fucking geography

      Барселонский ветер приятно обдувает завившиеся и выцветшие от морской воды волосы. Она давно перестала их отращивать, отрезала чуть выше плечей и накупила кучу заколок, чтобы вечно падающие локоны не мешали конспектировать лекции. Она изменилась и речь шла не только о прическе. Все лето по образовательной программе провела в Австралии, спасая черепашек, к учебному году устроилась младшей помощницей в деканате, а в свободное время решила изучать французский. Не чтобы переехать во Францию, просто мило звучит.       Она выросла и доказательством того стали едва заметные носогубные складки от постоянной улыбки и почти не слышная хрипотца в голосе от выкуренных сигарет. В Испании они качественнее, залетают в два раза быстрее украинских. Теперь она может гулять допоздна, не спрашивая разрешение мамы, не гнаться за оценками в страхе, что за плохую отметку получит наказание, и разводить бардак в комнате, обещая себе, что обязательно уберет в следующую субботу.       И, может, кто-то подумает, что жизнь ее больше не будет как прежде, но он ошибется. Все же кое-что осталось в ее жизни неизменным, кое-что, что вызывает покалывание в пальцах и легкую дрожь в плечах, кое-что, от чего щеки загораются мгновенно, а тело начинает ломить от ностальгии, кое-что, что хочется никогда не выбрасывать из своей жизни и запечатать в сердце на века. Кое-что, что стоит за кафедрой и, скрывая акцент, представляет себя перед студентами на ломаном английском.       Молодая преподавательница записывает на доске «Profesora Astankova», следующим жестом обращается к электронному журналу и поправляет свободной рукой свои белесые волосы. Кто бы Мильковскую сейчас поправил. Сидит, прикованная к скамейке, и только чувствует, как на лавке рядом подружка тыкает в нее ручкой. Видно уже и та заметила раскрасневшиеся щеки и широко открытые, наполненные непониманием, глаза.       Для остальных она преподаватель из Украины, ведет геологию и пишет какие-то там научные работы, в которых приглашает принять участие студентов. Для Алисы она человек, от взгляда на которого замирает сердце. Оксана. Ксюша. Ее Ксюша, настолько родная, что аж слезы к глазам подступают, присаживается в своем фирменном жесте на край парты и активно жестикулировать начинает, приступая к вступительной части лекции. По мере своего рассказа женщина окидывает взглядом аудиторию, анализирует уровень восприятия информации и вдруг делает паузу, когда среди десятков студенческих глаз находит знакомые голубые. Лицо на секунду трогает улыбка, но преподаватель быстро берет себя в руки и перепрыгивает взглядом на следующий ряд. Подруга того, благо, не заметит, а вот Мильковская каждой извилиной почувствует, как секундный жест впивается в кору головного мозга и становится главной темой для размышлений на последующие полтора часа.       Прошло больше года со дня выпускного, последнего дня их встречи. Оксана Анатольевна совсем не изменилась, за исключением отросших ниже лопаток волос. Все та же рубашка, все те же брюки, все те же лакированные лоферы, часы, подвеска и кольца. Все прямо как тогда, в десятом классе, когда ей на голову свалилась молодая учительница географии. Хотя, тут еще стоит подумать, кто на кого упал.       Астанкова задает вопросы, что касаются предметов изучавшихся на первом курсе, чтобы понимать уровень осведомленности студентов в области ее дисциплины, а Мильковская уже и как дышать забыла, оттого с какой скоростью память вытеснила все лишнее, что не относилось к их первому уроку, когда учительница опрашивала учеников.       Почему она приехала? Ради чего? Ради Алисы? Тепло мгновенно полилось по трубам души. Последний год Оксана старалась держать дистанцию и с каждым месяцем остранялась все сильнее, сначала твердила о новой жизни Мильковской, в которой места для Астанковой уж точно не найдется, а затем и вовсе стала вести себя так, словно, кроме обмена колкостями их больше ничего не связывало. Вначале было обидно, но потом Алиса начала привыкать, в какой-то мере даже понимать женщину и отчасти быть согласной с ее мнением. Но, к чему девушка точно не была готова, так это к внезапному визиту. Хотя, по правде говоря, только об этом она в тайне и мечтала.       Звонок на перемену впервые не радует, хотя бы потому что Мильковская его попросту не слышит. Как припечаталась полтора часа назад к скамейке, так и сидит, несчастная, не двигается, смотрит, как новая преподавательница собирает свои вещи и вздрагивает только, когда чувствует несильный, дружеский удар по плечу.       Одногруппнице она обещает рассказать все позже, а пока просит не ждать ее, спотыкаясь, спускается к кафедре и успевает лишь выкрикнуть «Profesora Astankova», прежде чем женщина ретируется из аудитории.       И преподаватель останавливается, пропускает вперед студентов, что спешат побыстрее уйти в столовую, и медленно разворачивается на звук:       — Sí? — приподняв брови, надменно спрашивает Астанкова.       — Qué sorpresa verle por aquí, — остановившись на последней ступеньке, уверенно говорит Алиса.       Она смотрит женщине прямо в глаза и видит, как на миг зрачки сужаются, а чужой взгляд становится более пристальным.       Преподаватель выдерживает недолгую паузу, явно подбирая слова, а после также уверенно отвечает:       — I'm sorry, my Spanish is very limited.       Мильковская растягивается в наглой улыбке. Подловила, поставила в неловкое положение, но Астанкова и из него выкарабкалась. Не меняется.       — Тогда, может, лучше на русском? — спустившись полностью, спрашивает Алиса.       — Может быть, — лицо тронула теплая улыбка, но преподаватель, опустив голову, поспешила скрыть ее за волосами. — Вы чего-то хотели? Синьорита Мильковская, верно?       Нарочно переспрашивает, Алиса точно знает, но оттого усмехается лишь сильнее:       — Вы говорили про научную работу. Могу ли я поучаствовать в написании? Когда это будет происходить?       Одна бровь вздергивается. Вот ведь стойкой стала девчонка. Астанкова более не сдерживает ухмылки:       — Я временно обитаю в двести пятой. Зайдите ко мне после третьей, все обсудим, — Мильковская в ответ коротко кивает. — Это все? — девушка кивает еще раз, на этот раз облизывая губы. — Тогда до встречи, — преподаватель разворачивается и первой покидает кабинет, оставляя Алису безмолвно наблюдать за ее удаляющимся силуэтом.       О том, чтобы сосредотачиваться на следующих парах речи даже и быть не могло. Мильковская тарабанит ногой по полу, да так громко, так активно, что нечаянно наступает на туфлю подруги. Та, почувствовав боль, зыркает на Алису с полным желанием надрать ей зад за новую обувь, но, заметив, что девушка не обращает внимание даже на ее свирепый взгляд – обычно Мильковская его боялась – просто дает ей подзатыльник.       — Idiota, — закатывая глаза, шепчет подруга. Неясно, к чему это было адресовано: неуклюжести Алисы или ее нездоровой реакции на женщину, вдвое старшую, которую девушка, после кратко изложенной истории от Мильковской, ко всему прочему справедливо считала педофилкой.       По звонку Алиса бросает подругу в одиночестве перед четвертой парой «Инженерное обустройство территории», которую обе ненавидели всей душой, и летит прочь из аудитории под угрозы того, что клубнику, которую девушка недавно купила на последние деньги, съедят всю. Что ж, клубника так клубника. Мильковская хоть целый семестр на эти ягоды будет работать, лишь бы с Ксюшей повидаться.       Как к двери дошла не помнит. Знает только то, что всю дорогу до кабинета убеждала себя в том, что ей не показалось, она не сошла с ума и Оксана Астанкова в действительности стояла перед ней, улыбалась и говорила с ней. Звучит как-то нереально, согласитесь.       Два коротких стука и низкое «Войдите» падает роялем на голову. Она, точно она, сомнений быть не может. Алиса этот голос из тысячи узнает, если не из миллиона. Девушка медленно проворачивает ручку, а затем резким движением распахивает дверь. Женщина внутри даже слегка вздрагивает, поднимает удивленный взгляд на входящего и, увидев лицо Мильковской, расслабляется, откидываясь на кресло.       — Рада, что Вы зашли, — говорит преподаватель, как ни в чем не бывало, так, будто до сегодняшнего дня их ничего не связывало, — я как раз успела подготовить темы для работы. Поскольку Вы первая выдвинули свою кандидатуру, у Вас есть бонус в виде свободного выбора темы, — Астанкова двигается на кресле ближе к столу и указывает на лист А4 с ее размашистым почерком.       Алиса поджимает губы. Ну как же? Так и будет дальше строить из себя безвинную учительницу? Укол обиды шприцом бьет по груди, но Мильковская отступать не намерена. Слишком долго ждала этого момента, слишком много терпела, чтобы просто так уйти теперь.       — А, может, мы поговорим на тему того, что ты морозила меня целый год, а теперь появляешься тут просто так и делаешь вид, что ничего не произошло?       Девушка прямо таки падает на стол, упираясь в него руками. Оксана смотрит сначала на побелевшие костяшки, затем медленно поднимает взгляд на саму студентку и отъезжает на стуле назад:       — Не обольщайся, — серьезно говорит она. — Я тут исключительно для повышения квалификации.       — В университете, в котором учусь я? — нахмурила брови Алиса. Она не боялась смотреть в глаза Астанковой, больше нет, теперь ей приносило удовольствие замечать секундное замешательство на ее лице.       — На два месяца, до окончания четверти, — с той же интонацией добавляет женщина.       — И преподаешь в моей группе? — продолжает давить Мильковская.       — Давно хотела стать завучем. Одна знакомая помогла с грантом, чтобы я, по возвращению, сразу прыгнула на пару ступенек выше в карьерном росте, — холодно парирует Оксана.       — Просто признай уже, что ты старая и одинокая женщина, которая поняла, что совершила огромную ошибку и приехала все исправлять, — горделиво заявила Алиса.       Астанкова хмурится, долго смотрит девушке в глаза, опускает брови все ниже, а затем на выдохе усмехается:       — Насчет старой ты не перегибай, мне до сорока еще жить и жить.       — Значит с одинокой и глупой ты согласна? — улыбнулась та, расслабляя мышцы рук.       — Мильковская, сейчас тресну, — сложив руки на груди, пригрозила Оксана.       — О, — отстранившись от стола, выкрикнула Алиса, — узнаю свою много уважаемую и любимую Оксану Анатольевну, — усмехается девушка. — Что за цирк, Ксюш?       — Некомпетентный разговор между студентом и преподавателем.       — Ах значит раскладывать несовершеннолетнюю ученицу на столе было очень компетентно, да? — с ухмылкой отвечает Мильковская.       Но Астанковой не смешно. Она кладет локти на стол и упирается лицом в ладони, уставше вздыхая. Алиса не злится, нет. Верит в то, что у Оксаны есть оправдание на любое проявление своего поведения, в то, что Ксюша и под дулом пистолета не сделает нарочито плохо девушке, а потому молча ждет хоть какого-то ответа и затаивает дыхание, когда в нескольких золотых кольцах замечает то самое серебряное с кактусом. Конечно, она не просто приехала на повышение квалификации и их встреча не обычная случайность. Обе знают об этом, вот только у Астанковой по каким-то своим, явно дурацким, причинам не хватает духу признаться в этом.       — Слушай, сосиска, ты тему выбирать сегодня будешь или нет? — скрепив ладони в кулак и опершись о него подбородком, уставше спросила преподаватель.       Мильковская улыбается. Знает, что с Оксаной не легко, никогда не было, а потому лишь кивает головой. Она все это уже проходила и сухие, формальные ответы и уклонение от разговора и фразы, услышав которые, вообще пропадало желание жить.       — Красивое кольцо, — Алиса косится на то самое, — кто подарил?       — Любимая девушка, — быстро тараторит женщина.       — Сука, — вдруг ругается Мильковская, привлекая к себе внимание преподавателя, — какая же ты все таки сука, Астанкова.       Оксана возмутиться не успевает или, быть точнее, теряет возможность, когда женские руки притягивают ее лицо к себе, а губы с особой грубостью впиваются в свои. Но она не отстраняется, кладет руки на чужую талию и сжимает до тихого стона, а после рывком усаживает к себе на колени и даже не дает и секунды, чтобы уместиться удобнее, опускает ладони ниже и впивается пальцами в ягодицы.       Алиса не ожидает, тихо ойкает в поцелуй, а для другой этот незначительный жест становится стоп-словом.       — Не стоило… — едва слышно, начинает Астанкова.       — Продолжай, — почти шипит Мильковская и, не дождавшись действий со стороны женщины, вновь самостоятельно кидается на ее губы.       Блеск и нюдовая помада смешиваются, оставляя следы на щеках и подбородке. Никто из них не отстраняется первой, кусают обе чужие губы и только рычат в поцелуй, когда становится очень больно. А Алиса не верит, до сих пор не верит, облизывает раны и все никак смириться не может с тем, что снова чувствует ее. Оксана тонко касается ее кожи сквозь ткань блузки, а Мильковская уже горит так, что не остановить, двигает невольно бедрами, когда чувствует покалывание внизу, и будто бы так и просит чего-то большего, чего-то более глубокого, чем поцелуи. Астанкова реакцию считывает моментально, вот только проявлять это напрямую не собирается, пробирается рукой к бедрам и останавливает ладонь между ними, проводит пальцем вдоль, словно играясь, и, услышав томный вздох, сильнее надавливает сквозь брюки в область клитора. Алиса не выдерживает, отстраняется от поцелуя наконец, утыкается лбом в лоб Оксаны и дыхание все никак перевести не может.       — Что-то ты совсем от рук отбилась, — низким тембром говорит женщина. — Командовать мною решила? — она поднимает руку, что была на спине, и, проведя пальцем вдоль шеи, хватает Мильковскую за вьющуюся копну. — Ты, кажется, забыла, с кем имеешь дело, раз начала разговор со мной в таком ключе.       Алиса не боится, улыбается и тихо смеется. Она эту дрожь во снах ощущала, но даже не представляла, что наяву окажется еще приятнее. Спина натягивается, как по струнке, а кости обдает приятной болью, когда Астанкова отстраняет за волосы назад. Взгляд Оксаны дикий, черный, такой, каким его любит Мильковская, такой, от которого ткань белья за секунду становится влажной.       — Чего так весело? — хмурясь, спрашивает женщина. Алиса только кровь с губ слизывает. — Поверни ключ в двери и разденься, — командует Астанкова.       Мильковская ее слушается, вскакивает с колен и трясущимися руками проворачивает ключ. Краем глаза замечает, как Оксана вытирает пальцы и улыбается, наконец слышит щелчок замка и возвращается к столу.       — Трахнешь меня прямо на темах для научной работы? — прищурившись, усмехнулась она.       — Разложу тебя совершеннолетнюю на столе, чтобы ты больше не сомневалась в моей компетентности, — ответила, поднявшись со своего места, Астанкова. — Снимай с себя все лишнее скорее, мое терпение не резиновое.       Алиса поднимает взгляд на ту и с ухмылкой спрашивает:       — А то что?       Оксана подкрадывается сзади, наклоняется и убедительно шепчет:       — Ты знаешь.       Она знает. Знает, как губы обжигают кожу, когда целуют плечи, знает, как прохладные пальцы проходятся вдоль хребта, вызывая мурашки, знает, как приказной тон дает команду выгнуться в спине и, о, Господи, знает как пальцы медленно погружаются внутрь, быстро находят нужную точку и стимулируют ее до дрожи в ногах. Алиса знает это, как никто другой, только потому что все это Ксюшиных рук дело, только потому что Оксана Анатольевна – ее и только ее женщина, даже несмотря на все попытки Астанковой предотвратить это.       — Нет, — вдруг строго говорит Оксана, когда подушечками чувствует пульсацию, а фаланги сжимают стенки, — не кончишь, пока не попросишь разрешение, — Астанкова замедляет движения пальцами, а Мильковская в ответ на это начинает самостоятельно двигать бедрами, насаживаясь на ее пальцы. — Я же сказала, — звонкий шлепок, — нет.       Прежде, чем что-то ответить, Алиса издает разочарованный вздох:       — Ну пожалуйста… — тихо скулит она в деревяшку стола. Просьба, видимо, оказалась незасчитанной и пальцы внутри начали двигаться еще медленнее. — Ну хватит, пожалуйста! — громче просит она.       — Остановиться? — переспрашивает Оксана и, не дождавшись ответа, полностью останавливается.       — Нет-нет! — вопит Мильковская. — Продолжай, прошу, продолжай иметь меня на этом столе, пока я не кончу!       Астанкова ухмыляется и, вместо ответа, ускоряется, двигает пальцами и совсем скоро чувствует, как стенки, что сильно сжимали фаланги, внезапно расслабились, а ноги, что и без того с трудом держали девушку, подкосились и та рухнула на пол.       — Не больно коленкам? — без беспокойства, скорее с насмешкой спросила Оксана, поднимая голову Алисы за подбородок вверх.       Мильковская не в силах ответить, молча качает головой и смотрит с восхищением на ту. Такая красивая, такая статная, такая властная. Всегда приятно стоять на коленях в ногах такой женщины. Астанкова смотрит на нее свысока и Алиса каждой клеточкой своего тела чувствует, как растворяется в этом взгляде.       Оксана проводит влажными от смазки пальцами по лицу, намерено касается губ, следит за реакцией девушки и одобрительно шлепает ее по щеке, когда Мильковская послушно слизывает всю оставшуюся влагу.       — Кажется, мы немного отвлеклись от выбора темы, — томно вздыхает Астанкова. Хочет отвести взгляд, поднять девушку на ноги, но не может, смотрит в ее преданные глаза и думает о том, какая же она все таки идиотка, раз решила лишить себя такого удовольствия на целый год.       — Да, возможно, — утихомирив дрожь в ногах и собственное сердцебиение, наконец говорит Алиса. Она подводится, выпрямляется и оказывается теперь не настолько ниже Оксаны, чтобы не насладиться игрой с ней. — Предлагаю обсудить тему и дальнейшее написание в кафе вечером. Я адрес скину, но, чур, платишь ты, я последние деньги на клубнику потратила.       — Какая ты хитрая, — женщина несильно щипает другую за бок. — Хорошо. Я подумаю над этим предложением.       И, если еще в тот момент, покидая кабинет преподавателя, и даже собираясь на встречу, Мильковская была просто уверена в том, что Оксана придет, то когда она стояла возле кафе уже больше пятнадцати минут, сомнения начали закрадываться за шиворот. Неужто правда не придет? Воспользовалась и решила, что на этом с нее полномочий хватит. Нет, Астанкова, конечно, бездушная еще куда, но не настолько же. Правда? Или… двадцать пятая минута опоздания вызывает у Алисы разочарованный вздох.       Хватит с нее, набегалась. Не хочет и не нужно, достаточно унижений. Она надевает наушники и, пиная камни идет обратно в общежитие, параллельно жалуясь подруге в голосовом про опыт неудачного свидания. Ей остается всего пару слов, чтобы отправить сообщение, как вдруг запись прерывается от того, что кто-то сзади дергает ее за локоть. Мильковская реагирует оперативно, собирается пихнуть локтем обидчика, но обернувшись назад, вовремя останавливается.       — Чуть коньки не двинула, пока бежала за тобой, — раскрасневшаяся и запыхавшаяся, такой перед ней предстала Астанкова. — Извини за опоздание, я… — она запнулась, подбирая слова, — я заблудилась у вас тут. Эти гребанные Гугл-карты постоянно меняют направление, — женщина нервно закатывает глаза.       Алиса моргает дважды, а затем широко улыбается. Пришла, ну конечно пришла. Это ведь ее Ксюша, ворчливая такая, но очень ответственная. Мильковская берет ее под руку и даже честно старается не шутить над приключениями Астанковой в Барселоне, но тут уж у нее плохо выходит, а потому Оксане приходится до того, как официант уйдет с заказом, терпеть насмешки в свою сторону.       — Еще слово и я оставлю тебя тут одну, — пригрозила Алисе женщина. — Я не шучу. Будешь всю ночь посуду драить, чтобы расплатиться за счет.       Мильковская отыграла демонстративный испуг и откинулась на спинку дивана:       — Как тебе тут?       — Уютно, — окинув взглядом интерьер, ответила Астанкова.       — Я про Испанию. Как тебе?       — Шумно, — призналась Оксана и заметила, как резко помрачнело лицо девушки, — но красиво. Природа, архитектура, очень красиво.       — А преподается как? Нравится? — нервно закусив губу, продолжила спрашивать Мильковская.       Женщина на это грустно усмехнулась:       — Я не перееду в Испанию, Алиса, — услышав собственное имя, девушка замирает, — и это та причина, по которой я пыталась сторониться тебя. Я скучаю, — признание выстреливает в сердце, отдавая болью в грудь, — но быть рядом не могу. Пройдет два месяца и нам снова придется расстаться, а эти постоянные отношения на расстоянии просто какой-то бред, ведь неизвестно, когда мы встретимся снова и встретимся ли вообще. Так что я, честно говоря, даже не знаю, есть ли смысл от всего этого.       Мильковская слушает ее внимательно, впитывает каждое слово и ненадолго задумывается над ответом:       — Хорошо, — вдруг отвечает она.       Оксана удивляется. Алиса, которая еще год назад устраивала истерики, жила розовыми мечтами и обижалась на правду теперь говорит сухое «Хорошо». Что ж, может, она и впрямь изменилась.       — Как мне понимать этот ответ? — сплетя пальцы между собой, переспрашивает женщина.       Мильковская качает плечами:       — Я люблю тебя. Но ты права. Нам ничего не светит, — голос вздрагивает, когда на лице Астанковой появляются желваки. — По крайней мере, в далеком будущем. Но сейчас ты тут, два месяца это срок и мы не сможем бегать друг от друга столько времени, — Оксана понимающе кивает, — так почему бы нам сейчас не провести это время с пользой? А там будь, что будет. Больно – ну и пожалуйста, если прямо сейчас мы начнем играть в незнакомцев, от этого не станет легче.       — Твою мать, Мильковская, — женщина достает салфетку и осторожно вытирает слезящиеся глаза, пока тушь не успела потечь по щекам, — ты когда так вырасти успела?       — А что? Больше не привлекаю? — Алиса постаралась выдавить из себя улыбку.       — Наоборот, — на удивление мягко сказала Оксана, — нравишься только больше.       Тему для научной работы они все таки выбрали в тот вечер. Решили писать про Перспективы нефтегазоносности осадочного бассейна озера Танганьика (Республика Бурунди). Алиса с того, конечно, мало, что поняла, но целый месяц проведенный за картами, перед светящимся экраном монитора дал о себе знать. Работу они написали и Мильковская защитила ее на ура. Сколько же радости тогда было в глазах Ксюши, когда она встречала со сцены заплаканную от лишних нервов девушку. Сколько же счастья испытывала Алиса, когда обе сравнивали написание научной работы с подготовкой к олимпиаде.       Это были хорошие два месяца, по своему необычные. Оксана относилась к ней, как к равному себе, взрослому человеку, которому не нужна чужая опека и, если первое время Мильковской было не по себе от такого новшества, то с каждым днем в ней все больше зарождалось непонимание того, как без такого отношения к себе она вообще существовала раньше. Обе открылись друг для друга с новой стороны, Алиса проявила себя, как стойкого оловянного солдатика, что часто может брать инициативу в бытовых вещах на себя, а Астанкова, наоборот, неожиданно открыла в себе чувственные и, даже, ранимые стороны. Мильковская на всю жизнь запомнит их первый совместный просмотр «Хатико», где к концу фильма вечно серьезная и холодная Оксана Анатольевна расплакалась и уткнулась Алисе в грудь, пачкая новую футболку своими всхлипываниями.       Это были хорошие два месяца. Жаль, что такие короткие. Диктор аэропорта сообщает о том, что через пять минут все путешественники должны совершить посадку на самолет. Мильковская кидает взгляд на табло и нехотя отдает рюкзак женщине в руки.       — Ну что? — затаив дыхание, начинает Алиса. Она боится говорить эти слова, хотя и знает, что это неизбежно. — Прощай.       Оксана перехватывает руку девушки, когда та протягивает ей рюкзак, и сплетает пальцы:       — Не прощаемся.