемой. Брагин фыркнул, когда тот в конце концов скрылся из виду. Ну что же, его пациентка — он только надеялся — так же его дожидалась. Когда он её навестил, а затем зашёл к Мальцеву — тот неожиданно твёрдо признался, что не было никакой боли, что он не заметил её из-за грузовика, но и только, — то всё же отправился прочь от болезней, смертей и аварий, не в силах остаться здесь до новой смены. Домой. Там теперь было пусто и тихо — как раз то, что нужно; он помнил последние дни, когда рядом ещё оставалась Марина: она помогала ему восстанавливаться, операция была тяжёлой — но он так давно ничего не мог чувствовать, что не пытался просить её не уходить. Он не знал, что она бы ответила; может быть, тайно ждала или тайно боялась. Добравшись до дома, он в ту же секунду уснул.

***

Звонок вырвал к реальности будто всего через пару минут. Он не сразу открыл глаза, но спустя миг подорвался, едва не упав: в голове не осталось осмысленных слов, он мог только сказать, что предчувствовал, что так случится. Спасибо, что Шейнман увидел, что вспомнил их разговор и позвонил — «так, на всякий пожарный, возможно, ты в курсе». — Не в курсе, естественно, — Брагин пытался очнуться, одеться, узнать всё, что было известно, не рухнуть вниз в этом нахлынувшем хаосе. — Я же был категорически против. — А Павлова, похоже, за, — протянул тот. — Сдаётся мне, это она его уговорила. — Ну зачем эта самодеятельность? — спросил он в пустоту. — Сейчас буду. Спасибо, Юр. — Что бы ты без меня делал? — спросили в ответ, риторически. — Ты мой должник, Брагин. Вот он опять мчался в Склиф, а её оперировали, всё как будто зациклилось в круге кошмара. А в мыслях крутились два крайне похожих, но разных вопроса: что делал бы он без неё — он не знал, не пытался представить; и что ему делать с ней — если нельзя на секунду ослабить контроль, если самоуправство грозит тем, во что сейчас вылилось. И что с ней будет. Удастся ли вопреки всем ожиданиям — или…

***

Он вновь наблюдал за ней — в этот раз через стекло. Её взгляд устремился к нему, беспредельно открытый и кроткий — как будто случившееся было чем-то иным, кроме как её столь безрассудным порывом. Он не отводил глаз, пытаясь послать ей всё неодобрение и вместе с ним всю надежду, поддержку, укор, обещание. Он будет рядом — неважно, захочет ли она опять вот так выкинуть что-нибудь глупое. Она устало закрыла глаза, а Волошин, закончив, поднялся и вышел. — Не надо было делать эту операцию. Рано, — сказал он, коря и себя, что не смог донести это до них обоих. — Я её врач, — возразил Волошин даже несмотря на очевидный провал. — Мы решили это вместе с пациенткой. А что пациентка была не в себе — это сущий пустяк, не ответил он. И что я тоже её врач. Но, может быть, ей и самой нет до этого дела. — А результата нет, — лишь посмотрел на него, а затем на неё. Было больно, и вряд ли он мог это скрыть. — Вижу, — тот ушёл прочь. Когда он обернулся — она продолжала искать его взглядом, но через секунду, заметив ответный, опять отвернулась. У глаз заблестели следы слёз. Он так к ней и не подошёл, не взял за руку и не сказал ей ни слова; тогда как её операция, как следовало ожидать, была катастрофически преждевременной, то с разговорами он, может быть, насовсем опоздал. Опоздал и спасти её, когда случилась авария, опоздал и помешать, когда бывший любовник не раз и не два причинял ей боль. Вот и сейчас — опоздал, чтобы не допустить этой спешки. Теперь было поздно. Он так и остался снаружи, а вскорости снова смотрел на её снимки и искал что-то, что вдруг придало бы сил, стало бы сродни надежде. Надежды на скорое восстановление не было.

***

Как бы то ни было, утром он вновь очутился здесь: пусть между ними повисла несказанность, горечь, но стоило обсудить план — ведь её возвращения в строй не случилось. А значит, ей нужно было привыкать к инвалидному креслу, а значит, ей нужно было постепенно готовиться к выписке. Как-то учиться жить дальше. — Ирина Алексеевна, — начал он после осмотра, который не выявил ничего нового. Она не сразу нашла его взгляд, до сих пор непривычно притихшая даже для себя самой после аварии. — Вам придётся свыкнуться с новыми обстоятельствами. Мы не можем больше рисковать, и ваша следующая операция случится ещё нескоро. — Да, я понимаю, — сказала она почти шёпотом. Руки то падали, то неспокойно взлетали вверх, глаза искали чего-то за гранью пространства. — Олег… — вдруг она позвала его просто по имени. — Я не… Простите меня. Он вздохнул, покачав головой, и привычно поймал её руку. Ну как было хранить обиды? Её ладонь чуть шевельнулась в ответ, и он неощутимо погладил её, просто не находя больше способов как-то вселить веру. — Когда приедет ваш сын? — вскоре заговорил он о чём-то насущном. Ведь у неё не было никого больше, Алеников умер, поэтому… — Что? — она непонимающе дёрнулась. — Вы же сказали ему? Он приедет, не так ли? — ему не понравилась её реакция. — Нет, он не знает, — она подтвердила его опасения. — И не узнает, я не хочу, чтобы он знал. Он там счастлив, — на выдохе. Рука дрожала. — А вы? — очевидно, ответа на это не существовало. — Но кто-то же должен за вами ухаживать. — Есть специальные люди, — она подняла взгляд, опять помутневший от слёз. — Всё в порядке. Я справлюсь. Он ей не ответил — и сам не мог подобрать слов. Он лишь знал, что всё то, что она говорила, — нелепость и чушь. Полный бред. Невозможно хоть сколько-то вынести свою беспомощность перед сразившей болезнью и неполноценностью в пустоте и одиночестве. Нельзя остаться собой, даже если физически тебе помогут. Он переживал онкологию вместе с Мариной, и пусть их не связывало ничего больше. Только кто знает, вернулся бы он сюда, из этой пропасти к жизни — вернулся? Оставив свою пациентку, он всё-таки безостановочно думал о ней на крыльце у центрального входа, пока по-апрельски весеннее небо темнело под тяжестью первой грозы.