Соколиная песня

      Сокол старился и, как всякое животное, чуял свою смерть. Кику замечала перемену в птице: он чем-то напоминал ей Мадару как раз перед тем моментом, когда он ушёл из деревни. Так и в один из дней Кику вдруг заметила, что сокол пропал. Он не отгонял больше ворон в саду, и они по-хозяйски прогуливались по энгаве и двору, будто насмехаясь: теперь защитников у этого дома не осталось. Кику не ждала иного от вольной птицы.       На краю жизни сокол решил проститься с хозяином. Он специально берёг силы, чтобы совершить этот перелёт. Мадара даже не удивился, когда услышал знакомый клёкот у пещеры. Птица была потрёпана, перья сокола давно потеряли свою гладкость и блеск, но это всё ещё был он — Мадара узнал его. Только ни одной знакомой эмоции не было на его лице. Птица замолкла, едва Учиха подошёл к ней: внешне он выглядел точно хозяин, но у двойника был до ужаса тяжелый пронзительный взгляд, какого зверь никогда не видел раньше. Человек с такими глазами вселял только страх.       — Вернулся, друг? — насмешливо спросил Мадара у птицы.       Сокол распушил крылья, не зная, ждать ли ему ласки от протянутой руки или готовиться к нападению. Голос хозяина не внушал доверия. В конце концов, сокол поддался, Мадара его не ударил, хотя и продолжал казаться каким-то чужим.       — Совсем старый стал, — приговаривал Учиха, гладя птицу по перьям.       Он пытался вспомнить, как раньше часто вот так говорил с соколом, как называл его самым понимающим своим знакомым, Мадаре вдруг стал противно: теперь он считал это лишь забавой, развлечением. Он даже почти забыл о том, какого это жить в Конохе, ходить на охоту, иметь жену. Прошлая жизнь осталась где-то внизу, на равнине, а сокол зачем-то пришёл о ней напомнить, растормошить память и ещё раз показать: от привязанности не избавиться. А ведь Мадара почти поверил в то, что смог это сделать.       — Зря ты прилетел, — хрипло сказал он и отвернулся от птицы.       Сокол всё понимал. Он лишь хотел увидеть хозяина, но после стольких лет он просто не был ему нужен. Старая ловчая никому, в общем-то, не была нужна. Сокол испустил тоскливый вопль, отдалённо напоминающий клич, каким обычно оповещал хозяина о пойманной добыче, и взмыл в небо. Мадара смотрел за хромым полётом старого друга с холодным спокойствием.       По всей округе гор разносился крик птицы, которая будто говорила «прощай!», все другие звери замолкли, слушая о чужом горе, но тот, к кому этот вопль был обращен, оставался к прощанию глух. Соколиная песня нисколько не трогала его сердце: от того, кажется, ничего более не осталось. Не дрогнул Мадара и когда сокол поднялся на край скалы, смотря на человека. Учиха смотрел на него своим единственно видящим глазом, но взгляд его был таким же пустым, как и у ослепшего после битвы с Хаширамой.       Сокол посидел на обрыве, собираясь с оставшимися силами, и сорвался вниз — в свой последний полёт. Лишь в миг, когда птица издала свой последний клёкот, Мадара вздрогнул: таким пронзительным, обречённым был голос его давнего друга.       — Что за глупая птица, — проскрипело рядом существо.       Привязанность не стоила того, чтобы из-за неё умирать, Мадара давно убедил себя в этом, но почему-то в этот раз всё было иначе. Сокол был птицей вольной, он зверь, ценящий свою жизнь выше всего, собственноручно поставил в ней точку. Мадара не ответил Зецу, он неподвижным взглядом смотрел вниз, куда должно было упасть тело птицы. Сокол освободился от привязанности, бросившись с обрыва.       Казалось, с каждым годом в Мадаре оставалось всё меньше человеческого, были ли тому виной клетки Хаширамы, которые медленно приживались в его теле, или изгнанничество, в котором тянулась его жизнь. Он выходил к людям, ходил по деревням, но мимолётные знакомства заканчивались, едва начавшись. Большая часть тех людей умирала, узнав, что они встретились с Учихой. Мадара убеждался в том, что способ сокола не был единственным.       Мужчина преследовал лишь одну цель — не дать управлять собой. Он замечал, как Зецу временами слишком много начинал говорить о Кику, пытался играть на привязанности Мадары к ней. Банальный и простой ход не впечатлял Учиху, он был почти уверен, что победил назойливое существо, но не знал, что на самом деле попался в его ловушку.       Спустя двадцать лет — или больше, Мадара не помнил, сколько времени прошло — мужчина вдруг очнулся от какого-то туманного состояния с невыносимым желанием снова увидеть ту, кого он обещал защищать. Мадара пришёл к ужасающей мысли: Кику была последним человеком, кому он говорил это, но он сам же её и бросил, сам же оставил её на растерзание несправедливому миру. Странствуя по свету объявленный мертвецом Мадара твердил себе, что делает всё это во благо, но не замечал, как что-то постоянно ускользало от его взгляда.       Мадара ушёл из пещеры, ничего не сообщив Зецу о своей цели, но пригрозил не следовать за ним.       В тот день, вернувшись вечером домой после прогулки, Кику обнаружила на пороге сложенную записку. Никто писем ей обычно не отправлял, только Мито могла прислать приглашение на чай или прогулку, но те обычно передавала служанка всегда в руки корзинщице. Маленький клочок бумаги сторожили только вороны. Кику забрала записку, но раскрыла, лишь зайдя домой. Ей почему-то показалось, что это должна быть какая-то тайна, а у улицы слишком много глаз, которые пристально следят за каждым её шагом.       Как только Кику раскрыла записку, её руки задрожали. До боли знакомым почерком была написана всего пара строк:       Луна у реки, что нас видала вместе,       Мир озаряет вновь, взойдя на небосвод.       Кику шумно вздохнула и вдруг заплакала, то ли от обиды, то ли от злости. Она решила, что это чья-то злая шутка: кто-то написал ей записку от лица её покойного мужа. После стольких лет! И вместе с тем ей хотелось верить, что каким-то чудом это всё же был он, живой, вопреки всему. Кику вытерла слёзы и спешно сунула записку в собственные бумаги, будто пряча её от кого-то. Хватаясь за призрачную надежду, она решила рискнуть и прийти на встречу.       Мадара или тот, кто им притворялся, не указал в записке ни времени, ни места, но по словам песни Кику рискнула догадаться, что он ждал её у реки и не иначе как ночью, когда никто не смог бы им помешать. Кику шла по тёмным улицам без фонаря, стараясь не вздрагивать от шорохов. Ночь была тихой, даже вода в реке будто совсем застыла, затаив дыхание в преддверии встречи.       Кику внимательно всматривалась в ветви ивы и тростник, пытаясь найти среди них кого-то. Никого на берегу не было, корзинщица чувствовала себя обманутой. Лишь когда она совсем отчаялась, решив, что это все была глупая шутка, рядом раздались тихие шаги, заставив её вздрогнуть.       Кику обернулась на звук и ахнула от изумления: перед ней действительно стоял Мадара. Даже спустя двадцать лет он будто совсем не изменился: тёмные волосы также падали на лицо, закрывая один глаз, ложась на кожу угрюмыми тенями, также гордо он держал спину. Только взгляд его казался непривычно холодным и пустым, по лицу сильнее расползлись морщины, но это всё же был он — Мадара. В этом не могло быть сомнения. Кику изумленно смотрела на него, будто он вовсе не её муж, а сама смерть, что явилась по её душу. Она так и думала: не мог Мадара, двадцать лет как объявленный мертвецом, вдруг появиться живой и невредимый!       — Здравствуй, — хрипло и тихо сказал он.       Кику вздрогнула: голос этот точно принадлежал её мужу.       — Как такое возможно? — с трудом выговорила она.       До этого момента никто из них не пытался приблизиться к другому, медлили. Слишком задержалась их встреча. Лишь после вопроса Кику Мадара вдруг усмехнулся и сделал несколько шагов к ней. Она не противилась, когда он подошёл совсем близко, только смотрела удивлённо-испуганно, ожидая объяснений.       — Ты не веришь, что это я? — спросил он мягко, так, как говорил с ней когда-то давно.       Кику всё сильнее хотелось верить в то, что это правда был её муж, а не кто-то, кто притворялся им.       — Как можно? Столько лет прошло, столько лет вы были мертвы… — ответила она, последняя фраза далась ей тяжело.       Мадара понимающе кивнул. Он почему-то тянул с объяснениями: как рассказать ей, что все это время он был жив? Что знал о том, как она живет, как она горевала, оплакивала его же?       — И всё же это я — из плоти и крови, — сказал Мадара, касаясь рукой её щеки. Кику вздрогнула, но поддалась ласке, так ей хотелось верить во всё происходящее.       — «Существую ли я, или все это лишь наважденье?» — добавил он чуть погодя. Кику шумно вздохнула и взяла его огрубевшую ладонь в свои руки.       — «Что за мука!» — прошептала она.       Кику окончательно сдалась, не желая больше слушать предостережения рассудка: она сдалась, она поддалась соблазну, она поверила. И от неожиданности и невозможности встречи заплакала.       — Я обещал, что мы однажды встретимся, — сказал Мадара, стерев очередную слезу с её лица.       В былые дни он бы обнял её, утешил, но сейчас они были друг другу почти незнакомцами, оттого осторожничали, боясь лишних касаний.       — Только вы вряд ли пришли, чтобы остаться со мной, — горько усмехнулась Кику, наконец справившись с внезапно нахлынувшими чувствами.       Мадара тяжело вздохнул, его взгляд стал ещё угрюмее.       — Ничего, я понимаю. Коноха вряд ли примет предателя-мертвеца, — сказала Кику и отвернулась к реке.       — Ты больше не просишь меня взять тебя с собою, — заметил Мадара отрешённо.       — Теперь я знаю, в этом нет никакого смысла. Там, где вы сейчас, я вам буду только мешаться, — смиренно ответила Кику.       Она с гордостью и честью принимала свою судьбу. Этот тон её голоса удивил Мадару, который запомнил жену слабой, беззащитной, безвольной. Впервые он подумал о том, сколько воды утекло за всё это время, как много изменилось.       — Нет, совсем нет, — поспешил ответить Мадара, не осознавая, кого из них двоих он пытался убедить.       — Вы лжёте, — это был не вопрос, она точно это знала. Они оба знали.       — Я лгу, — выдохнул Мадара.       Они замолчали. Мужчина стал рассматривать ту, что некогда была его женой. В лунном свете она казалась ему такой же, какой была тогда. Только теперь Кику стояла, смотря на реку, с гордо выпрямленной спиной, сложив руки, спрятанные в рукава, на груди, точно важная дама. Сильно отросшие с их прошлой встречи волосы были собраны в низкий хвост белой лентой. Кику обычно вся была одета в белый, как полагалось вдове, но для тайной встречи это было бы слишком приметно: свою скорбь она прятала в одной ленте. Кику казалась холодна, как луна, что освещала берег. В её взгляде Мадара будто заметил глухое безразличие и вместе с тем, он подумал: она ведь пришла. Она не забыла его, помнила. Значит осталось ещё что-то, что связывало их? Привязанность, которую он так старался разрубить, изжить, осталась цела.       — С тех пор, как Хаширама-сан отдал своё место брату, ваше имя лишний раз никто не произносит. Это почти запрет, — зачем-то сказала Кику.       Она пыталась так избавиться от затянувшейся тишины. Даже журчание воды не могло спасти от её тяжести. Вороны, что всегда тревожили Кику по ночам, издевательски молчали.       — Это из-за него ты вернулась в свой прежний дом? — хмурясь, спросил Мадара. Кику обернулась на него. Конечно, Тобирама убил его брата, Мадара до сих пор не простил его. Никогда не простит. Кику понимала его, не обвиняла в ненависти ко Второму Хокаге. Она сама, зная это обстоятельство, недолюбливала его: он был причастен к несчастью её мужа.       — Отчасти, — спокойно ответила Кику. — Тобирама-сама ничего не говорил мне: ни Мито-сан, ни Хаширама-сан ему не позволили бы, но он всегда подозревал меня. Я видела это, — пожала она плечами.       — Глупец! — возмутился Мадара.       Даже теперь, когда он считался погибшим, Тобирама продолжал отравлять жизнь тем, кто был ему дорог. Он победил в этой битве, как сам думал, но продолжал ненавидеть Учих, даже безвинная Кику, пешка в руках судьбы, попала под его горячую руку — ещё одно доказательство неискоренимой ненависти, что поглотила мир шиноби. Ещё одно доказательство того, что Мадара был прав.       — Не вините его. Он не плохой человек, просто защищает то, что любит, — сказала Кику.       Мадара и не заметил, что задумался. Кику смотрела на него снисходительно нежно, потому что за своими мыслями Мадара совсем не заметил, как начал хмуриться и руки непроизвольно сжались в кулаки.       — И ты ещё пытаешься оправдать его! — с упреком ответил Учиха.       Кику смущённо улыбнулась. Её почему-то позабавили его слова. Мадара вдруг подумал, что годы в разлуке сильно изменили её: она больше не боялась его, не робела перед ним. От былой кротости не осталось и следа, только гордость Учихи и аристократичная сдержанность. Отдалённые проблески её природной стеснительности и простоты отличали её жесты и интонации от тех, что были характерны для кукольно-притворных наследниц богатых кланов.       — Один из его любимых учеников — Учиха, клан Тобирама-сама почти не обижает. Даже нашёл Учихам занятие под стать. Вы ведь знаете? — просто спросила Кику, будто они вели будничную беседу, будто годы не разделяли их.       Мадара усмехнулся: звучало слишком хорошо. Всё не могло быть так гладко, как Кику об этом говорила, но она, кажется, считала, что из всех возможных, это был лучший исход.       — Совсем на него не похоже. Он всегда был из тех, кто считал Учих монстрами, — пренебрежительно ответил Мадара, противясь мысли, что Тобирама может быть хорошим правителем.       Он глупец, которого поглотила ненависть. Из-за него началась война с деревней, скрытой в Облаках. Мадара совсем позабыл, что и сам положил начало неприязни между Конохой и деревней, скрытой в Камне.       — Многие говорят так, но Учихи умеют любить и умеют привязываться. Может, даже больше, чем другие, — ответила Кику, слегка улыбаясь.       Она всё ещё любила его. Даже после того, как он предал её, пытался забыть и едва не убил вместе с остальными жителями Конохи, она оставалась ему верна. Кто бы знал, что слабая волей девица вдруг окажется достойнее, чем он сам, глава знатного клана. Мадара впервые за много лет почувствовал себя виноватым. Он и забыл об этом чувстве, только Кику смотрела на него взглядом, в котором нежность перемешалась с тоской. И он знал: эта тоска появилась там из-за него.       — Всю жизнь я пытался защитить тех, кого любил. Я клялся, что больше ни один дорогой мне человек не будет страдать, и ни одного обещания не сдержал, — тихо сказал Мадара, ближе подойдя к ней. — Я не смог никого защитить. Всё это было тщетно.       Ему хотелось прикоснуться к ней, чтобы удостовериться, что это не видение, вызванное усталым рассудком. Учиха уже сам засомневался, что всё происходящее реально.       — «От волнений мирских, не найти, как видно, покоя», — усмехнулась Кику, прикрыв глаза, когда ладони Мадары коснулись её лица.       Мужчина шумно вздохнул.       — Нам впору было забыть все эти стихи, — без упрёка сказал он.       Поэзия когда-то казалась ему чем-то сокровенным, что однажды по ошибке попало на всеобщее обозрение и с тех пор стало использоваться попусту. Он насмехался, когда песни читали светские дамы, томно вздыхая, но сам повторял стихи, оставаясь наедине со своими чувствами — ирония над собственной слабостью. Он нехотя признавал поэзию, потому что для Кику она казалась каким-то тайным языком, который говорил о тех чувствах, которые нельзя было описать словами, о которых нельзя было говорить вслух — настолько они сильны и нежны. Она не знала светской испорченности, для неё стихи сохранили свою первозданную деликатность и сокровенность, ту, которую и ценил когда-то Мадара.       — Вы могли бы остаться со мной и, быть может, узнать счастье, — вдруг заговорила торопливо Кику, взяв ладони Мадары в свои. — Кто знает? Я могла бы родить вам сына, и тогда жизнь стала бы иной. Вдруг всё это было не нужно…       Её руки вдруг показались ему непривычно холодными: будто это она была мертва, а не он. Мадара удивился её словам, но не смог разглядеть их смысл, Кику снова от него отвернулась. Она сама не желала произносить это, но то оказалось выше её воли. Обида вновь возникла в душе.       — И я все эти годы сражался не за то? Какая ирония! — усмехнулся Мадара.       — Судьба жестока, не вы ли меня этому учили? — ответила Кику, посмотрев на него.       Тоскливо зашелестела ива, чьи ветви поддел прохладный ночной ветер. Мадара никак не мог понять, к чему вёл этот разговор. Он, кажется, позабыл, зачем вообще затеял всё это, он ведь уже почти разорвал так мешающую ему привязанность. И вот Кику вновь смотрела на него с тоскливым смирением, волновала в душе забытые чувства.       — И в этом меня упрекает та, чью жизнь я сам же погубил! — пытаясь избавиться от её взгляда, Мадара прижал её к своей груди. — Милое создание, я так перед тобою виноват, — сам от себя не ожидая, признался он.       Шершавые руки нечаянно задевали волосы, но Кику даже и не подумала о случайно взлохмаченной причёске, ей достаточно было чувствовать тепло чужого тела, слышать, как бьётся сердце того, кто, как все думали, уже давно был мёртв. Мадара обманул смерть, а Кику хотелось думать, что она была единственной, кому он доверил свою тайну.       — Я никогда вас не винила в этом, — тихо ответила она, обнимая его.       В её жестах не было никакого стеснения и робости, только холодное спокойствие и, кажется, сожаление. Кику всё ещё любила его. Мадара тоже сожалел, но едва это чувство появлялось, он глушил его мыслью о великой идее, которую ему суждено было свершить. Сила шарингана требовала жертв, Мадара думал, что в этот раз он был милосерден.       — «Так всегда ли была полна скорби и муки эта бренная жизнь»? — отрешённо сказал он, вслушиваясь в безучастное журчание реки.       Даже птицы молчали из уважения к когда-то любившим друг друга.       — Я молилась о вашей душе богине Каннон, — призналась Кику, сдавленно засмеявшись.       Она прекрасно знала: Мадара не верит в богов, но ей казалось, их встреча не меньше, чем дар Каннон: как иначе могло оказаться, что Учиха остался жив? Не над нею ли сжалились сами боги? На удивление Кику, Мадара ничего не ответил на её слова, хотя по едва заметным жестам заметила: ему это явно не льстило.       — Мне нужно было избавиться от привязанности к тебе, чтобы сделать то, что должно, — заговорил вдруг Мадара, Кику не ожидала от него таких откровений, но от тихого серьёзного голоса пробежали мурашки по коже. — Это была моя слабость, ею могли воспользоваться враги. Но я не смог убить тебя, — признался он.       Кику совсем не испугалась мысли, что он мог, он хотел убить её. Она не винила его и в этом. Если того требовала судьба, то Кику готова была сама принести себя в жертву.       — Поэтому вы оставили меня тогда? — голосом полным смирения спросила она.       — Да, только я так и не избавился от привязанности, — выдохнул Мадара.       Не так он представлял эту встречу. Ему казалось, что все эти сентименты уже были забыты, но он несколько ошибся. Была ли тому виной жалость, которую внушал ему взгляд Кику, тяжесть минувших лет или собственная неудача — Мадара не знал, да и не хотел знать. Привязанность тянула его назад, зато он теперь точно знал, что защитит её: он создаст тот самый лучший мир, Вечное Цукуёми воссоздаст всё то, что Мадара не смог сохранить, следуя за наивными мечтами Хаширамы.       Они расстались, когда уже поднимался рассвет. Птицы приветствовали возвращающуюся с берега Кику своими песнями, ожидая рассказа для сплетен. В их балаган врывался надорванный плач кукушки. Кику совсем не заметила, как продрогла ночью у реки. Рядом с Мадарой холод совсем не чувствовался, но теперь, в её полупустом доме, он ощущался непривычно сильно.       С того дня Мадара больше не был собой: идея вечного сна, навеянного мечтами, поглотила его разум, сковала его волю, и он верно следовал за ней, не замечая, как кто-то за его же спиной гнусаво смеётся.       Когда их имена уже были давно забыты, а от маленького дома на краю района Сенджу ничего не осталось, желание Мадары начало сбываться. Спустя много лет он воскрес, он заставил трепетать мир шиноби, он наконец победил Хашираму — он достиг своего триумфа.       Но стоило Мадаре только вкусить победу, свершить задуманное, как всё вдруг снова начало рушиться: всё это время он жил обманом. Мадара снова проиграл. Хаширама снова оказался прав. И освободившись от цепей лжепророчества, древнего обмана, Мадара очутился там, куда до того ему, охваченному тьмой, не было проходу. Он не чувствовал пыльной земли, не чувствовал пронизывающей всё тело боли, но он чувствовал, что был не один.       Когда Мадара открыл глаза, он увидел тёплый взгляд Кику. Его голова покоилась на её коленях, а сама она оказалась ни иссохшей старухой, какой однажды умерла; ни вдовствующей женщиной, которую он встретил у реки, — она была молода и мила, как в те редкие счастливые дни, когда ничего ещё не предвещало беды. По её глазам, в которых остались песчинки безмерной тоски, преследовавшей её всю жизнь, Мадара понял: она всё знала.       — Я ошибся… — тихо проговорил он иссохшим ртом.       — Мы все ошибаемся, — снисходительно улыбнулась Кику.       Её мягкие руки гладили его волосы, будто ничего и не было. Будто они не были мертвы.       — Я не заслужил света, — продолжал Мадара упрямо.       После всего, что произошло, он совсем не понимал, как его жизнь могла закончиться так. Как она снова оказалась рядом. А Кику просто хотела этого, она просто ждала его, верила.       — Вы заслужили покой, — спокойно ответила Кику.       Мадара ничего не произнёс, изнурённое после смерти сознание отказывалось что-либо понимать. Кику не пыталась упрекать его.       — Знаете, а здесь тихо: птицы уже не поют, — сказала она, продолжая улыбаться.