Соколиная песня

      Вся Коноха говорила о женитьбе Учихи Мадары. Те, кто видели его в день свадьбы, шептались, что он совсем не был похож на себя: на лице у вечно хмурого главы клана и советника Хокаге периодически мелькала улыбка. Немногие смогли углядеть, что улыбка эта была недоброй, что-то таилось за ней, и почему никто не понимал, почему его невеста была не какой-то важной дамой, брак с которой сулил Конохе или клану Учиха преимуществом или богатством — его женой стала простая корзинщица, которую и знали в деревне всего год.       Многие даже смели сомневаться в искренности чувств Учихи, хотя бы потому что на людях он появлялся с женой, только когда того требовали обычаи и этикет. Кику всегда сопровождала его на всех важных встречах и праздниках, но всё остальное время муж и жена появлялись только порознь. Кто-то говорил, что после женитьбы Мадара стал даже более странным, чем был до того: он ходил задумавшись, нахмурив брови, пустым взглядом озирая улицы. Словом, говорили, что брак не удался и Учиха Мадара жалел о своём решении. Только совсем по-другому выглядела жена Учихи: та почти всегда была весела, никогда никто и слова плохого о её муже не слышал от неё — всё в её облике говорило о том, что она его любит.       Противоречивые ходили слухи, и все сплетники затаились, выжидая, чем кончится эта история, гадали, как отразится неожиданная для всех перемена на Втором человеке в Конохе.       Люди ещё думали, что Учиха Мадара, женившись, забросит своё любимое занятие — соколиную охоту. Он и до того уделял ей мало времени, лишь в самые спокойные для Конохи дни уходя в лес, что окружал деревню, с единственным спутником — соколом, имени которого никто и не знал, так тщательно Учиха оберегал своего любимца от посторонних. На удивление многих сплетников, не успело пройти и месяца, как пара зевак заметили Мадару, направляющегося в лес. На нём, как говорили, была походная одежда, а над головой, радуясь новой забаве, вился сокол, что то и дело издавал воинственный клич.       Соколиная охота была для Учихи способом остаться в одиночестве: слишком людная деревня выматывала любившего тишину Мадару. Он находил в этом способ развеяться, разобраться в мыслях, которые днями не давали ему покоя. Дом, который был единственным местом, где он зачастую мог остаться один, давил своими стенами на сознание, его тишина нагнетала; лес же был совершенно иным местом: там, где ни один человек не мог достать его, Мадара ощущал истинное спокойствие, свежий ветер успокаивал мысли, шорох листвы и пение птиц казались музыкой, по сравнению с голосами людей.       Как только Мадара подошёл к лесу, сокол тут же сел на подставленную руку и принялся ждать приказа хозяина. Мужчина шёл, не спеша, по тропе, вслушивался в то, как ломаются мелкие ветки под его ногами, как шелестят листья от лёгкого дуновения ветра и как кричат дикие птицы. Сокол послушно сидел на его руке, тоже прислушиваясь и присматриваясь, он следил за теми мелкими деталями в каждом звуке и травинке, каких не мог заметить человек, и когда находил нужное взлетал в воздух, бросался в погоню за жертвой. Мадара не мешал соколу делать его дело, следил с любопытством за тем, как птица высматривала добычу, и бросался следом, когда сокол её находил. Учихе оставалось только закончить начатое.       В этот раз сокол поймал зайца и, вцепившись когтями в горло животного, дожидался хозяина, распевая победную песню. Мадара быстро нашёл своего любимца и довольно улыбнулся. Первую дичь он всегда скармливал птице, задабривая её перед настоящей охотой. Мадара сидел на траве, смотря на то, как сокол довольно разрывает плоть своей жертвы и лакомится свежим мясом.       Во время охоты мужчина часто оставался ночевать в лесу, чтобы как можно дольше пробыть в спасительном одиночестве. Сокол был единственным его спутником, но он никогда не доставал пустыми разговорами и надоедливыми просьбами, поэтому компания птицы была Мадаре приятна. Учиха любил подходить тихо, когда сокол садился на какую-то низкую ветку или камень, чтобы передохнуть, и проводить рукой по гладким перьям. Гордая птица не любила, когда её трогают, только Мадаре он это позволял, но никогда не показывал, что ему забава человека нравится. В этот раз сокол неожиданно всполошился, стоило Мадаре дотронуться до его крыла.       — Ну-ну, ты чего? — хриплым от долгого молчания голосом сказал Мадара, когда птица испуганно ударила его крылом. — Неужели не узнал?       Он ещё раз провёл ладонью по перьям сокола, на сей раз тот не возражал, но продолжал смотреть на Мадару с какой-то опаской, подозрением. В тот день зверь вёл себя непривычно нервно: упустил утку, чуть не влетел в ветку и то и дело поглядывал на Мадару, будто мог что-то понять, будто замечал в нём какую-то перемену, присматривался. Птица чуяла его смятение.       Мадара, смотря на взъерошенного сокола, понял это. Зверь ощущал его состояние не хуже, чем сам Мадара видел удары противников своим шаринганом во время боя. Они слишком хорошо друг друга знали, и сокол был одним из немногих, кому Учиха доверял свои тайны: уж птица точно не могла их никому рассказать.       — Тише-тише, — отстраненно сказал он взволнованной птице, а сам задумался о чём-то своём.       Сокол начал успокаиваться и заклацал клювом, говоря, что готов продолжить охоту. Он привычно сел на подставленную руку и, стоило мужчине качнуть ей, взлетел крича какую-то свою охотничью песню. Учиха чуть погодя последовал за птицей.       Вечером Мадара на костре жарил пойманную днём утку. Он никогда не возвращался на одну и ту же поляну, всегда выбирая местом привала новое — весь лес он знал вдоль и поперёк. В этот раз на ночлег Мадара остановился в самой его чаще, куда не заходила ни одна дорога, ведущая в Коноху или из неё — туда шли только звериные тропы и люди там никогда не ходили. Мадара сидел на траве перед небольшим костром, сокол рядом с ним доедал пойманного кролика. Учиха изредка поглядывал на птицу, но почти всё время был погружен в свои мысли.       — Гордец… — внезапно сказал Мадара, смотря на огонь.       Сокол, услышав голос хозяина, повернулся, недоверчиво оглядывая Учиху. Он ждал какого-то приказа, но человек даже не обращал на птицу внимания.       — Правду говорят, таков я есть, — продолжил он как-то задумчиво, угрюмо.       Сокол недовольно крикнул, не разбирая, к нему ли обращается Учиха и зачем. Только в птичьем голосе прозвучало понимание, будто он знал, о чём говорил его спутник. Мадара обернулся к соколу и усмехнулся.       — Ты прав, мы оба с тобой гордецы, — просто сказал он.       Птица в подтверждение его мысли наклонила голову, будто кивая, а потом подняла, гордо выпрямившись над заячьими костями. Клюв, испачканный в чужой крови, блестел, отражая огни костра. Мадаре иногда казалось, что этот сокол понимал его даже лучше, чем подчиненные, только животные повадки и молчаливость выдавали в нём обычную птицу, в остальном сокол был ничем не хуже человека.       — И для чего всё это? — помолчав, сказал Мадара, вновь обращаясь то ли к соколу, то ли к себе самому.       Птица взмахнула крыльями — ответ он не знал. Сам же Мадара повернулся куда-то в сторону, где должна была быть Коноха. В последнее время ему всё казалось, что жизнь в деревне идёт не туда. Решения, которые принимал Хаширама, были слишком мягкими и необдуманными, он шёл на поводу у людей, думал Мадара, и совсем забывал, что людьми нужно управлять, чтобы вышел толк, а не потакать каждому их желанию. Мадара терял своё влияние, потому что его методы вдруг перестали нравиться людям: воины быстро привыкли к мирной жизни, а доброта Хаширамы расслабила их; даже среди Учих нашлись те, кто ставил под сомнение правильность решений главы. А потом Мадара зачем-то решил жениться на бесклановой девице: она однажды утром заявилась в деревню, изнеможенная и слабая, пришла из погибшего от голода и террора других кланов селения. Хаширама слишком просто принял её в Конохе, доверившись, просто потому что когда-то они были уже знакомы. Мадару это решение разозлило: Сенджу даже ни с кем не посоветовался, не удостоверился в том, что девица не шпион, не враг. Она оказалась чем-то неподвластным Учихе, первым знаком того, что власть медленно начала ускользать из его рук, как бы Хаширама не заверял его в том, что доверяет ему всё так же. В общем, Мадара решил заняться этой девицей, но допустил фатальную ошибку: вместо власти он получил ненужную ему привязанность. Он сам, кажется, не до конца понимал, что произошло: Учиха привык просчитывать каждое своё действие, не тратить время на бесполезные вещи, но что-то вдруг изменилось. И это чуял даже сокол: его величественный и всегда уверенный в своих решениях хозяин стал задумчив и хмур.       Кику имела на него какое-то странное влияние, и Мадара не понимал, как позволил этому случиться. Хотя её любви он добился с помощью силы, заключив в гендзюцу, и её воля полностью принадлежала ему, осталось что-то, что не давало Учихе полной власти. В силу своего положения она полностью зависела от Мадары и не могла ему перечить, и всё же было что-то в её образе, что заставляло его поступать иначе, не так, как он привык. Даже если она ничего не просила, Мадара пытался что-то сделать для неё, бесконечно одаривал подарками. Люди думали, он делает это из тщеславия: жена Учихи Мадары должна сиять, она должна быть лучше, выше других, и мужчина сам оправдывал так свои поступки, но крылось за этим и что-то другое, что не давало ему покоя. От чего-то он пытался откупиться.       Мадара настолько ушёл в свои мысли, что не заметил, как сокол поудобнее уселся на ветке низкого дерева и заснул. Уже была глубокая ночь, и Учиха только это заметил. Он хмуро осмотрелся и потушил слабеющий огонь, решив последовать примеру птицы. Мадара думал о том, что скоро грядут перемены, и он впервые не знал, какова его роль в этом балагане.

***

      Пока Мадара был на соколиной охоте, его жена покорно дожидалась дома. Весь день она то и дело поглядывала на створки сёдзи, будто надеясь, что они вот-вот откроются и её муж зайдёт в переднюю. Кику за недолгое время своего замужества привыкла, что Мадара днями решает дела клана и деревни, появляется дома только к ночи, но как долго он будет на охоте, она не знала. Служанка, которая приглядывала за молодой женщиной и помогала Мадаре с хозяйством, смотрела на Кику с сочувствием.       — Госпожа, вам не стоит так ждать, господин может вернуться с охоты и через несколько дней, — сказала она, устав смотреть, как Кику постоянно отвлекалась от своего занятия, чтобы посмотреть на сёдзи.       Она ответила служанке не сразу: Мадара наказал женщине обращаться к его жене не иначе, как к госпоже, но к такому безродная корзинщица не привыкла и не всегда откликалась на него, тем более что часто молодая женщина так сильно уходила в свои мысли, что не замечала ничего вокруг. Только крик ворон в саду мог вывести её из раздумий. Служанка думала, что хозяйка воронья боится.       — Ничего, это я так, — отмахнулась Кику, когда наконец поняла, что обращались к ней.       Служанка послушно терпела. Она была одной из немногих, кто близко знал Мадару до того, как он стал главой клана: женщина уже давно прислуживала его семье, а после смерти всех его братьев и отца с матерью — ему самому. Только сам Мадара привык её не замечать, служанка обычно только убиралась в доме и готовила еду, остальное время она проводила в своей комнате, отделённой от остальной части дома настолько, чтобы она не могла слышать, о чём говорят в передней или хозяйском кабинете. Мадара доверял ей, потому она уже давно доказала свою преданность его семье, но близко к себе всё равно не подпускал. Они никогда не водили даже будничных разговоров, хотя такие и случались у неё с его братом или отцом, Учиха доверял ей только работу по дому, но и ту ограничивал: в кабинет женщина могла заходить только с его же дозволения.       Кику была совершенно другой: будучи простой ремесленницей она и со служанкой обращалась, как с равной себе, только по указу Мадары не смела доверять ей никаких тайн и секретов. И всё же хозяйка иногда обращалась к женщине за советом, не зная, как поступить: служанка прожила с кланом Учиха куда дольше и знала их нравы, традиции намного лучше, чем Кику.       — Вам бы прогуляться, госпожа, — посоветовала служанка.       Кику ничего не ответила на её слова, лишь отвела виновато взгляд и снова склонилась над корзиной, которую плела. Целыми днями она только и занималась корзинами или садом, лишь иногда к ней приходили немногие друзья, чтобы выпить чаю, или звали её на прогулки. Мадара почти не ограничивал круг общения жены, но следил за тем, насколько близка она с теми или иными людьми. Служанка порой удивлялась такому доверию: девушке, которую Учиха знал от силы год, он верил больше, чем ей, служащей в его доме много лет. Ей было невдомек, что Кику просто не могла предать Мадару, поскольку её разум и сердце принадлежали ему.       В ту ночь, пока Мадара где-то в лесу думал о надвигающихся переменах, Кику не могла уснуть. Постель казалась ей непривычно холодной, шорохи то и дело заставляли вздрагивать. Птицы в саду будто назло кричали громче обычного. На утро она снова принялась ждать, попутно занимаясь плетением корзины, и провела бы так целый день, если бы в середине дня за ней не пришла бы Мадока, её верная подруга. На радость служанки, она уговорила Кику покинуть дом и прогуляться по деревне.       Учихи недолго привыкали к тому, что в их районе появился новый житель в лице жены главы клана, но иногда перешёптывались и провожали её странными взглядами, когда она шла по улице. Что Учихам не нравилось — это то, как с гордо поднятой головой рядом с Кику обычно шествовала Сенджу Мадока: она всем своим видом показывала, что дружба с женой Учихи Мадары делает её собственную фигуру важнее. Не многие Сенджу могли похвастаться такой близостью к главе клана, который однажды был их врагами. На самом же деле Мадока никакой власти в чужом клане не имела, как бы ни была близка с Кику: Мадара просто не позволил бы кому-то манипулировать им через жену, да и сама Мадока была не из тех, кто стал бы этим пользоваться. Ей просто льстило, что именно её подруга стала супругой такого важного в деревне человека, к тому же она сама отчасти приложила к этому руку.       — Как так, ушёл на охоту и даже ничего не сказал? — возмутилась Мадока, когда узнала, что Мадара уже больше суток не появлялся дома, оставил её подругу в одиночестве.       Кику что-то тихо ответила про то, что её муж волен делать, что хочет, и она ему не указ, но Мадока и слушать её не стала:       — Оставь, Кику-чан, это всё пустые отговорки! Тебе нужно хоть немного помнить о собственной гордости, — сказала она, кивая своим словам.       Какие-то дети, играющие на улице, увидев дорогое кимоно с гербами на Кику тут же подбежали, чтобы поклониться важной даме, но она лишь отмахнулась и стала закрываться рукавом от стеснения. В Конохе её узнавали всюду: в дорогой одежде ходили немногие дамы в деревне и всех их давно знали в лицо, поэтому, когда кому-то встречалась малознакомая женщина с гербами клана Учиха на кимоно, ни у кого не было сомнения, кто перед ними. Жену Мадары быстро замечали в толпе, но Кику, не привыкшая к такому вниманию, всегда от неловкости прятала лицо за рукавами или веерами, смущенно говоря, что людям не обязательно кланяться ей в ноги. Только никто не смел проявлять подобное неуважение — боялись гнева Мадары. Мадока подобные его решения одобряла и даже хвалила:       — Нечего тебе прибедняться, Кику-чан! — сказала она, когда дети ушли. — Ты должна держать лицо, тебе кланяются — принимай это с гордостью, — наставляла Сенджу подругу.       — К чему все эти формальности? — отвечала Кику смущенно. — Разве я не такая же, как они?       Она считала невежественным, если она, будучи простой корзинщицей, станет корчить из себя важную особу, которой все должны кланяться и прислуживать. Кем бы ни был её муж, Кику оставалась собой, только никто из её окружения этого мнения не разделял.       — Теперь нет! Ты жена Учихи Мадары, ты должна ему соответствовать, — говорила Мадока.       Кику ничего не ответила, лишь отвернулась куда-то в сторону, смотря на воробьёв, которые прыгали по кустам, растущим около чьего-то дома. Вот кем она себя считала в этом спектакле — простым воробьём, слабым и неважным, и даже какая-нибудь синица будет величавее её. Только судьба её почему-то складывалась иначе, а отчего так произошло, Кику не понимала сама. Она вдруг задумалась о чём-то, совсем забылась, лишь где-то на периферии сознания слышала голос Мадоки и даже не заметила, как та остановилась. Только когда подруга дернула её за рукав, Кику обратила внимание сначала на Мадоку, а потом и на того, кто заставил их прервать прогулку.       — Ой, здравствуйте, Мадара-сама! — вежливо поклонилась Сенджу. — А мы здесь как раз с Кику-чан решили прогуляться, она так ждала, когда вы вернётесь, что по-другому заставить её отвлечься было невозможно, — быстро проговорила она.       Сама Кику впала в ступор, она могла только беспомощно смотреть то на Мадоку, которая даже не замечала встревоженного взгляда подруги, то на Мадару, который внезапно возник перед ними. Кику впервые видела его таким: длинные чёрные волосы привычно падали на лицо зловещими тенями, после ночи, проведённой в лесу, но казались ещё более растрепанными, чем обычно, в прядях запутались листья, одежда была помята. Он выглядел воинственно, будто уходил не на охоту, а на битву, такой его вид пугал Кику. На руке Мадары сидел хмурый сокол, который будто рассматривал корзинщицу, приглядывался. Учиха и сам смотрел на свою жену с каким-то странным выражением: он то ли был чем-то недоволен, то ли что-то пытался понять, но, в отличие от Кику, он слушал, о чём говорила Мадока.       — Вот как, — холодно сказал мужчина, когда Сенджу закончила свою речь. Она была также болтлива, как и Хаширама, каждый раз думал он, и также простодушна, — я подумаю над этим, — безучастно добавил он, не сводя взгляда с Кику.       Мадока говорила, что она ждала его всё время, пока он был на охоте, и для него это не было чем-то удивительным: он сам насильно привязал её к себе; только во взгляде Кику, которая всё пыталась отвернуться, но никак не могла, читалось что-то кроме слепого покорства и преданности. Мадара пытался разглядеть, что именно это было. Когда он возвращался в Коноху после соколиной охоты, Учиха даже не думал о своей жене, но заметив, как ему навстречу идёт она в обычном кимоно, что он же ей и подарил, безучастно слушая или даже не слушая болтающую о чём-то подругу, он снова вернулся к тем мыслям, что посетили его прошлым днём. Заметив, как Кику и Мадара молча переглядывались, Мадока решила, что она явно стала лишней в этой игре.       — Мне, наверное, пора. Не буду вам мешать, — сказала она, лукаво улыбаясь.       Улыбка эта предназначалась Кику, но та намёка не поняла и смотрела на подругу с недоумением.       — А как же прогулка? — пискнула Кику, но Мадока быстро отмахнулась:       — Это может подождать! До свидания, Мадара-сама, Кику-чан, — она откланялась обоим и поспешила уйти, пока корзинщица не остановила её.       Кику всё ещё не понимала поведения подруги, смысл разыгранной сцены дошёл только до Мадары, который тихо усмехнулся: все они, Сенджу, такие. Кику провожала уходящую Мадоку встревоженным взглядом.       — Что же это с ней? — прошептала она, когда Сенджу совсем скрылась из виду.       Мадара не предал поведению Мадоки такого значения. Он в целом не считал подругу своей жены какой-то необычайно умной, напротив, Мадока казалась ему самой обычной девицей, он не видел в ней даже угрозы, потому допускал её дружбу с Кику и давал право навещать его жену. Мадока пусть и была шиноби, ей доверяли какие-то дипломатические миссии, когда нужно было занять чьё-то время или отвлечь внимание, потому что она умела забалтывать людей, годилась на роль охранника, но ей не хватало хитрости и ловкости, чтобы стать шпионом или исполнять более тонкую роль. В ней просто не было ничего опасного.       — Раз так, то пойдём домой, — сказал Мадара, игнорируя растерянность жены.       Кику как-то недоверчиво глянула на мужа, но перечить не стала и побрела за ним. Она старалась шагать рядом с Учихой, держаться гордо и уверенно, как ей наказывали, но каждый раз терялась, когда видела, как ей и её мужу кланяются люди вокруг. Даже сокол на руке Мадары был увереннее неё: он смотрел на людей, гордо задрав клюв, будто все эти поклоны и уважительные обращения предназначались ему. Мадара на эти формальности вовсе не обращал внимания, хмурым взглядом провожая тех, кто с ним здоровался, и иногда кивая в ответ. Он только посматривал постоянно на Кику, замечая, как она робеет, стоит кому-то обратиться к ней, как к госпоже.       Какой-то шиноби вдруг подошёл к Учихе и стал торопливо что-то говорить. Мадара, кажется, почти не слушал его, продолжая рассматривать улицу. Лишь когда мужчина закончил говорить, советник Хокаге посмотрел на него.       — Вот как, — пренебрежительно бросил ему в ответ Мадара, скучающим взглядом смерив шиноби.       Кажется, его просьба совсем не впечатляла советника Хокаге, либо он был слишком утомлён, чтобы решать столь мелкие проблемы.       — Что ж, я подумаю об этом, — также высокомерно сказал Учиха, и терпеливо дождался, когда мужчина поклоняется ему и уйдёт.       Кику, про которую в момент разговора, кажется, вовсе забыли, видела, как непродолжительная беседа была её мужу неприятна. С такими просьбами к нему обращались чуть ли не каждый день и каждый раз Мадара вздыхал о том, что эти великие проблемы вовсе никакими проблемами и не были: просто люди часто были слишком глупы, чтобы найти необходимый ответ, и тут же бежали за помощью к нему или, чего лучше, к Хашираме.       У самого птичника Мадара, не оборачиваясь к жене, вдруг сказал:       — Иди домой, я подойду позже.       Тон его голоса не выражал никаких эмоций, и Кику почему-то вздрогнула, на неё недоверчиво посмотрел сокол.       — Хорошо, — тихо ответила она и поклонилась мужу.       Противиться его воли Кику не могла, поэтому она молча побрела в сторону дома, надеясь, что ничего плохого этот жест Мадары не сулил. Он никогда не злился на неё так, как мог злиться на своих подчиненных, но Кику всё равно боялась: когда её муж на что-то гневался, будто всё пространство вокруг него наполнялось этим чувством и распространялось оно на всё, до чего только могло дотянуться. За короткое время их совместной жизни Кику видела Мадару таким всего пару раз, но и их было достаточно, чтобы понять: в эти минуты с ним следует быть осторожнее.       Кику послушно дожидалась Мадару дома, пока он сам возился в птичнике. Несмотря на то, что за всеми ловчими следили сокольники, после охоты Учиха как правило сам проверял помещение, где жил его любимец. Когда птица слетела с его руки и уселась на своё излюбленное место, зверь выжидающе стал смотреть на хозяина, будто ждал каких-то объяснений. Мадара, занятый вознёй с перчатками, сначала не заметил взгляда сокола, но, когда тот нетерпеливо закричал, обратил на него свое внимание.       — До чего умная птица, всё ты понимаешь, — рассмеялся Мадара.       Сокол смотрел на него будто и вправду был человеком и всё понимал. Учиха кинул ему кусок мяса, что был приготовлен сокольником для птиц, тот ловко поймал закуску.       — Она… — коротко выдохнул Мадара, когда сокол вновь уставился на него выжидающим взглядом.       Зверь прокричал что-то на своём птичьем языке, но Мадара уже не смеялся, только провёл привычно рукой по перьям своего верного спутника, задумчиво смотря куда-то мимо него и ушёл.       Когда Мадара вернулся домой, Кику сидела у ирори, безучастно следя за тем, как грелся над огнём чайник. На столе перед ней стоял накрытый обед, служанка привычно ушла к себе, узнав, что хозяин вот-вот явится. По настроению Кику она поняла, что будет лишней, и разговор, который скоро должен произойти, ей слышать не положено. Мадара молча окинул взглядом жену и прошествовал вглубь дома, чтобы для начала сменить одежду. Только после этого он вернулся к ирори и принялся за обед. Кику так же, не произнося ни слова, прислуживала ему за столом, ожидая, когда её муж решит заговорить.       — Ты не должна ничего стесняться доколе ты моя жена, — строго сказал он.       Кику вздрогнула и чуть не уронила чайничек, который в эту минуту держала в руках. Эти слова Мадары прозвучали слишком неожиданно. Только какое-то чудо позволило ей удержать чайник в руках и аккуратно поставить его на стол.       — Я знаю, — привычно тихо ответила Кику, сжав спрятанные за рукавами ладони в кулаки.       — Тогда почему ты позволяешь, чтобы они жалели тебя? — так же строго продолжил Мадара, смотря на жену.       Кику удивленно посмотрела на него. Она не обращала внимания на то, как стали смотреть на неё люди, она вовсе старалась не замечать чужих взглядов, боясь увидеть в них осуждение. Только она не того боялась: никто не таил против неё зла, наоборот, многие сочувствовали невинной девушке, которая попала в лапы тирана, каким они считали Мадару. Масла в огонь подливало то, что супруги редко появлялись на людях вместе, а когда Кику встречали одну, она прятала взгляд и вздрагивала, стоило кому-то обратиться к ней. Отсюда пошли слухи о том, что Мадара свою жену не любит или даже бьёт, совсем запугал бедняжку, что она теперь всех чурается. И без того не особо хорошая репутация Учихи в деревне становилась вовсе скверной.       — Ты теперь часть клана Учиха, тебе следует соответствовать своему положению, — сказал Мадара мягче.       В его зрачках Кику увидела отблеск пламени ирори, который напоминал ей цвет шарингана. Каждый раз, когда она смотрела в его глаза, у неё оставалось всё меньше воли, но все её печали и волнения уходили. В этот раз, стоило тревоге уйти, как Кику почувствовала стекающую по щеке слезу и поспешила убрать её, чтобы Мадара не заметил. После свадьбы её мучали беспричинные слёзы — сознание вспоминало, то, что Кику уже забыла. Слухи, что ходили по деревне, были далеки от правды.       — Не прячь взгляд, ничего не бойся, Учихи так не поступают, — наставлял её Мадара, и она обещалась следовать этому.       Мужчина усмехнулся её робким заверениям. Кику смущённо отвела взгляд: Учихой она всё же себя не считала, она была простой чужачкой, которую вдруг все начали принимать за свою. Прошёл всего год с тех пор, как она появилась в Конохе. Мадара будто не обращал на это внимание, ему было всё равно, кем была Кику до того, он требовал, чтобы люди её уважали, и они, не смея перечить Второму человеку в деревне, подчинялись. Да и к тому же сама Кику в силу своей кротости не вызывала у шиноби и прочих жителей Конохи подозрений и негодования, только сочувствие и жалость.       — Завтра будет собрание клана, ты должна прийти, — как будто между делом сказал Мадара.       Кику эта новость вовсе не обрадовала: до того она была освобождена от этой муки, потому что никаких дел с кланом Учиха не имела, она жила как-то обособленно, будто не принадлежала к нему. Кику даже не видела смысла присутствовать на этих собраниях: она ведь ничего не решает, её воля — это воля Мадары.       — Зачем? — выдавила из себя Кику, испуганно глядя на мужа.       От одной мысли о том, что ей предстоит появиться в месте, где эти собрания проходили, её бросало в дрожь. Храм, специально выстроенный для этого, был похож на святыню и имел для Учих почти такое же значение, Кику казалось, что её появление там станет оскорбительным для настоящих Учих. Каждый, кто туда заходил, делал что-то во благо клана, никого постороннего в храм не допускали, и Кику явно там было не место. Только по району Учих успел пройтись насмешливый шепоток о том, что жена главы, к которой им велено было обращаться не иначе как к госпоже со всем почестями, ни разу не была на собраниях и ничего для клана не делала. Слух этот дошёл и до Мадары, который не мог поставить свой и без того уже шаткий авторитет под сомнение из-за подобной мелочи.       — Ты жена главы клана Учиха, все члены клана обязаны посещать собрания, — спокойно ответил Мадара. — Ты никогда не заслужишь их уважение, если ни разу не появишься там, — добавил он более строго.       Кику прекрасно понимала, что уйти от этой обязанности ей никак не получится, но перспектива встретиться со всем кланом Учиха пугала её. Собрав остатки самообладания, Кику коротко кивнула:       — Как скажете.       Другого ответа Мадара и не ждал. На этом разговор супругов был окончен, мужчина молча покинул жену, намереваясь заняться делами, что ожидали его возвращения с охоты, пока Кику принялась убирать оставленную после обеда посуду и думать о грядущем дне.