Лечащий врач

      Проблемой Кащей действительно оказался не маленькой.       Теперь острым предупреждением ему служило не отсиживаться в приемной и копаться в одинаковых карточках, а носиться за персонально выделенным пациентом, от которого наглости было больше, чем от самого Суворова.       Только Вова было порывался к поступившим без сознания, жестоко покалеченым недужным, — количество которых в последнее время, к слову, значительно увеличилось, — как его тут же буквально выпихвали из операционной, прямым текстом говоря: «Теперь это больше не твое рабочее место», а затем жестоко посылали на проклятый третий этаж в одиночную палату.       Кащей же таким обилием чужого внимания нагло пользовался. С чувством дела жаловался то на прихватившую резко спину, то на легкое головокружение, то на душащую нехватку никотина в легких. Справлялся получше всяких тревожных бабулек, да даже к тем Володя был бы рад вернуться, только дайте шанс. На все всплывающие нюансы добродушно кивал, записывал синей ручкой в личное дело и прописывал кучу бесполезных витаминов.       Справедливости ради, на наличие чего-то по настоящему серьезного Кащея он осмотрел в тот же день. Еле сдержал себя, чтобы не налететь с кулаками, когда на просьбу снять майку очень глупо и не к месту посыпались пошлые шутки. Под марлевым бинтом было два закрытых передних перелома ребра. Никаких осложнений, даже никаких обломков — гарантируемая реабилитация за ближайшие недели две, максимум три. Из симптомов только ноющая боль при резких движениях и трудности с дыханием, которое становилось поверхностным и при вдохах-выдохах вызывало болезненные ощущения (Курить сигареты одну за другой, Кащею это, почему-то, совсем не мешало). Резанная рана на колене, о чудо, тоже без заражения или обильного кровотечения. Сухожилия не были задеты, даже кость не тронута, будто нападающие вообще не пытались нанести серьезный ущерб.       Разве что, в висок пуля действительно была запущена. Суворов долго крутил его дурную голову, два дня подряд таскал на всякие рентгены и компьютерные томографии, но заветного бананчика так и не нашел. Будто выстрелили и вовсе без него, оставляя только визуальную рану и никаких последствий внутри. В любом случае, это было сплошным большим плюсом, ведь и без того чудаковатый Кащей не рисковал остаться совсем без мозга до конца своих дней.       Разукрашенное разного рода синяками, рассечениями и ссадинами лицо тоже прошло спиртовую обработку, и никаких рисков к жизни пациента не прилагало.       Сложилось все совсем подстать тому, чтобы несчастный Вова пускай и бегал с ним по всей больнице, но хотя бы продолжалось это не больше заветных трех недель. Почему-то даже с людьми совсем без шансов на спокойное восстановление без осложнений, ему доводилось так носиться намного, намного меньше.       Заданием со звездочкой так вообще оказалось найти его медицинскую карточку. Обычно проблемой это было только для тех, кто лежал в состоянии овоща, за кем не приходили родственники и кого ну никак не могли опознать. Тут же, дело совсем обратное — Кащей точно помнил свое имя фамилию отчество и полную дату рождения, но почему-то упорно отказывался этот базовый набор данных озвучивать. Отнекивался, представляясь то Богданом — Суворов, бля, пол города на уши поднял, чтобы всех таких Богданов найти, — то совсем неправдоподобными именами из ряда Пуха, Ленин, Евлампий.       Когда спустя мучительную неделю поисков по всем районным больницам, наконец, заветная карточка, по понятным причинам очень тонкая и совсем как новая, попала Вове в руки — он держал ее как самый дорогой в мире раритет. Аккуратным, каллиграфическим почерком выведенное «Павел» тут же поставило все на свои места.       С ней же впервые по своему искреннему желанию Володя посетил чужую палату, и чтобы хоть как-то оправдать потраченное время, над Кащеем поржал: — Павел Карачунов, пиздец, — заключительно выдал Суворов сквозь смех, под прожигающим взглядом визави, — Это звучит… Я даже не знаю. — А Суворов Вовка-морковка, вскопал нам грядку ловко — нормально? — Солидно. Мне нравится. — Тогда с тебя морковка.       Быть честным, все эти поиски и правда того стоили. Володя не знал имени Кащея раньше, и если честно, как-то и не задумывался о том, что у него оно в принципе есть. Все как-то его «Кащей», да «Кащей», а по настоящему звать и не приходилось.       В целом, компания авторитета Универсама перестала быть такой уж и раздражающей спустя время. В те редкие моменты, когда они не собачились и напряженно не молчали, Кащей, как и раньше, без умолку о чем-то болтал. О зоне, о погоде, об излюбленном алкоголе — только тему дай, да свободные уши погреть.       Так Вова узнал, что вообще с улицей после его ухода стало: принципов, которых они еще в скорлупе держались, почти не осталось. Улица очерствела еще больше, и теперь плевать было, с девушкой ты идешь или с мамой — били кулаками и ногами, не стремались даже толпой на одного лежачего пойти. Это открытие было не то, чтобы совсем удивительным, скорее разочаровало в термине пацанства окончательно.       Рутинная работа превратилась в еще более серую рутину, в ходе которой Суворов приходя в больницу проведывал Кащея, разбирался с накопившимися бумагами, осматривал кого-то еще и неизменно каждый час ссылался в эту чертову палату. Пытался-ли директор так от него избавиться, или искренне дорожил Кащеем, как золотом, он не знал.       Но зато отлично знал, что раз выпадает такая возможность принудительного отпуска, противиться и пытаться отказаться будет бессмысленно. Впервые за последние годы он скуривал по несколько сигарет за раз, — упрямому Кащею все же сдался, когда тот предложение бегать каждый раз от палаты до улицы категорично не оценил, — вел какие-то глупые разговоры и ни о чем толком не задумывался. Больше никаких навязчивых мыслей про чью-то болячку, никаких следственных доводов про то, как вылечить рак у всех и разом сразу, и даже ни секунды за день не провести за разбиранием карточек в приемной. Кащей говорил, что Вовой он теперь очень гордится — это удручало и радовало одновременно.       Время они коротали по всякому: в основном, конечно, разговаривая о том о сем. Пару раз мастерили из богатого запаса сигаретный домик, а в один день Суворов заметил на полке в Универмаге у дома карты, и как-то даже не задумываясь, купил. — Да ты, бля, жульничаешь! — Вова ударился головой о ладони, поставленных на локти рук, закрыл глаза и нахмурился, — Я уже пятый раз проигрываю, такого просто не может быть. — Шестой, вообще-то, — подняв указательный палец в воздух, с довольным видом заявил Кащей, — Ну, что я поделаю, пилюлькин, если ты уколы ставить умеешь, а играть — нет.       Володя поднял голову, закрывая лицо ладонями и смотря снизу вверх сквозь пальцы. Они очень уютно расселись на незаправленной кровати, Кащей — сидел полулежа, опираясь о подложенную под спину подушку, свесив ноги вниз и, как обычно, курил. В качестве пепельницы использовали красивый, граненый стакан с искусно вырезанными узорами на металлическом подстаканнике. Суворов же уселся по турецки, уперевшись сначала руками по обе стороны от себя, а затем тоже прилег, подпирая корпус локтями. В отличии от Кащея, Вова очень напряженно следил за игрой с первых рядов.       И все равно проебывал. — Я сейчас тебе укол поставлю, — угрожающе глянул исподлобья, заявляя совсем не шуточно, — Дай я теперь раздавать буду, ты по любому себе подмешиваешь там по тихому. — Не, родной, так не интересно. Ты давай сначала играть сходи научись, а потом посмотрим, — он ловким движением руки собрал все карты вместе, потасовал и вальяжно разложил в одну полосу на мастрасе, — Ты как слепой котенок играешь. Я тебе королей скидываю, а ты подбирать давай быстрее, даже не видя, что у меня одна семерка осталась. — Ну вот, точно аферист. Если заднюю даешь, значит, все-таки подмешиваешь? — Коть, ты меня на слабо не бери, не подействует, — он весело рассмеялся, когда Вова нахмурился на очередное нелепое прозвище, — Давай лучше я те погадаю на картах. Может, хоть тут бедолаге подфартит.       Вова удивленно поднял брови, когда Кащей зажав сигарету в губах, начал перемешивать карты с важным видом. — А ты умеешь? — Конечно нет, просто лапшу тебе на уши вешаю, — наклонившись поближе с хитрой улыбкой, он кончиками холодных пальцев провел от завитка до углубления за ухом, совсем невесомо, но Вову аж передернуло. Еще немного подтасовал карты, а затем перевернул их к Суворову рубашками, взялся за торцы и раздвинул колоду, — Ну что за тупые вопросы, Вов. Конечно умею, че там не уметь то. Давай, это. Загадывай желание какое-нибудь и выбирай карту.       Володя скептично смерил карты взглядом, задумался. И почти открыл рот, чтобы озвучить. — Не-не-не, про себя. Не знаешь что-ли? Если вслух скажешь, не сбудется.       Суворов на это поджал губы, дергая усами, и вторив свое желание уже мысленно, потянулся за картой. — Опа! Черви, нихуево, — Вове знание масти ничего не дало, а потому он снова посмотрел на Кащея, ожидая вердикта своим хотелкам, — Желание сбудется, но тебе лучше подумать, надо оно тебе или нет.       Теперь Володя точно убедился: гадание на картах — хуйня, ведь предсказание совсем не состыковывалось с реальностью.       Однако сидя в симпатичном ресторане «Нарат» на Лебяжьем, так еще и с Наташей, усердно высматривающей что-то в меню, вмиг передумал.       Сводить девушку в ресторан уже казалось чем-то на порядок выше, чем просто посидеть на скучной мелодраме в кино, еще с первых пяти минут которой хотелось устроиться поудобнее и заснуть, или в такой-же скучной библиотеке в абсолютно гробовой тишине. Ну, ничего, главное что Наташе все нравилось. — Так. Я буду, вот, салат, — она положила свое меню на стол, пододвигая его поближе к Вове и тыкая пальцем на какой-то невзрачный салатик. — Ну, душа моя, не так надо. Выбирай что хочешь, сегодня я все оплачу, — Суворов добродушно улыбнулся и криво подмигнул. Наташа посмотрела с недоверием сначала в чужие глаза, а затем снова на меню.       Про то, что в кармане куртки были последние двадцать рублей до конца этого месяца, — а месяц только начинался, — он решил умолчать. В этот раз зарплата вообще какой-то мизерной вышла. Десять рублей с него уже привычно вычли с самого начала за какую-то выходку, какую он даже не вспомнит. Затем — еще пять, за то, что чуть не утопил чью-то карточку в раковине, пока пытался отмудохать Кащея подушкой за неудачную шутку.        Итого из стабильных пятидесяти рублей отметалось пятнадцать, а это, между прочим, ежедневный ужин в ресторане для прекрасной Наташи. Ну, или по плану два через два, смотря куда они будут ходить. — Ладно. Тогда еще, вот, мороженое, — поймав на себе взгляд с невербальным «Наташ, это, блин, всмысле только мороженное?», она поспешно продолжила, — И бутерброд с черной икрой. Ну, и еще напиток из виноградного варенья с медом.       «То-то же» — подумал Вова, и подозвав к себе официанта, вторил Наташин заказ, добавляя к нему свой шашлык и коньяк «Москва».       Когда учтивый юноша все записал в блокнотик и поспешно удалился, повисла тишина. Суворов решил поделиться наболевшим: — Мне уже так этот Кащей надоел, — подпер поднятым вверх кулаком щеку, засматриваясь на аккуратные, распущенные кудряшки.       Наташа замялась, вспоминая походу, кто вообще такой Кащей. — А что он? Вроде не буйный. По крайней мере, в этиловом спирте яблоки не купает.       Вова помнил эту ситуацию — Наташа сама, ведомая тогда шоковым состоянием, на перерыве поделилась. Про то, как какой-то дед взбредил про проклятую яблочную ферму, собрал со всех соседей по красному фрукту, сложил их все в какой-то тазик и залил этиловым спиртом, который Наташа на минуту оставила в палате, пока ходила за компрессами.       Вернулась, значит, а там дедуля над яблоками пляшет, хороводы непонятные водит. Заприметив медсестру еще и, ничем не смутившись, попросил спичек, чтобы обряд завершить. Яблочный спас какой-то, ей богу. — Ну, таким, может, и не занимается, но все равно. Неприятный тип. Шутит по тупому постоянно и меня всякими противными прозвищами называет. — Володь, ну прямо вылитый ты, — она хихикнула, прикрыв рот рукой, и по заговорчески улыбнулась, — Наверное, тоже влюбился?       Владимир задумался на мгновение, а затем укоризненно покосился на горячо любимую, но порой очень не понимающую его душевные трагедии, медсестру. — Даже если так, мое сердце все равно будет отдано одной только тебе, — Суворов состроил невинное личико и скрестил руки на месте чуть левее середины груди. На это Наташа только закатила глаза и снова рассмеялась.       Ресторан свои рейтинги действительно оправдывал, или же так тому саккомпанировала жизнь на перекусах и дешевой столовской еде в тяжелые годы. Качественный коньяк — так воообще Вовина слабость! Да и Наташа казалась вполне себе довольной. Суворов успел тысячу раз зависнуть, глядя на то, как девушка ловко орудует приборами, аккуратно скручивает листья салата и всячески показывает стопроцентное знание идеальных манер.       Трапезу они продолжили под ненавязчивые разговоры о насущном и будничном, в основном ничего такого серьезного не обсуждая. Володя даже не шутил по тупому и не разбрасывался всякими «душеньками» и «любимыми», просто как-то стремно от Наташиной аналогии стало.       На следующий день Кащей уже должен был оформлять свою выписку.       Володя привычно навестил его с утра, стрельнул импортную сигарету и за даром покурил. Ничего, с него не убудет, за такие-то Вовины старания можно и потерпеть.       Прошло уже три недели и осознание того, что время летит как-то неосязаемо быстро, пугало. А еще, как бы Суворов ни хотел признаваться в этом сам себе, — расставаться с распетым товарищем ему не хотелось, несмотря на то, что он бесил его каждый божий день. Они все же нашли общий язык. Иначе бы не торчали с утра до вечера в пропахшей никотином палате и не занимались бы чем-то совершенно бессмысленным, просто наслаждаясь моментом.       Житействовали тут, как на курорте. Точнее, как на курорте было только Кащею. Ему, кажется, больница вообще пиздец понравилась. Он наслаждался столовской едой, — ни от чего вообще нос не воротил, в отличие от некоторых, — ходил себе на массажи, пил кислородные коктейли и курил по расписанию каждую свободную секунду. Даже грустно как-то стало от понимания, что сейчас разойдутся они каждый своей дорогой, и встретятся, дай бог, лет эдак через десять на улице, совсем другими людьми.       Когда он от желания со всем пафосом утереть Кащею нос и гордо уйти перешел к навязчивой мысли остаться вместе на подольше, не понимал.       В любом случае, уже спустя час Павел Карачунов вежливо беседовал с медперсоналом в приемной. Отдал за ненадобностью туда же свою бесполезную карточку, и подошел к наблюдающему за всем этим, Вове. — Ну все, спасибо, товарищ Айболит! Вылечили меня на всю жизнь вперед. Пойду теперь отмечу это счастливое событие стопочкой водяры.       Кащей лениво потянулся, упер руки в боки и снова многообещающе улыбнулся. Выглядел он сейчас совсем румяным, довольным и здоровым, в отличии от того бледного и еще контрастно тихого доходяги. — Отлично, тебя из больницы выписывают, а ты уже пить, — Суворов закатил глаза. — Конечно, надо же мне как-то твою компанию переваривать, — он потопал ногой, посмотрел по сторонам и нашел взглядом настенные часы. Приблизившись, уложил ладони Володе на плечи. Сначала по ним похлопал, а затем пригладил, будто пытаясь солидно расправить, — Лады, давай, бывай. Если че-то нужно будет, я тебе птичкой через Маратика передам. Ты только не динамь, как когда пацаны тебе поэмы на фронт слали.       Вова подумал, — ага, щас, конечно, ответит он.       Но на то, что птичка все-таки в один день к нему прилетит, слепо надеялся.       Теперь на работе все стало совсем как раньше. Привычная беготня с самого утра по всем накиданным пациентам, заполнение бумаг, обед, ряд операций и перерыв на кофе с Наташей. Из всего разнообразия радовало теперь только последнее.       Владимир и сам себя не понимал, чего хочет и чего ему так упрямо в мирной жизни не хватает. Казалось бы: вот она, та самая текущая рутина, о которой ты так давно мечтал. Но что-то все равно было не так. Все было не так.       И то, что он в каком-то непонятном порыве звонил Марату после работы стабильно раз в два дня, тоже было не так. От чего-то такой предвиденный расход с Кащеем казался неправильным, заставлял думать об этом злоебучем бандите каждый вечер, прикидывать, как там у них в Универсаме идут дела. Вот, вроде, и ничего их не связывает, вроде вообще все равно должно быть — но думает ведь все-таки. Интересуется, на улице озирается с подозрением. За прошедшие три недели он даже не узнал, кто его так отмудохал.       Тревожное состояние сначала подхватил младший, походу реально задумавшийся о том, что с Универсамом дела идут как-то не так. Затем — и Наташа, которой он каждую короткую встречу, вечерами в конце рабочего дня, своей кислой миной и пассивно-скучающими ответами напоминал, что все-таки чего-то от жизни ему не хватает. Она сначала смеялась со всего этого, но потом, как чувственная душа, поймала настрой.       Они откисали на приставленных друг к другу каталках в коридоре, Наташа — оставалась сегодня дежурить в ночь, а Суворов учтиво составил ей компанию. В обязанности хирурга это, конечно же, не входило, но всяко лучше чем бесцельно тухнуть дома. Тут же — еще и компания чудесной девушки.       В последние пару дней их отношения перешли на новый уровень, по крайней мере, Наташа больше не пыталась придушить его злым взглядом за очередной душевный подкат. Прониклась как-то еще больше, даже банку варенья, которую передала Диляра недавно, приняла! Очень многообещающе. А Вова только этому, дурак, и рад. — Ну, если твой Маратик с ним знаком, попробуй на прямую спросить, что там с этим Кащеем, — она ободряюще погладила по голове, которую Вова, оправдываясь глубоким душевным порывом, положил ей на колени, распластавшись на койке как на самой удобной кровати, — Все хорошо будет, Вов, он не маленький же. Еще и авторитет, или как их там. Справится.       Но Маратик, по итогу, так и не понадобился.        Тем же вечером Кащей появился на пороге больницы сам.       Непривычно тихий, но с такой же разукрашенной мордой, сломанной челюстью и на шатающихся ногах. От него за километр несло перегаром, но по путхшим глазам было видно — в голове ни капли алкоголя.       Вова не знал как ему на такое вообще реагировать. Вовремя он, конечно, согласился взять неоплачиваемые часы на работе, а еще очень вовремя отправил Наташу проверять всю больницу на отсутствие буйных и соблюдение комендантского часа, сам в это время остался в приемной, тихим шуршанием бумажек делая вид активной рабочей деятельности.       Но когда увидел Кащея сразу же подскочил на ноги, подлетел, усаживая на скамейку и сдерживая себя от того, чтобы прописать вместо медикаментов еще одну порцию в фанеру, просто чтобы не повторял таких фантасмагорий снова. А тому на чужой озлобленный взгляд хоть бы хны, только улыбнулся, как последняя пьянь, и продолжил драматично молчать. «Точно сломана» — подумал Суворов, ведь при другом раскладе Кащея было бы не заткнуть.       Осторожно, будто боясь спугнуть, Вова коснулся костяшками пальцев скулы, провел сверху вниз до подбородка. Повторил действие в обратном порядке, затем снова и снова. В сумраке ночи, с одной только теплой лампой в другой части помещения и голубоватым лунным светом, выглядело это все как в самой слащавой романтике, просто пиздец. Реакция в ответ никакущая: Кащей потупил взгляд в пол, как будто вообще с завязанными котомкой мыслями на палке, ушел в другую вселенную.       Володя покрутился по сторонам, кажется, пытаясь понять, что ему дороже — непыльная работенка на приемнике или возиться с проблемным посетителем. Выбор был очевиден.       Пока они шли плечом к плечу до проклятого третьего этажа, Кащей пытался всеми силами сделать вид, что ходить сам уже не умеет: наваливался на бедного Вову всем весом, хватался руками за халат и уютненько тыкался лбом в висок. Хирург — работа пыльная и шебутная, для такой терпение просто металлическое нужно. Вот и у Суворова оно было, почти стальное, очень вовремя.       Усаживая на голую койку той же комнаты, которая какой-то аномалией до сих пор в больнице пустовала, Володя, наконец, успокоился. Живой. Вот он, сидит полулежа и кривит довольную рожу, сигарету попросить думает, информация стопроцентная. Когда Владимир поджигает одну, неплотно затягивается и протягивает к чужому лицу — видит в глазах вселенское удовольствие и радости выше крыши, ну точно все мысли об этом были. И все равно в моменте на всевозможные осложнения с челюстью, после одной такой никотиновой палочки, с этим потом разберутся, как-нибудь.       Все это время они пиздец как неловко молчат. Кащею со сломанной челюстью говорить трудновато по физическим причинам, а Вове, с чемоданом неясных самому себе эмоций, по моральным. А потому эту звенящую тишину нарушают только тихие шорохи, когда табачная трубочка передается из рук в руки.       Суворов, помявшись с ноги на ногу, все-таки ловко прыгает рядом и садится прислоняясь к стене, скрестив руки на груди. Сверлит взглядом чужой затылок, и все думает, как задать сто и один вопрос, на которые ответом могло быть только «да» или «нет», однако суть всего инцидента они отразили бы лучшим образом. Но с этим не торопится. Первым подать намек на разговор все же решается, что не иронично, Кащей. Поворачивает голову и только было открывает рот, как поверх губ ложится ладонь. — Тихо. Будешь пиздеть — все зубы выпадут, — несерьезная угроза звучит, кажется, очень убедительно, и Кащей тут же повиновался, закрыл рот как рыба, и отвернулся.       Наташа, скорее всего, такого дезертирства с рабочего места ему не простит, а потому по-хорошему было бы вернуться обратно сию же минуту. Найти карточку-потеряшку, заполнить все как надо, принести из кастелянной чистые простыни и все остальное оставить до следующего утра. Суворов решает так и сделать, вот только игнорируя все пункты кроме последнего.       Отказывается от протянутой сигареты и спускается на пол под непонимающим взглядом. — Это… Завтра с тобой разберусь, не окочуришься же до утра, да? — поправляет манжеты рубашки и улавливает тихий смешок, а за ним — такой же неициативный кивок, — Если спросят, скажи, что тебя пока не успели оформить.        Голос звучит тихо и почти умоляюще — «Не сделай себе еще хуже».       Кащей тянет дым и снова кивает. Пытается что-то сказать, но под хмурым взглядом снова вовремя себя одергивает. Заместо этого артистично бьет себя кулаком в грудь, ладонью разрезает воздух в направлении ото лба, по военному принимает приказ. Послушный такой, бля, ахуеть можно.       Вова поспешил обратно — в приемную, игнорируя иррациональное желание остаться и никуда не идти. В больнице с наступлением темноты становилось как-то совсем по мертвенному тихо, но все же привычно уютно, с гудящими сплоше рядом аппаратами.       Он с резким грохотом оперся сложенными руками о низкий стол, заставляя совсем не заметившую его появления на мираже девушку чуть-ли не подпрыгнуть от испуга. Наташа громко вздохнула, отпуская готовые к нападению руки, с ручкой на пружинном проводе в одной из них, обратно к бумаге. — Я уже думала ты домой поехал, — сил спорить и возмущаться у нее явно не было, а потому она только смерила глаза на одном уровне со своими уставшим укором. Едва заметно принюхалась, — Курить, что-ли бегал, гад? Табаком на весь этаж от тебя прет. — Какого ты обо мне плохого мнения, душенька, — Суворов довольно прищурился, театрально вздыхая, — Это у тебя с невролгического надымили, а я их просто разгонял и ругал. Вот и попал под выстрелы. — Да ладно, с неврологии? Неужели, опять Женя? — она прикрыла рот рукой, вглядя очень забавно озадаченой. Все таки чего-чего, а умения отражать все мысли в одном своем взгляде Наташе было не занимать, — Говорила же, после первого предупреждения всех проверим! И по домам разгоним. Или на фармакологическое лечение даже… — Тише-тише, родная, не разгоняй оборотов. Я же не знаю из них никого, может, вообще не от туда пацаны. А ты так на них ругаешься, — Вова очень добродушно ей улыбнулся, осторожно касаясь костяшек кончиками пальцев. Медсестричка сначала было думала испуганно руку убрать, но поразмыслив, все же не дернулась, — Ты сама как тут вообще. Устала?       Наташа бы упрямо ответила «нет» и продолжила что-то рассписывать на нескончаемых листах, но от такого нарочито ласкового и нежного тона даже ее сердце дрогнуло. — Немного, — призналась на выдохе почти шептом, — Но я- — Передохни. Я же тут еще? И никуда не собираюсь, — она замотала головой, будучи такой же трудоголичной и упрямой, — Давай-давай. А часа… В четыре так утра я тебя разбужу. Хорошо, ангел мой?       И снова этот заботливый голос, мягкая улыбка и навязчивые попытки поднять с насиженного места. Нет, ну тут Наташа была просто обезоружена и полностью бессильна.       Суворов взял обе ее аккуратные руки в свои, снова заглянул в глаза и подался вперед, невесомо касаясь губами щеки. Наташа, как ни странно, в этот раз не отшатнулась. Покивал головой для уверенности и отпустил. Спать во время дежурства — дело, как правило, гиблое. После этого просыпаешься как на зло позже минут на двадцать положенного, к приходу второго сменщика. И тогда уже день с самого начала идет наперекосяк: никто до сих пор не разбужен, завтрак стынет в столовой, а время для приема лекарств уже съехало на добрые полчаса позже.       Поэтому и дежурили обычно втроем или вчетвером с интернами. Им в полную смену работать нельзя, но отоспаться в первую половину ночи их присутствие позволяло. Шумные компашки обычно могли просидеть и дольше, но к утру все равно вырубались все как на подбор. Вчерашние студенты еще, как никак, и к полной перестройке режима время от времени не готовы. Но Володе такое дело, как казалось, доверить все же было можно. Он хирург, уже опытный и далеко не студент…       Вова устроился за рабочим столом, похрустел пальцами и мельком пробежался по писанине. Когда он снова остался один, наконец появилось время подумать — и что же такое вообще с родным городом происходит? Улицы и вправду стали холоднее, ночи темнее и люди — жестче. Но почему все они неизменно склонялись к бездумному мордобою, которого зная Кащея, тот всегда старался минимизировать. Решал все словами, пиздеть был готов хоть все трое суток, заместо того, чтобы на три минуты стать мишенью чужих кулаков.       Даже Вова тут был гораздо хуже, ведь договариваться не умел от слова совсем. Либо у него самого лопалось терпение, стоило кому-то из авторитетов кинуть искоса неприятный взгляд, либо это происходило уже с супостатами, и на очередной нелестный прямой комментарий они кидались как по команде.       Кащей совсем другого поля ягода. И то, что сейчас договориться как раньше уже не получилось, было очевидным. Это и заставляло переживать за Маратика, который в пацанском болоте плавал увязнув по уши. За Диляру и за отца, которые за судьбу мелкого переживают куда больше, чем он сам.       За Наташу, которой на этих жестоких улицах приходилось выживать с усилиями в двойной мере, ведь для всего этого самосброда, девушки — пустое место. Хотя, наверное, Наташа все же кого угодно поставить на место могла и сама: Вова ни разу не наблюдал за ней никаких трагедий, пресследователей или сумашедших поклонников, что для ее ангельской красоты — просто уму не постижимо, как!       Неуклюже побежала перекати-полем мысль на подкорках сознания: и за Кащея тоже, самую малость, но волновался.       Отгоняя от себя все мысли, Суворов подобрал ручку и уткнулся в записи. Наташа заполняла сводки о всех болезнях за последний месяц, расписывала новые симптомы у некоторых больных и делала какие-то выводы. В целом, алгоритм понятный и интересный, в писанину утянет с головой, возможно, до самого утра.       А утром — новый день.