Соколиная песня

      Отряд из северного клана долго не хотели пропускать на воротах: в Конохе никаких послов не ждали, потому что их глава не удосужился уведомить об этом Хокаге, а командир прибывших вёл себя слишком вызывающе, чтобы впечатлить хмурую стражу.       — Да вы хоть знаете, кто мы?! — пререкался мужчина, измазанный пылью дорог.       Облачённых в доспехи Учих и Сенджу фамилия его малоизвестного клана с северной границы страны нисколько не страшила и не вызывала восхищения. Они только между собой ворчали: разве есть такой клан в стране Огня? Шиноби Конохи знали о северных кланах немного, слишком далеко на границе те засели, чтобы Сенджу или Учиха могли волноваться о таких соседях. Говорили только, что они были чрезмерно кровожадны, точно звери. Так говорили и про Учих, но их жестокость сочеталась с благородством, потому что знатный клан умел вести себя на людях, в отличие от северных соседей.       Маленький отряд шиноби создал столько шума, что вмешаться пришлось Тобираме, который после ухода Мадары, стал выполнять большую часть обязанностей Учихи. Сенджу что-то припоминал про то, что один из северных кланов хотел присоединиться к Конохе и Хаширама предлагал им явиться на переговоры, но Хокаге рассчитывал, что те хотя бы додумаются прислать весточку, прежде чем заявиться в деревню. Но он, видимо, переоценил их потенциальных союзников.       Тобирама без особого энтузиазма согласился проводить отряд к брату. Он мог бы отправить с ними кого-то другого, но командир, который успел среди своих бесконечных речей упомянуть, что его имя Кацу, был настолько болтлив и хвастлив, что провожатым мог быть только Тобирама. Он мог рассчитывать на своих подчинённых, их терпение и выдержку, но насколько бы принял такую подмену Кацу, который, кажется, требовал самого лучшего приема, Сенджу не знал. Уж лучше он сам проведёт их до кабинета Хокаге, чем рискнет безопасностью своих подчинённых или, чего хуже, гражданских.       На Хашираму шиноби из северного клана тоже не произвели особого впечатления. Желая быстрее избавиться от их общества, он распорядился найти гостям ночлег и предложил им отдохнуть с дороги, чтобы на завтрашний день провести переговоры в соответствующем антураже.       Когда отряд Кацу вместе с шиноби Конохи скрылись в коридоре, Хаширама тяжело вздохнул и поднялся со своего места, чтобы посмотреть, как те выходят из здания резиденции. Как он и ожидал, Кацу пытался в чем-то убедить подчинённых Хокаге, пока его соратники смеялись, кажется, над формой Сенджу.       — Что ты думаешь об этом, Тобирама? — спросил Хаширама, не оборачиваясь к брату. После ухода Мадары он стал будто спокойнее, серьёзнее.       Тобирама присутствовал при разговоре с отрядом Кацу, несмотря на возражения командира, который не понимал, что «лишний» делает в кабинете Хокаге. Как бы Хаширама не объяснял, какую роль его младший брат играет в деревне, это едва ли смогло убедить Кацу. Решить проблему смогла только настойчивость Хаширамы: они находятся в его деревне, где он, Хокаге, диктует правила.       — Хорошего от них не жди, — нахмурив брови, ответил Тобирама. — Если все они там такие, то от них проблем будет больше, чем пользы, — добавил он.       Хаширама кивнул и обернулся к брату.       — Ты прав, — глухо отозвался Хокаге. — Что ж, посмотрим, что они завтра предложат, — безрадостно сказал он.       После переговоров, случившихся следующим днём, подозрения братьев Сенджу только укрепились: клан Кацу не мог предложить Конохе ничего, кроме рабочих рук, которые не готовы были делать ничего для деревни. В своих речах послы апеллировали только к собственной силе и полезности, но, как удалось выяснить Хашираме, они совсем не понимали значения Конохи и той идеи, которую он с Мадарой однажды вложил в эту деревню. В общем, Хаширама ответил на их просьбу присоединиться к Конохе твердым отказом, но мягко уверил в том, что не прочь будет видеть их клан своими союзниками. Кацу и его товарищей, конечно, такой ответ не устроил. Хаширама дал им несколько дней восстановить силы в Конохе, но после они должны были покинуть деревню — большего Сенджу не мог им предложить.       Кацу не стал терять времени, решив за отведённое время осмотреть деревню. В разгар осени солнце начало терять свой жар, отчего ясные дни сделались идеальны для прогулок. В такой день мужчина, вспомнив про старое знакомство, решил пройтись по Конохе и забрёл на территорию клана Учиха. Все прохожие смотрели на него с подозрением и нескрываемым презрением, потому что Кацу вёл себя высокомерно, будто он сам их глава.       Кику в этот день должна была прогуляться по деревне с Мадокой. Уговорено было встретиться на границе районов Сенджу и Учиха, потому она шла по кварталам клана одна.       После ухода Мадары из деревни, она продолжала носить одежду с гербами Учих, и все соклановцы её мужа признавали корзинщицу за свою, продолжали почтительно кланяться ей и соблюдать формальности в разговоре. Кику никогда об этом не просила, но Мадара однажды наказал им поступать именно так, а после его ухода и речи самой Кику на собрании клана, люди сами зауважали жену бывшего главы. Она готова была жить и трудиться ради клана, а Учихи ценили это. Она даже сама предложила отдавать деньги в общую казну, потому что они были ей не так важны, как уважение клана, принявшего её.       После пропажи мужа многое потеряло для неё смысл. Кику была готова к тому, что её возненавидят, но клан Учиха всегда твёрдо стоял за своих, и, если кто-то смел сказать что-то про бывшего главу или его жену, на сплетника тут же обрушивался гнев какого-нибудь Учихи.       Услышав, как кто-то учтиво поздоровался с проходящей мимо дамой, Кацу заинтересованно обернулся. Он нисколько не удивился, когда увидел Кику: им доводилось раньше встречаться, именно Кацу всегда передавал приказы главы в её поселение. Мужчина с любопытством наблюдал, как его старая знакомая шла по улице, одетая в дорогое, судя по блеску шелка, кимоно. В последний раз он видел её в нищенской бумажной одёже, потому такое преображение заинтересовало его. Кацу усмехнулся появившейся внезапно мысли и поспешил нагнать Кику.       Он буквально выпрыгнул из-за её спины, напугав корзинщицу, которая тут же закрылась рукавом и потянулась рукой к поясу: там, в складках одежды, она прятала кинжал, который ей подарил Мадара. После того, как он ушёл из деревни, Кику практически не расставалась с оружием. Кацу заметил её неаккуратный жест, но не понял его значения; он криво улыбнулся её испугу. Никто за всё время, что Кику жила в Конохе, не смел так подкрадываться к ней. Даже Мадара не позволял себе этого.       — Неужели не узнала? — нахально усмехнулся Кацу, наклонившись ближе к её лицу.       Кику тихо ахнула, опознав в нарушители спокойствия шиноби клана, что заморил голодом её поселение. Она отвернулась, продолжая закрываться от него рукавом, в панике смутно припоминая о том, что его клан ещё давно сообщил Хашираме о намерениях присоединиться к Конохе.       — Что тебе нужно? — спросила Кику, взяв себя в руки. Нужно было скорее закончить этот спектакль, она всё же торопилась на встречу.       — Да так, увидел тебя, решил поздороваться, — лениво протянул Кацу, выпрямившись во весь рост. — Не чужие всё-таки люди, али я не прав?       Кику было противно от одного звучания его голоса. Когда Кацу измывался над кем-то, он начинал гнусавить, и этот призвук добавлял его тону режущую слух насмешливость. Кроме того, Кику прекрасно помнила, какую роль играл Кацу в разорении её дома: он всегда был в рядах первых, кто бросался исполнять наказания, вынесенные главой. Он никогда не знал пощады.       — У меня нет времени, я спешу, — проигнорировала его вопрос Кику, делая вид, будто его слова нисколько её не задели.       Она попыталась обойти шиноби, но он снова встал у неё на пути, не дав сбежать. Кацу едва ли не смеялся с её показного безразличия, потому что знал, что на самом деле Кику боится. Он замечал чужой страх, наверное, не хуже Мадары. Хотя Кацу ему и в подметки не годился, — подумала про себя корзинщица.       — Я смотрю, тебе здесь хорошо живётся, прямо настоящей дамой стала, — ехидничал Кацу. — Это ты хорошо придумала, нечего сказать! Отдаться Учихе, чтобы получить взамен признание, богатство. Я-то думал, ты трусиха наивная, только трястись да плакать умеешь!       Северные кланы не любили Учих, потому что, как им казалось, те отбирали у них все почести: если бы обладателей шарингана не было бы, мечтали они, вся страна Огня боялась бы северян. Только за своей гордостью они совсем забывали, что по силе всегда проигрывали тем, кого так ненавидели.       — Дай пройти! — пискнула Кику, не желая больше слушать его насмешки.       Кацу отступил в сторону, освобождая ей дорогу, и она было обрадовалась, что всё закончилось, но, к её несчастью, шиноби поплёлся за ней следом. Кику искренне жалела, что Мадары не было рядом: он быстро бы прогнал назойливого преследователя. Только Кику была одна и могла надеяться лишь на собственную удачу.       — Неужели не хочешь поговорить со старым другом? — вновь завёлся Кацу, стоило ей сделать всего пару шагов в сторону границы района.       Кику обречённо вздохнула, не зная, как отогнать наглеца. Паника начинала нарастать.       — Мы не друзья, — бросила она. Как бы ни старалась Кику звучать твёрже, её голос скорее вызывал жалость.       — О! — воскликнул Кацу, гадко улыбаясь. — Это твой муж тебя этому научил? За своими дорогими безделушками совсем позабыла, откуда пришла? А ведь он бросил тебя, едва появилась возможность! — тише сказал он.       Кику застыла в ужасе от его слов. Кацу намеренно оскорблял её, она сама это понимала, сама знала, что он врёт — он просто не мог знать правды. Но слишком свежа была рана, чтобы она могла совладать с собой. Кику не могла более обороняться, даже кинжал за поясом был бесполезен. В поисках спасения она стала глазами искать, кто бы мог помочь ей. Как назло, даже птицы обычно шумные и разговорчивые затаились на ветвях голых деревьев. Улица была пустой.       Вдруг совсем рядом зазвучали чужие шаги.       — Кику-чан! Ты задержалась! — радостно воскликнула Мадока, увидев подругу.       Она решила пойти навстречу корзинщице, не дождавшись её в назначенном месте. Заметив рядом с Кику незнакомого мужчину, одетого непривычно для Конохи, Сенджу замолчала. Одного взгляда на подругу ей хватило, чтобы понять всю неприятность разговора, который они вели, прежде чем Мадока пришла. Знакомый герб на кимоно Кацу подтверждал её опасения.       — Кику-чан, кто это? — серьёзно спросила она.       Кацу, как и следовало ожидать, представился сам, но Мадока на его мнимую вежливость не ответила, вспомнив, как Сенджу шептались о послах-недотёпах.       — Пойдём, Кику-чан, нечего тут стоять, — Мадока демонстративно взяла подругу за руку и повела в сторону главных улиц, где они обычно гуляли.       Сенджу даже не взглянула на Кацу, чем задела его гордость, которой тот слишком дорожил, чтобы пропустить такую наглость.       — Позвольте, мы с ней ещё не договорили! — увязался шиноби за ними.       Только Мадока была не из робких, поэтому на его пререкания резко ответила:       — А вам и не нужно! Прощайте!       Она снова развернулась и под руку с Кику пошла прочь, но так просто от Кацу было не отделаться. Корзинщица, знающая заносчивость старого знакомого, хотела было сказать подруге, что та зря грубо обошлась с шиноби, это только сильнее раззадорит его, но не успела произнести и слова, как Кацу снова нагнал их и схватил Кику за плечо. Она вскрикнула от испуга и отдернула руку, Мадока, увидев случившееся, начала злиться.       — Ну уж нет, так просто я тебя не пущу! — рассерженно сказал Кацу, прожигая взглядом Кику.       Она не успела ответить, Мадока, чьи слова шиноби проигнорировал, восприняла случившееся, как личное оскорбление.       — Наглец! Пойди прочь или я позову стражу! — воскликнула гневно Сенджу.       Казалось, Мадока сама готова была пуститься в бой, если бы то потребовалось, но Кику вовремя заметила стражу, что патрулировала улицы. Двое шиноби с гербами клана Учиха на одежде быстро увидели жест корзинщицы, что подзывала их к себе.       — Что-то случилось, госпожа? — обратился один из них к ней. Это оказался тот самый юноша, что заступился за неё на собрании клана.       Второй внимательно следил за словесной перепалкой Мадоки и Кацу. Сенджу уже не удивляла Учих: они часто видели её рядом с Кику, успели запомнить, а вот мужчина с гербом незнакомого им клана вызывал подозрения. Кику коротко указала первому стражнику на шиноби, который преследовал её. Мужчины нахмурились, юноша ступил вперёд, загораживая собой женщин, и заговорил с Кацу.       — Да что же, я не могу говорить с какой-то девкой на улице?! — возмутился он, не дослушав обвинений.       — Кику-сама жена нашего прошлого главы, она такой же член клана, как и мы все. Оскорбляя её, вы оскорбляете всех нас, — твёрдо отвечал юноша. — Она говорит, что вы преследовали её, и если так, то нам придётся задержать вас.       Кацу стал сопротивляться, когда стража подошла к нему ближе и почти схватила за руки.       — Вы хоть знаете, кто я?! — возмущался он.       — Да нам всё равно, — грубо ответил второй стражник, не церемонясь с неудавшимся послом.       — А мы с Мадарой виделись по дороге сюда! Он тебя даже не вспомнил! Ты, кажется, ему надоела! — крикнул задержанный, прежде чем его увели с улицы.       Кику тут же закрылась рукавом, услышав его слова. Мадока поспешила увести её после заверения юноши-стражника о том, что они сами разберутся с арестованным шиноби.       Более Кацу не тревожил ни Кику, ни остальных жителей деревни. Его заключили под стражу, чему не противился Хокаге, который даже, кажется, был рад поводу выдворить чужих шиноби из Конохи. Ни о каком мире между деревней и кланом Кацу более не могло быть и речи: глава Учих, узнав о случившемся, заявил, что такое оскорбление они не собираются прощать. Честь для их клана всегда была превыше всего. Хаширама не стал возражать такому исходу: он уже был согласен на что угодно, лишь бы избавиться от необходимости дальше вести переговоры с этими недотёпами.

***

      Вскоре после встречи с монахом Мадара наконец нашёл то, чего хотел: девятихвостый лис был в его власти. Ещё немного и Коноха затрепещет от его силы, он отплатит миру за всю ту боль, что он пережил. Мадара возвращался в деревню в необычном для него воодушевлении, но в этом едва ли радостном состоянии сокол только сильнее стал его бояться. Птица видела то неладное, что творилось с Учихой, замечал кривую улыбку на его лице, когда мужчина смотрел в ту сторону, где должна была быть Коноха. Сокол будто понимал лучше самого Мадары, что с тем происходило: вместо спасения он нёс разрушение, чтобы достичь желанного покоя и блаженства, нужно было принести в жертвы ни одну жизнь.       Сокол тосковал по прежним дням, когда они с Мадарой ходили охотиться; долгая прогулка по лесам и горам утомляла птицу, привыкшую к тесноте своей клетки и голосам сокольников. Песни, что он кричал в полёте, становились всё печальнее. Другие птицы подпевали ему с той же тоской, только вороны отчего-то смеялись. Мадара за своим помешательством голосов зверей не слышал.       На обратном пути Учихе снова довелось проходить по дороге, что вела к поселениям северных кланов. Сколько дней прошло с тех пор Мадара не знал, да и не думал об этом. Только когда на встречу ему вновь вышел отряд со знакомым командиром, он задумался. Именно в этот день шиноби возвращались после миссии домой. Хаширама оказался не настолько наивным, чтобы пускать первых встречных в Коноху. Взбалмошный шиноби-командир не смог уговорить Хокаге, теперь они возвращались ни с чем. Он отказывался признавать, что это его была вина.       К несчастью, завидев Мадару, Кацу решил выплеснуть обиду на теперь уже отступнике. Он винил Учиху в неудаче, всё-таки это его женой оказалась беглянка из поселения, которое уничтожил клан Кацу. Это ею Коноха когда-то шантажировала северные кланы: кто сделает неугодное ей, грозится навлечь на себя гнев Учих.       Как только отряд Кацу и Мадара сравнялись, шиноби усмехнулся:       — А вы что же, Мадара-сама, решили вернуться? — спросил он. — Неужели соскучились по своей женушке? Девка-то с тех пор похорошела, в шёлковых одеждах расхаживает! Важной дамой стала! — глумился Кацу. — Чего ж вы оставили её, Мадара-сама?       Учиха ещё с первой встречи понял: Кацу остроумием не отличается. Его безызвестный клан в целом был непримечательным и терялся среди других кланов с северных границ, Мадара с трудом мог припомнить их фамилию, но гордости им было не занимать. В своём самомнении они могли сравниться с Учихами, только те были знатным кланом, их боялись и их уважали заслуженно. Клан Кацу не мог похвастаться ничем, кроме животной жестокости.       Мадара мог бы пропустить мимо какую-нибудь обыденную усмешку, только Кацу затронул запретную тему. Заметив, как изменилось лицо Учихи, он сильнее заулыбался.       — Такое добро пропадает! Вы бы хоть дали ей разводную бумагу, прежде чем уйти. Может, наш глава тогда смог приласкать её, а там и Хокаге-сама смиловался бы: такое благородство! Где это видано, чтобы глава клана подбирал брошенное! — ехидничал Кацу.       — Командир, может не стоит? — попытался вмешаться один из его спутников, замечая, как исказилось от гнева лицо Мадары.       Кацу его не услышал, продолжая сыпать колкостями, и от того не заметил, как Учиха вдруг оказался в опасной близости.       В этот раз Мадара уже не желал сдерживаться, в этот раз он был по-настоящему зол. Кацу не ожидал, что Учиха ринется в бой, но всего мгновение — и ударом его отбросило в сторону. Его спутники тут же встали в боевые позиции, то ли желая обороняться, то ли защищая командира от нового удара. Они не разделяли энтузиазма Кацу и Мадару разумно побаивались, потому что слухов об этом человеке не слышал только глухой. К их несчастью, командир отряда успел достаточно разозлить Учиху, чтобы он набросился и на других.       Началась настоящая бойня. Среди тишины залитого солнцем леса вдруг залязгало оружие, на ветках деревьев у дороги стали собираться вороны, ожидая скорую жатву, на верхушке старого дуба примостился сокол и вдруг стал кричать. Это была уже не обычная птичья песня — истошный крик.       Пока шиноби пытались отойти от первых атак, Мадара грозно двинулся в сторону Кацу, который как раз пришёл в себя. Он был убит первым; гримаса ужаса, что застыла на лице покойника, пугала, кажется, не меньше, чем то, что ему довелось увидеть в иллюзии перед смертью. Остальным досталось не меньше, только один вдруг бросил оружие и упал в ноги Мадары, моля о пощаде.       Учиха рассмеялся, глумясь над обречённым:       — Вот как? Что ж, я буду милосердным сегодня, — с насмешкой сказал Мадара.       Он склонился над шиноби, и тот в испуге попятился назад, но Учиха схватил его за ворот одежды, поднимая с земли.       — У меня есть к тебе поручение. Воротись к своему главе и передай: пусть даже не смеет приближаться к этим краям, иначе головы ему не видать, — он говорил тихо, но четко. Шиноби казалось, что голос Мадары звучал в его собственной голове, он сам больше похож был на галлюцинацию, чем на реального человека.       Шиноби согласился выполнить просьбу: всё, что угодно, лишь бы остаться в живых. Даже если его жизнь уже была кончена, потому что единственный выживший в битве в его клане считался трусом и предателем, уж лучше умереть от рук собственного главы, чем Мадары. Едва Учиха заметил, как мужчина закивал ему, отпустил его, и тело шиноби упало на землю, сил держаться на ногах у него не осталось.       Свистнув сокола, Мадара отправился дальше в сторону Конохи. Шиноби смотрел ему вслед, пока Учиха не скрылся из виду, а после наконец стал приходить в себя. Он оглядел дорогу: она теперь была залита кровью его товарищей, под деревом с надломленным от удара стволом сидел Кацу — у него была пробита грудь, кровь залила всю одежду. Тела других беспорядочно лежали вокруг.       — Командир… друзья… — обескровленным ртом прошептал мужчина.       Слёзы вдруг полились из его глаз, разум помутнел, и, хотя битва была окончена и даже чакра Мадары не ощущалась более, страх сковал все его тело. Он передаст послание, обязательно передаст и примет смерть предателя, только позже: он упал без сознания на дороге возле тел товарищей.       В тот день Кику собирала ветки у реки. В журчанье воды она будто услышала вопль сокола, сердце корзинщицы отчего-то сжала тоска. Только через несколько дней она поняла смысл этого знаменья. Тогда в Коноху пришла весть: кто-то напал на отряд Кацу, со дня на день ждали послания от главы его клана. Деревня зашепталась.       — Считайте, что у вас появился доброжелатель, Кику-сама, — усмехнулся неделю спустя новый глава клана Учиха.       На собрании он объявил, что северный клан передумал и больше не будет вести никаких переговоров с Конохой. Они обвиняли Хокаге в смерти своих, именно этого все и ждали: не мог их глава, неотесанный варвар, вот так просто смириться с убийством его людей.       Люди заговорили о том, что это дело рук Учихи Мадары, в слухах можно было услышать и о том, что Хокаге снарядил новый отряд на его поиски, но никаких подтверждений не было. Кику пыталась узнать об этом у Мито, но та молчала или отвечала, что Хаширама ничего не говорил ей. Проверить, лгала ли она, Кику не могла, и потому лишь надеялась, что Мадара, если это действительно был он, подаст какой-то знак.       Только вместо него она лишь чаще стала слышать вороний смех в саду, где наглые птицы днями ворошили опавшие листья, а ночами ловили лунные блики в лужах. Кику прислушивалась к их голосам, стараясь в них найти соколиную песню. Ей всё казалось, что она слышала тоскливый крик птицы.       Не прошло и недели, как Мадара сам дал о себе знать. Только короткой встречи Кику была отнюдь не рада: муж вернулся в Коноху с девятихвостым лисом, грозясь разрушить деревню. Хаширама как Хокаге ринулся защищать своё детище. Старые друзья встретились на поле боя неподалеку от селения, грохот битвы не долетел до Конохи, никто, кажется, о случившемся и не знал. Шиноби были приучены действовать тихо.       Мадара был уверен в своей победе, он нисколько не сомневался в том, что делал, до того самого мига, когда меч Хаширамы не пронзил его грудь. Что-то пошатнулось в его сознании только вместо того, чтобы увидеть свет, Мадара сильнее потянулся за тьмой.       Когда весь мир посчитал его мертвецом, в Коноху пришла весть о том, что глава дикарей объединился с другими северными кланами и собирался идти войной на Коноху. Сбылось то, о чем предупреждал Хашираму друг. В мире шиноби началась новая глава. Кланы долго воевали против других кланов, Хаширама наивно думал, что стоит их объединить и войны закончатся. Только шиноби начали привыкать к миру, как ставки вдруг повысились: теперь воевать собирались уже альянсы из нескольких кланов. Стоит немного подождать и в войну пустятся целые страны.       Мадара знал обо всём, что происходило в мире, обзаведясь шпионом в лице Зецу. Услышав о намечающемся конфликте, Учиха рассмеялся.       — Глупец! Я предупреждал его! — воскликнул Мадара, нервно улыбаясь.       Существо наблюдало за ним, выжидая. Ему нужно было отыскать, как подобраться к Учихе.       Мадара выходил наружу, чтобы проведать своего сокола, который, чуя хозяина, часто сторожил пещеру. Зецу следил за птицей тоже и скоро обнаружил, что та летает в сторону Конохи, кружит над домами в районе клана Учиха и постоянно будто кличет кого-то. Озабоченные близящийся войной шиноби не замечали сокола, какие часто прилетали из гор. Лишь один человек, никогда не участвовавший в войнах, смотрел на кружащуюся в небе птицу с тоской и горечью, едва ли не шепча молитвы о ком-то. Зецу давно приметил этого человека.       — Не опасно ли отпускать его так часто? — аккуратно спросило существо, когда Мадара вышел из пещеры в очередной раз встретить сокола.       Учиха сосредоточенно смотрел за птицей, что клевала свою добычу. Сокол редко мог позволить себе такое в присутствии Зецу: странное, неестественное существо пугало зверя.       — Птицы создания вольные, — ответил безразлично Мадара.       Сейчас он сам был будто птица: безызвестный странник в мире шиноби, которые его когда-то боялись. Он стал для всех призраком, но это давало ему невиданную свободу. Учиха мог более не думать о делах клана, его не сдерживали никакие законы, никто не мог помешать ему.       — Коноха скоро вступит в войну, вы не переживаете о своей жене? — вдруг спросил Зецу тем же аккуратным тоном.       Услышав вопрос, Мадара нахмурил брови. Не нравился ему этот разговор.       — С чего вдруг? — грубо ответил он. — То, что было в Конохе, пусть сгинет вместе с Конохой.       От тона его голоса встрепенулся сокол и заклекотал злостно, будто твердя хозяину о его неправоте. Мадара хмуро взглянул на птицу — та вмиг замолчала.       — Он летает к вашей жене, разве не так?       Мадара понял, к чему тот вел. Зецу пытался использовать былую привязанность в своих целях. Учиха не ответил на вопрос и лишь смерил существо грозным взглядом, снова отпустил птицу в полет и ушёл.       Впредь Мадара стал реже видеться с соколом. Птица чаще оставалась сама по себе, продолжала летать в Коноху, но медленно чахла. Дальние полеты со временем давались ей все тяжелее, пока однажды сокол просто не вернулся. Мадара вышел и просвистел, зовя своего некогда любимца, но на его команду никто не ответил. Лес вокруг оставался неподвижен и глух. Даже птица смогла побороть свою привязанность.       Сокол тяжело приземлился на энгаву большого дома с гербами клана Учиха на стенах. Грохот и следующий за ним вороний крик напугали хозяйку, что плела корзину где-то в комнатах. Это была весна, уже третья весна, которую Кику проживала без мужа. Выйдя на открытую галерею, она не сразу заметила, лежащую на досках пола птицу, только услышав писк откуда-то снизу, она опустила глаза и увидела сокола. Кику ахнула и бросилась к обессиленному зверю, аккуратно подняв его с энгавы. Сокол вопреки своим привычкам не возражал, только что-то тихо клекотал, да так тоскливо, что казалось, будто из глаз его вот-вот польются слёзы. Кику стало жутко.       В тон ему вдруг запела кукушка.       Выхаживать птицу помогала Рэн, которая от брата знала, как обращаться с ловчими, она же подтвердила, что сокол этот тот самый, который принадлежал раньше Мадаре. Где до того была птица, ни Рэн, ни Кику не знали и знать не могли, но сокол, окрепнув, не улетел. Взяв слово с подруги, что та никому не скажет о звере, Кику оставила его у себя.       Сокол, несмотря на видимые улучшения, оставался таким же опечаленным. Служанка про себя отметила, что хозяйка более не была так одинока и безутешна: тоскующая птица вторила её грусти.       — «В священном храме сверкает зеркало кристальной чистоты, — так в памяти моей сверкаешь ты, и в каждом встречном я ищу тебя…» — тихо приговаривала Кику, сидя на энгаве и смотря на сад.       Рукой она гладила перья сокола, что сидел около неё. Он почти совсем забросил полёты и всё время проводил с Кику, слушал, как она читала стихи и тихо вздыхала. Сокол клекотал в ответ, будто соглашаясь с её словами. Как он чувствовал когда-то изменения в Мадаре, так он понимал тоску Кику.