Лечащий врач

— Вставай! Подъем!       Суворов подорвался, вскинулся весь, поднял сонные глаза на Наташу. Проморгаться стоило нескольких секунд, чтобы наконец сфокусировать расплывающийся взгляд. Еще немного — чтобы наконец прийти в себя. Понять что он, кто он и где. Вокруг было все так же тихо, немного сумрачно и прохладно. Наташа не торопила. Но и медлить явно не собиралась: — С добрым утром, Володь, — она отступилась от стола и в своей привычной манере скрестила руки на груди. Одарила заснувшего на карауле очень уж милой улыбкой. — С добрым… Который час? — Вова глуповато улыбнулся в ответ. Взлохмаченные ото сна волосы полезли в глаза, и он спешно примял их руками по разным сторонам. Для пущего эффекта даже поправил свой медецинский халат, — Как-то ты рано, голубушка.       Наташа задумчиво отвела взгляд, посмотрела на запястье с несуществующими на них часами. Покрутила руку под разными углами, посумовала, и наконец громко охнула. — Уже пол десятого утра. Вот беда, мы все проспали! — она досадно махнула руками. От былой, почти кокетливой улыбки, не осталось ни следа. — Как девять? — Суворов неверующе нахмурился, покопался на захломленном бумагами столе и отрыл старенькие механические часы. Они пускай и были почти его ровесниками, но все равно всегда работали точно и без погрешностей. Вот и сейчас показывали ровно без двадцати шесть. Володя судорожно выдохнул, даже ласково стер пыль с лакированного дерева верхушки, — Твои часики ошибаются. Сейчас только-только жаворонки встают. — Ой, правда? — Наташа еще некоторое время поглядела на голое запястье руки, а затем вдруг очень серьезно вцепилась взглядом в самую душу.       Мысленно Вова решил — он обязательно купит ей самые дорогие и красивые наручные часы. — Ну вот еще бы совсем немного, и было уже девять. Ты чем думаешь, Суворов? Если взялся работать на смене — будь добр, работай. А если бы я не проснулась раньше? Кто за пропущенные завтраки потом отдуваться будет? Ты? — Вот это у тебя быстро часики тикают.       Он постарался состроить самую невинную и добрую гримасу, улыбнулся уголками губ и посмотрел ровно и совершенно спокойно в ответ. Но Наташа такого жеста не оценила. Насупилась еще сильнее, даже почти выставила кулак в предупреждение своим намереньям. С ней шутки шутить в таких ситуациях, все-таки, гиблый номер.       Она сама по себе была девушкой серьезной, это Владимир просек сразу. Умела и пошутить, и поддержать, но в нужных ситуациях всегда держалась неизменно холодно, как Цезарь, переходящий Рубикон. Иногда получалось, правда, ее надломить. Вывести на смешок — а за ним и разрядить обстановку, свести все к чему-то совсем несерьезному. Но кто он сейчас, совсем сонный и обезоруженный, против пунктуальной женщины? — Ай ты, нерадивый! Не строй мне тут глазки, — она обиженно поджала губы, стиснула между пальцев до явных складок белый халатик, — Больше тебя с собой на дозор не возьму.       Это прозвучало почти как «Больше на метр к тебе не подойду» — а потому Вова поспешил оправдаться. — Ну, душа моя, с кем не бывает, заснул. Не ставить же на мне крест из-за этого? — звучало убедительно, но она и бровью не повела в ответ, — Что хочешь проси, каюсь. Неправ. Поступил как подлец, тебя мог подставить. Что угодно, а, Наташ? — Ты отчеты доделал? — она немного смягчилась, отпустила руки и придвинулась к стойке приемника поближе, пытаясь что-то для себя разведать.       Суворов же засуетился, закрывая локтями прорву разбросанных бумажек. Провалил он и это задание — было очевидно. Складывалось чувство, что он снова оказался за школьной партой, а учительница требовала с него хотя бы домашнюю работу, как последний шанс на исправление. — Доделаешь сегодня за меня все. И практикантам экскурсию проведешь по больнице.       Вот чего-чего, а возиться с зелеными и неусидчивыми студентами ему хотелось в последнюю очередь. И без того работы навалом, хирург ведь, как никак. Единственный пока на все дееспособный.       Но он решил не наколять ситуацию — тут же бурно закивал, заулыбался и засиял, будто только этого и ждал за всю свою карьеру. — Хорошо, душенька! С меня еще пирожные с кофе на обеденном.       Вот это было совсем не обязательно, но уже совсем не в тягость. Да и Наташа на такое предложение расслабилась окончательно, перестала запугивать своими взорами как особист на допросе.       Этот день уже обещал быть тяжелым.       Вплоть до первого приема пациента, он упорно возился с оставшейся бумажной волокитой. Тщательно перебрал все от «а» до «я», исписал все амбулаторные карточки и сотню раз проверил, чтобы наверняка. Наташа всю эту проделанную работу должна будет на стенку повесить, и в рамку лучших работников месяца.       После — прошелся с осмотром по всем своим пациентам, внес ежедневные утренние данные и понаправлял всяких нуждающихся на лечения да анализы. К тому времени прибыло и стадо главной головной боли — медики-практиканты, буйные и все очень-очень идейные. Они были безумно рады подначерпать опыта не у злобного старичка, которого все эти интерактивы интересовали так же, как и вся его работа в целом, а у открытого к любым вопросом и в целом на своей молодежной волне, Суворова.       Общались с ним, как со своим ровесником. Но от того и проще. Не приходилось лишний раз подбирать слова и вспоминать закрученные, в клубок непонятных терминов, определения — достаточно было указать на светильник над хирургическим столом, чем-то своим обилием ярких ламп напоминающий жука-долгоносика, оклеймать его надоедливым навигатором. Упомянуть, что без него кроты-хирурги потеряют свой светлый путь. Вместо огромной лекции про обязательность санитарных условий на рабочем месте — «Хирургу рот завязывают, чтобы мяса не ел».       Ребята, как и предполагал, были идейными. Схватывали на лету, впитывали в себя нутро харизматичного Вовы и загорались надеждами стать когда-нибудь, через несколько лет, точно такими же. Володя и сам уже прочувствовал все прелести статуса вожака стаи. Как вести за собой толпу слепых котят и быть для них самым настоящим идолом. Однако когда на входе они попрощались лаконичными рукопожатиями, возможно, на очень долгое навсегда, все-таки довольно выдохнул. Не его это стихия, как не крути, быть мамой уткой.       Вот Наташа, которой такие экскурсии выдавали в перечень задач почти еженедельно, на эту должность подходила очень даже. Она своим отношением к несильно младшим коллегам и хорошим товарищам то напоминала опекающую мать, а как видела мелких вчерашних школьников — так вообще негляде поддавалась чуждому тлетворному влиянию.       Рассказывала про все в больнице с энтузиазмом, как про накопленные годами в родном доме, памятные вещи. На все возникающие вопросы — отдельные лекции приводила. Давала что-то попробовать вне очереди, показывала и рассказывала про все совсем утаенное. Каждого студента после очередного операционного зала по пальцам пересчитывала. И все ее слушали, с абсурдным интересом смотрели на предупреждающую табличку «не бегать, мокрый пол», ходили с открытыми ртами, внимая каждому слову.       И Суворов их, как околдованный теми же обаятельными чарами, прекрасно понимал.       На обеденном перерыве и правда купил две пары аппетитных шоколадных эклеров и горячие стаканчики кофе. После приевшегося пресного обеда в больничной столовой — почти деликатесс. Наташа ела его с тонной благодарности в каждом жесте, сладкое она и правда очень любила. Вова помнил хорошо.       И что она неизменно пачкала шоколадом фильтрум над губой — тоже.       А потому совсем обыденно потянулся салфеткой к ее лицу, вытер бережно, как раритетную виниловую пластинку на полочке. Она посмотрела сначала ошарашенно, потом просто неловко. Решила не заострять на этом внимания, смяла свою салфетку на тарелке, сделала в последний раз глоток горячего и очень бодрящего кофе. Спросила первое, что появилось в голове: — Как там, кстати, твой Кащей? Марату позвонил? Он знает что-нибудь?       Владимир даже замер. Вот что казалось безвозвратно забытой неважностью всю эту половину дня. Теперь он вспомнил.       Замялся очень некстати, ведь эпатажная информация правда была. Сидела сейчас, наверное, в палате с открытым настежь окном и курила. Вова мысленно представил и едва сдержал довольной улыбки — все-таки пришел обратно, как своевольный дворовый кот, которого приютили против его же воли. Рудакова такие изменения подметила, метнула бровями вверх, и чтобы поторопить, кивнула. — Я ему еще не звонил, — очень большой силы воли стоило снова состроить кислую мину, спокойно залпом допить кофе, в то время как у горла встал плотный ком и все отчаянно рвалось наружу. Как и желание встать прямо сейчас и метнуться на третий этаж больницы, — Пока не знаю. — Да ну, — она тут же потеряла настрой, — А чего тогда так удивляешься? — Просто очень счастлив, что моя любимая помнит о моих проблемах.       Наташа только закатила глаза и посмеялась, поднимаясь из-за стола вслед за Вовой. Обеденный перерыв еще не закончился. Обычно они сидели до самого конца, даже с пустыми тарелками. Болтали о всяком, обсуждали насущное и говорили о планах на будущее. Инициатором такого, конечно, был Вова — но сейчас ему экстренно нужно было сбежать. Наташа лишних вопросов не задавала.       В приемнике он захватил чужую тонкую карточку, отметился в журнале учета приема больных и отказах о госпитализации, поставил плюсик в журнале поступивших на сегодня — с деталями разберется потом. Если еще ночью нежданный гость не вызывал никаких вопросов, то сейчас они, очень резонно, появились. Расцвели словно ландыши в мае. Ему уже давно нужно было со всем разобраться.       Улица — место не спокойное. Суворов и сам это прекрасно понимал. Но чтобы с такой систематичностью на кого-то нападать, устраивать бои без правил и натурально своими нападками пресследовать — было слишком. Выше понимания того, чтобы просто попасть на чужой район. Тут натуральный косяк нужен. И Вове слишком какофонически своему мирному укладу жизни хотелось залезть в этот косяк с головой, узнать, чем таким страшных людей можно разгневать.       Кащей всегда все мог разрулить. Даже то самое «не по понятиям», аморальное и неправильное. Он неизменно складно пиздел и договаривался, подливал жидкости с градусом до краев и чокался рюмками за удачные переговоры, за поднятый кредом белый флаг между территориями. Но в этот раз, похоже, не вышло.       Почему он вообще не просвятил его в это «не вышло»?       Со своими вердиктам в голове о неладном Вова и ввалился в палату. Для приличия поинтересовался самочувствием, — на все пункты Кащей неохотно матал головой за «да» или «нет», — попросил закрыть окно и затушить дотлевающий окурок. А затем вывалил все юлившие в голове вопросы одной лаконичной фразой: — У тебя проблемы с Универсамом?       Кащей, не ожидающий такого прямого вопроса в лоб, сначала замер, а затем как-то презрительно посмеялся. — С чего такие выводы?       Он впервые за последнее время ответил вербально. Выпятил вперед верхнюю челюсть так, чтобы зуб не соприкасался с зубом. Говорил не без труда, тихо и очень хрипло, будто практиковался в речи впервые за сотню лет. Говорить с переломом челюсти — почти невозможно, но Кащей, к удивлению, даже такое смог. Звучал точь в точь как человек без зубов, в совокупе со смешно нарушенной дикцией. Но вот только Володе было совсем не смешно. — Даже не знаю, — Вова нахмурился, одарил своей натянутой улыбкой в ответ. В отличии от Кащея, который ко всему этому относился привычно беспечно — Суворов был серьезерный, как надгробие, — Ты уже второй раз за месяц чтишь нас своим визитом с травмой. Скоро в привычку войдет. У вас, у пацанов, по больницам шататься — это же совсем крайний случай. Разве нет? — Разве да, — Кащей подложил согнутые руки под голову, поудобнее растянулся на койке, как на гамаке под солнцем. Болезненно поднял брови вверх-вниз, — Это проблема? — Да нет, просто… — Владимир замялся, подбирая слова, — Ты даже мне ничего не объясняешь.       Прозвучало это совсем по-детски обиженно, как бы Вова ни старался скрыть искренние мотивы под напускным хладом. Кащей замолчал, сделался сразу таким сомнительно задумчивым, будто в следующую же секунду рассмеется от его глупой прихоти. Суворов не значил для него абсолютно ничего спустя столько лет, какой бы путь они не прошли рука об руку вместе. — Ну так ты и не спрашивал.       Есть за что зацепиться. — Тогда сейчас спрашиваю. Что произошло? — А за это, милый мой, можно вот такой шнобель отрастить, — он поднес кулак к носу, выставил указательный палец и покрутил им в разные стороны, — А то потом на базар пойдешь за помидорами, и тебе его оторвут. В чужой сорочке блох искать. Держись, братец, своего тулупа. Врачебная тайна, знаешь что такое? Вот и слушайся своего великого Гиппократа.       И Володя, как самый верный и честный врач, действительно замолк, переваривая такое чистосердечное признание. Прозвучало совсем невнятно, но Кащей даже так умудрялся говорить с выражением, смакуя каждую свою фразу под языком, словно приторную нугу. Под ребрами заколола обида, а кровь каким-то экспромтом прилила к вискам, словно прикладом из ружья. — Больница это тебе не санаторий, — Суворов закусил щеку изнутри, сдерживая пробивающий последний тонкий лед, наплыв злобы, — Уже, знаешь, набегался с твоими визитами. А тебе то много не надо. Привык, что скорлупа за любой хуйней гоняет. Но я не скорлупа. Даже не пацан, и с твоими прихотями возиться не буду. Зачем ты вообще пришел?       Про то, что это его прискорбная работа, Володя предпочел умолчать. Вздохнул разочарованно, сутуля плечи. И так было ясно, к гадалке не ходи — его это задело. — Я могу уйти, — Кащей пожал плечами и с все тем же спокойным выражением лица, будто Вовины предъявы были ему как глухой звук по колоколу, закрыл глаза и опрокинул голову назад.       Суворова же такое добило окончательно — он был готов к чему угодно, но только не позволить своему пациенту кинуться в самое пекло огня снова. Кащею это ничего не стоило, но вот Владимир был готов до последнего терпеть идиотские подколы, лишнюю работу и беготню по кабинетам — но только не упустить возможность сохранить чью-то жизнь.       Суворов стиснул зубы до напряженных желвак на скулах, отпустил глаза в пол и натурально растерялся. В голове взбушевалась целая полемика двух конфликтующих сторон. И как на такое вообще реагировать?       Озвучить все терзающие душу мысли, за то время пока Вова был в мятежном неведении ситуации, было равносильно как признать свое поражение. А потому из всего возможного он озвучил только: — А кто тебя спрашивал?       Кащей на такое криво улыбнулся, и в дань своего повиновения, изобразил закрытый на замок рот.       А Суворов больше и не спрашивал. Съехали с темы единогласно, переходя на что-то нейтральное, вроде обсуждения сегодняшних лечебных процедур и диетического меню из столовой на обед.       С этого момента рабочая рутина стала протекать легко, как выявление гематом на видном месте.       Вова все так же опрашивал пациентов по утрам — теперь еще и Кащея — возился с диагнозами и проводил операции. Ничего особенно экстремального не делал, и справедливо за это ничего не получал. Радовать приемник своим присутствием тоже получалось совсем редко — теперь было время на более серьезную работу, которая и самому Суворову нравилась больше.        Кащей почти не разговаривал. Они в целом пересекались реже, за неимением возможности что-то обсудить. Обычно именно он начинал болтать без умолку: вспоминать как Вова, будучи еще совсем скорлупой, изредка косячил по разным делам, но каждый раз с таким фурором, что не припомнить было невозможно. Распалялся о том, как хороша была природа Казахстана, какие там Кольсайские озера и как сурово встречали их коренные тюрьмы. Сейчас же говорить было некому. Но даже так от совместной игры в карты никто из них не отказывался, пускай теперь бухчение Суворова встречал только лукавый и очень многозначительный взгляд.       Для пострадавшего были проведены тысяча и один рентген. Переломы челюсти, как правило, для диагностики и лечения становились едва-ли не самыми болезненными. Так и сейчас: соединять осколки в единую конструкцию и шинировать все металлическими пластинами, было отдельной пыткой. Как для Вовы, так и для самого бедолаги-пострадавшего.       Одним утром в больницу поступил пациент с такими симптомами, что вся пятерка диагностирующих его врачей выдвинули разные версии на историю больного.       Вова оказался одним из дискутантов. Молодой пацан поступил без сознания, с тахикардией и расшибленной головой. Когда на несколько минут проснулся — сардонически улыбнулся, покорежился в судорогах всем телом, с хаотичностью бесовщины. Для обычной драки такие симптомы были, как минимум, странными. Ведь даже люди, что-то себе в голове отбившие, ведут себя совсем не так. Суворов счел это за приступ анафилактического шока. Но остальные четверо врачей, каждый со своим списком доводов и приложенным к ним вердиктом, посчитали его идею — бредом сумашедшего.       Он и сам не заметил, как вместо привычного «Выпей это, выпей то» или «Зубами не двигай, не кури» вдруг стал озвучивать бегующие мимоходом мысли, совсем не обращая внимания на чужой незаинтересованный, в купе непонятных слов, взгляд. — ...Вроде с ренгенами все в норме, никаких травм нет. Как-будто его накачали чем-то. Или аллергия, все-таки. Но такая сильная — от чего? У него еще опухоль, но на предсмертный приступ это не похоже. Не связано, скорее всего. Что-то не складывается у меня.       Он ходил из стороны в сторону, махал руками и сконцентрированно пилил взглядом пол, фокусируясь только на ходе своего личного расследования. Кащей же крутил в руках зеленое яблоко, размышлял, когда вместо кислого яблочного сока наконец сможет просто его пожевать, отведать яблочную мяготь. Возможно, за пределами больницы его не остановила бы даже вселенская боль, но теперь, под стойким надзором Суворова, рисковать он не решался. Мало-ли, потом вообще яблок не увидит и в помине. — Я просто не понимаю, что у него там происходит. Никаких тестов мы сделать не можем, а из-за этого и помочь тоже, — в голове вырисовывалось страшное «Delictum omissionis», — Но не дело ведь просто смотреть на то, как он умирает? Я так не могу. Это неправильно.       Володя вдруг остановился, затаил дыхание и устремил взгляд на улицу за окном, ни на чем толком его не задерживая, а затем громко вздохнул. Расследование зашло в тупик. Вся идущая ступень за ступенью, подкрепляемая особыми факторами и доказанными медицинскими открытиями, идея, уже не казалась такой уж и правильной.       Невольно прокрадывались военные годы — горы трупов и последние слова генералов, чтимых меньшими разрядами. Тогда Вова потерял много товарищей и с глубокой грустью вспоминал каждого, когда в очередной засаде в голову лезли знакомые имена. Но в другой момент он уже двигался по линии фронта, не думая ни о чем, кроме тяготящего тело и душу оружия в руках. Терять своих пациентов тем же образом Суворов не собирался. — Косточкой, может, подавился?        Прозвучало совсем абсурдно. Кащей, скорее из желания всю эту трепологию закончить, тоже решил внести свое слово. Нарушенной дикцией звучал до того забавно, что Вове хотелось засмеяться. Но он сдержался, просто посмотрел, как на идиота. — Чего? — и нахмурился.       Владимир соразмерно ничего не понял. Поначалу даже оскорбился тем, что ход его мыслей так бесцеремонно сбивают, готовился пойти в словесную атаку. Но страшное осознание вмиг накрыло быстрее.       Бинго.       Всему виной был Лаэтрил. Это средство активно рекламировали как альтернативное лечение раковых опухолей, когда-то кличали еще витамином B¹⁷. Люди бездумно верили, врачи недоверчиво косились, но по большей части — все были несказанно рады тому, что лекарство от неизлечимой болезни наконец-то нашли. Никаких больше химий, никаких капельниц и никаких завещаний — одно чудотворное средство и все пройдет. Депопуляция и страшные графики с растущими в скоростной прогресси цифрами, больше никому не страшны.       Но буквально на днях прогремели страшные заголовки — Лаэтрил оказался вовсе не витамин, а цианидная бомба. Он был не только клинически неэффективен при лечении рака, но и потенциально токсичен и смертелен при приеме внутрь. Шарлатаны сделали немалые деньги на ведомых последней надеждой больных. Нагло забирали последние месяцы и травили, как экспериментальных крыс, людей с онкологиями.        Цианид сам по себе был не таким уж труднодоступным ядом. Вот например амигдалин, содержащийся в яблочных косточках, высвобождался в виде токсичного аниона цианида под действием бета-глюкозидазы. И почему бы не называться ему той же ядовитой смертью в ампуле? Но для чего было забирать последнее у бедняков, вытаскивать из их карманов деньги, засовывать в полные теми же купюрами, свои — это так и оставалось загадкой.       Суворов перебирал между собой симптомы, вспоминал яркие заголовки и чужое алое, от гиперемии, лицо. Кащей, несмотря на собственный вклад в спасение чьей-то жизни, интересом не преисполнился. — Спасибо, — Вова смерил Кащея благодарным взглядом, слишком уж многозначительным для такой случайной наводки.       И выскочил из палаты почти пулей. Теория казалась абсурдной, но несмотря на это убедить на эксперимент в целях проверки ее правдивости, Владимир все-таки смог. Минадльный запах заметили все и упорно игнорировали, однако теперь — единогласно сошлись в значимости этого феномена. Чужая жизнь была снова спасена.       Володя потом еще долго дивился — случайность это, или Кащей действительно преисполнился его рассказами, чтобы вдруг сделать тонкий умный ход, поставить шах и мат одной фразой?       На следующий день в больницу, ближе к обеду, заявился Марат, отмазывающийся от занятий своим плохим самочувствием. Горящие глаза и румяное лицо говорили об обратном, за что младший справедливо получил по шапке от брата.       Но выгонять его обратно Суворов не спешил, напротив — даже позвал с собой на обед, пока Наташа торчала на повышении класификации всего сестринского ряда.       Марат в последнее время отошел от привычных традиций, не захаживал в районную больницу уже гордые две недели. И не смотря на то, что разговаривали по дисковому телефону они почти каждый день — вагон и маленькая тележка историй у него все-таки накопилась.       Младший Суворов уминал за щекой картошку с вареной курицей, закусывал бутербродом из сыра с маслом, запивал компотом и наперебой рассказывал как у них все в Универсаме идет хорошо. Правило «Когда я ем, я глух и нем» упорно игнорировал, имея риск в один момент просто подавиться.       Как оказалось — Кащей просто наплел о делишках в другом городе, благополучно свинтил на своей зашарпанной тачке, не просвещая даже старших авторитетов в свои воровские дела. Вова его машину помнил хорошо, и то, как она всегда ему казалась страшным корытом на колесах, тоже.       Факт его скрытности значил многое, но особых наводок не давал. Владимир просто старался игнорировать табун вопросов в своей голове. Не его дело — так значит не его дело. В эту муть он больше не полезет. — Володя! Вот ты где. Ой, — одна из медсестер отделения травмотологии, красивая и хорошо сложенная брюнетка, вдруг оказалась подле их обеденного стола, — Привет, Марат. — Здвавствуйте, — пролепетал он в ответ с полным ртом, за что Вова в его сторону только укоризненно зыркнул.       Марата хорошо знали все медсестры, как единственного сына в семье, воспитываемого таким же одиноким отцом. Наташа разнесла эту новость по ушам своих ближних подружек почти сразу, а спустя пару дней знали об этом уже все. Напрямую отношения не меняли, но смотрели уже как-то больше с уважением и пониманием. Не как на только-только выпустившегося, зеленого студента. — Ну ладно, я к другому Суворову, — она махнула на Марата рукой, который только было подготовился к допытвающей беседе и все дожевал, — Тебе Виталий Ермаков просил передать, чтобы вещи собирал к четвергу. В Московскую область отправляют, на выставку. — Чего? — Володя только непонимающе нахмурился и отпустил от губ стакан с комптом, — И почему это меня, душенька? — Не знаю, но он был очень раздраженным, так что спорить не советую, — девушка уперла руки в боки, и очень непонимающе посмотрела сверху вниз. Отправили бы ее в сказочную Москву по работе — она бы побежала сломя голову, только поробуй успеть вспомнить. — Идиотов что-ли мало, по всяким выставкам ездить, — Владимир снова отвернулся, оперся лбом о ладонь и разочарованно вздохнул. Только таких длительных путешествий ему сейчас не хватало. Уже начинали складываться в голове сто и одно оправдание, почему же именно ему никуда уезжать категорически нельзя. — Ну вот, похоже ты из нас самый идиот, раз тебя одного отправляют, — медсестра обиженно хмыкнула, сложила руки на груди и благополучно ретировалась, оставляя их в кромешной тишине фоновой столовской возни. Вова даже не поднял взгляда, потупив оный в пол. — Зря ты так, Вов. Она вроде хорошая, — Марат сочувствующе посмотрел девушке в спину, в очередной раз откусывая трехслейный бутерброд. Но Суворова это не волновало.       Больше смысла имело сейчас осторожно сойти с темы выставки, скинуть ответственность на кого-то другого. Почему он, трижды с большой буквы врач, прошедший годы обучения и отточивший все свои навыки до совершенства, должен теперь ездить по каким-то затюканным выставкам? — Потому что ты, Владимир, лицо нашей больницы, и должен хорошо представить ее перед нашими коллегами, — Виталий Ермаков сидел на мажорском кожаном кресле, не отрывал взгляда от бумаг, перебирая отчет за отчетом с очень уж хмурым видом.        Его кабинет был большим, просторным и с новеньким европейским ремонтом. С обоями цвета вульгарного хаки они, наверное, возились больше, чем пытались привести новое, еще неизведанное оборудование в рабочее состояние. — То что у меня красивое лицо не значит, что я буду ездить по всяким селам, — Суворов сидел напротив, на обычном деревянном стуле. Скрестил руки на груди и в своих намерениях был очень серьезен.       Маратик в это время благосклонно сидел на подоконнике в коридоре, ждал резонного заключения от брата и уже надумывал себе, как будет проситься взять с собой в Москву. Ведь Москва — это что-то совершенно другое. Город огромный, где каждый район от другого отличается кардинально. Где в центре домики почти как пряничные и тут же старинные хрущевки левее. На Красной Площади толпы людей заманивают вкусные баранки на веревках, и где, наконец, улицы по часам рассекают забитые трамваи.       Однако Вова всей этой казенной романтики не разделял, тем более в каком-то подмосковье. В детстве в саму Москву то уже накатались — и ничего, обычный город, за исключением муравьиного темпа жизни. Ничем больше, кроме как Красной Площадью и большого ГУМа с импортными вещами, особо не цеплял.       Виталий Ермаков вздохнул по своему обычаю, глухим звуком отложил отчеты на стол. Казалось ему, видимо, что раз пока затишье без бурь, Володя без толики экстремистских идей и никаких неожиданных проверок — то и дальше никакой угрозы им не стоит ждать. А тут на тебе, ерепенится хирург, как баран с рогами. — А кто еще вместо тебя будет? — директор вдруг сделался совсем серьезным, посмотрел так сурово, как никогда не делал раньше. Но недовольного таким укладом событий, такого же упертого Суворова, это ничуть не тронуло. Директор заохал совсем театрально, — Разве не хорошо, съездить к нашим коллегам, опыту поднабраться? Сейчас, между прочим, новая эра! Нью эйдж, по-современному. А ты все, как Троекуров, своих принципов держишься. — От одних распаторов к другим, очень интересно, — Володя протестующе замотал головой.       Мужчина замолчал на время, застучал указательным пальцем по столу, что-то обдумывая. — Ну, все? Больше вопросов нет? Тогда завтра в пять утра сядешь на поезд, доедешь до Москвы. Оттуда с группой до кампуса. Два дня в пути, один день — выставка, — он снова только было уткнулся в бумажную рутину, натянул лежащие на столе очки на нос, но затем снова смерил Суворова неясным взглядом. Но почти умоляющим, — Только давай без этих твоих выходок, пожалуйста. Законспектируй там что-нибудь, послушай. Вроде, интересная выставка. И люди там серьезные.       Хотелось и дальше спорить, но это казалось бессмысленым — Вова только проглотил упорно рвущиеся наружу слова, лаконично кивнул и развернулся к выходу.       Он не боялся новых знакомств, громких речей, шумных компаний и высокого общества — просто считал все это бессмысленным. Делиться опытом, конечно, хорошо, но такие по большей части лицемерные съезды, на которых именитые врачи хвастались у кого больше скопилось имущества на счету, вызывали только отторжение.       Да и как ему оставить своих пациентов? Как можно бросить неимоверно важную для преступного общества работу, так легкомысленно уезжая в другой город новых возможностей?       Как ему оставить Кащея, который уему не знает, как за три несчастных дня снова куда-нибудь сбежит?       Суворов не знал, но очень хотел верить, что все обойдется. Потому что избежать просвящения тематической выставкой клонирования – у него уже не получилось.