В новую жизнь

      Альберт привык к тому, что жизнь — штука непредсказуемая, но крайне увлекательная.       Например, когда из дома со скандалом уходит мать — это больно. Но когда из-за этого отец словно крылья расправляет, выдыхая с облегчением, и перестает бояться слово сказать без риска скандала — на сердце тепло становится. Да, они переезжают в ненавидимое матерью «село чёртово», но оба, наконец-то, находят себе дело по душе.       Да, Альберту тяжело было привыкнуть к новому, к тому, как жизнь в частном доме отличается от квартирного муравейника, и иногда они с отцом косячили знатно, зато в «селе» появляются новые друзья, свобода и какое-то внутреннее душевное спокойствие. Отец с упоением закапывается в своей мастерской, а Альберт неожиданно увлекается рисованием, чтобы в конце концов, отучиться на тату-мастера и открыть небольшой уютный салон.       Да, жизнь непредсказуема, он собирался на военное дело, но учительница рисования в небольшой художественной школе едва не на коленях уговорила их с отцом просто подать пару работ на вступительные, и Альберта втянуло. Руки словно сами всё делали, стоило поймать волну вдохновения, и стало просто жаль собственное душевное равновесие. Альберт, потом, как окончил ВУЗ, Вере Викторовне привез потрясающий пейзаж, одну из лучших своих работ, и учительница плакала, так была рада за него.       Ранов, отслужив в армии и помотавшись по миру с контрактами, вымахал, заматерел, он был даже выше отца, и как шутили приятели — приближался размером к шкафу-купе, ничем не выдавая творческую душу. Неразговорчивый, тихий, с от рождения неприветливым лицом, «Кощей» пугал своим видом новобранцев и девчонок. Вкупе с невозможно низким голосом, по словам тех же армейских приятелей, лечащим от запора даже самых стойких, Альберт был по-простому счастлив, когда смог окончить службу и заняться любимым делом, где коммуникаций было минимум — спасибо секретарю.       Так вот, жизнь — удивительна и причудлива, а ещё умеет скверно пошутить. Ночью, возвращаясь с работы в небольшую квартирку, Альберт Констанович услышал писк из канализационного люка и полез доставать дрожащий комочек сладости с огромными жалобными глазками. А водитель фуры, ехавший домой после смены к жене и детям, на несколько секунд отрубился за рулём.       Последнее, что запомнил бывший спецназовец — вспышка фар, полное ужаса лицо мужчины за рулём, отчаянный визг тормозов. Он только и успел откинуть котенка в траву, прежде чем его ослепила чудовищная боль.

***

      Сознание выплывало из марева рывками, как от кошмара. Когда вроде бы, понимаешь, что спишь, а вырваться не можешь. В конце концов, Альберт сжал метафорические зубы и рванулся, что было сил, тут же распахивая глаза в реальности. По ним резануло светом, обоняние оглушило какофонией запахов, голова чудовищно заболела, а желудок стремительно сжался. У Ранова никогда не было проблем со здоровьем, но как-то он получил хорошее такое сотрясение, и Величайшую Мать Мигреней прочувствовал в полной мере. Он успел только дернуться к краю невероятно мягкой кровати, как его нещадно вывернуло на пол.       — …орд! Богиня, как же вы… Тише, тише, всё хорошо, — кто-то ласково гладит спину, сунув под нос ведро. Как только у мужчины получается разогнуться на слабых руках, перед глазами оказывается темный потолок, балдахин и взволнованный мужик, которого нельзя назвать иначе, чем «прекрасный». Альберт невольно задержал дыхание и дёрнул рукой — нарисовать, срочно. — Как вы, младший господин?       Мозг обработал поступившую информацию и забуксовал с истошным лязгом. Как-как?       — К-кто? — просипел Альберт, голос дал петуха. Стало стыдно.       — Младший господин, вы меня не помните? — Ранов никогда не думал, что встретит в жизни человека, про слезы которого можно сказать «хрустальные», но другого описания подобрать бы не смог.       — Нет, простите… Где я?       — Вы дома, молодой господин, вы дома!.. Богиня, как же так!.. Вы помните, как вас зовут?       — Альберт, — растерялся мужчина, собираясь подтянуть одеяло, и тут поймал взглядом свои руки. Какого… Это что за лапки пианиста? — Что за чушь… У вас есть зеркало?       Парень всплеснул руками, запричитал что-то про «имя старшего господина, но как же это» и принес требуемое. Простое, в тонкой темной рамке стеклышко, отразившее то, что никак там не могло быть.       Медовая кожа, темные брови, правильные черты лица, выдающие годы селекции «красавцев», искаженные полным охреневанием от увиденного. Вьющиеся темные волосы, падающие явно ниже плеч и глаза… Голубые, пронзительные «хаски».       Какого…       Где его «рыжий-конопатый, выиграл девушку с лопатой», как ржали сослуживцы после одной истории на субботнике, о которой «Кощей» вспоминать не любил, потому как рисковал сгореть от стыда в пепел.       — Пиздец… — выдало губами очарование в зеркале то, что сам Альберт пожелал произнести вслух.       — Альп!       — Сын!       — Молодой господин!..       Три голоса слились в один и мужчина выронил зеркало. Он считал, что «парень» красивый? Как бы не так — шагнувшие в комнату мужчины дали бы ему фору. Влетевшее облако очарования со слезами на глазах, миниатюрное и прелестное, заключило его в объятия, окружив цветочным запахом, и разрыдалось. Мужчина-шкаф, хищно-восхитительный, упал рядом на колени, даже так будучи выше сидящего Альберта на голову минимум. Обнял обоих одновременно, окутав в терпкий, но приятный парфюм, и постарался сурово спрятать слёзы в длинный вдох.       — Сын!.. Богиня, спасибо тебе!..       — Сынок, родной, как же я испугался!..       «Ебануться», — подумал на всё это Кощей, но на автомате ответил на объятия.       — Кто вы? — в комнате повисла тишина. «Хаски» миниатюрного очарования наполнились новыми слезами, «охра» второго мужчины изломилась в уголках, выдавая недоумение и крадущийся ужас осознания. — Догадываюсь, что родители, — собственный голос, более мягкий, но всё равно бархатный и низкий, почему-то успокоил.       — Милый мой сынок, как же это…       Альберту стало тяжело на сердце от того, как упали руки его… Папы? Он не сдержался, и аккуратно вытер его слёзы, неуверенно перехватывая нежную ладонь.       — Простите.       — За что ты извиняешься, дурачок, — надломленно, но с искренней любовью сказал… Отец? — Мы так рады, что ты жив и с нами. А память… Мы создадим ещё больше прекрасных воспоминаний, верно, Кирин?       — К-конечно, родной мой, даже не сомневайся! — Очаровательное создание снова сморгнуло слезы, но улыбнулось, и Альберт невольно выдохнул. Этой улыбкой можно вылечить смертельную болезнь, он точно в этом уверен. — Мы потом поговорим с лекарем, но… Я твой папа, милый, Кирин Брандт. А это твой отец — Вальг Брандт. Твой старший брат, Альберт, сейчас в дозоре, но он обязательно придет к тебе, будь уверен, мой хороший! — постарался взять себя в руки мужчина.       — А… Я? — неуверенно спросил Ранов. У него не укладывалось в голове.       Папа не сдержался, схватившись за руку… Мужа? И закусил губу. Отец аккуратно сжал его ладонь, подбадривая, и постарался улыбнуться тоже.       — Ты наш младший сын, Альпин Брандт, — прозвучало весомо, с любовью. Чуждо. Кто-то другой, но никак не он. — Сынок, прошу, не сомневайся в наших словах, — отцовская ладонь погладила по голове, заставив вздрогнуть. Не потому, что страшно или неприятно. Потому что… Это ведь неправда.       — Молодому господину нужно отдохнуть, — тихо сказал тот парень, которого он увидел первым, и притихшие родители неохотно поднялись, уходя. — Я могу остаться с вами и…       — Я хочу побыть один, — Ранов правда не хотел звучать грубо, но нервы сдавали.       К счастью, его не осудили за тон, и мужчина… Хотя, какой он теперь «мужчина», сопля зелёная, рухнул на подушки, моментально проваливаясь в сон.