Фиктивный брак. Начать сначала

Когда Драко проснулся утром, он был в кровати один. Сознание возвращалось медленно, с неохотой, вытаскивая его из тёплых, вязких объятий сна, где не было сомнений, где была только она: её смех, глаза и губы под его губами. Реальность же ворвалась смутным и тревожным чувством потери. Он открыл глаза. Свет, пробивающийся сквозь щели между шторами, был бледным: ещё этот день или уже новый? Комната уже не казалась такой таинственной и интимной. Простыня была сбита, смята, в воздухе всё ещё витал их запах. Но Гермионы не было. Не то, чтобы его это удивило или вызвало недовольство. Гермиона была ранней пташкой, привыкшей вставать с рассветом и загружать себя делами. Конечно, она не стала бы лежать в постели просто потому, что у них была… ночь. Первая ночь. Но под рёбрами кольнуло. Острая, неприятная боль, от которой перехватило дыхание. И сразу, как лавина, накатили все опасения и сомнения, которые он так старательно отгонял от себя, пока не уснул. «Она уже сожалеет? Она уже считает это ошибкой? Проснулась, посмотрела на меня и подумала: «Что я наделала? Зачем я позволила этому случиться? Это ведь магия и принуждение, а не чувства? Драко поморщился и прижал ладонь к груди, где ещё недавно пульсировала связь, тяжёлая, требовательная и не дающая покоя. Страх — злой, липкий, подлый — зашевелился где-то в солнечном сплетении. Драко ненавидел этот страх. Ненавидел свою уязвимость. Ненавидел то, что она имела над ним такую власть. Власть сделать его счастливым или разбить ему сердце одним движением или словом. Он приподнялся на локтях и осмотрелся. Комната была пуста. Его вещи валялись на полу, там, где он бросил их, торопясь быть ближе к ней. Её платье было аккуратно сложено и лежало на кресле. И тут Драко заметил то, чего не заметил в первый момент. Из-под двери, ведущей в ванную, пробивался едва заметный свет. Тонкая золотистая полоска на тёмном дереве пола. Вода не шумела, но свет горел. Значит, она была там. Не в библиотеке. Не в лаборатории. Не в другой части дома. Здесь. Рядом. Значит, Гермиона не ушла. Значит, она здесь. Почему-то эти мысли принесли облегчение. Такое сильное и острое, что у него закружилась голова. Гора с плеч. Камень с души. Драко снова мог дышать полной грудью. Он откинулся на подушки, глядя в потолок, и прислушался к себе. К своим ощущениям. К своему телу. К той странной, новой тишине внутри, которую он заметил, едва проснувшись, но не придал значения, окутанный страхом. И внезапно Драко осознал. Он не чувствовал привычного натяжения. Тяжёлой, пульсирующей нити, которая соединяла их всё это время: с того самого дня в Визенгамоте до утра. Нити, которая давила на грудь, тянула, требовала и напоминала о себе каждый миг, даже когда они не думали друг о друге. Исчезло. Точно. Он прислушался ещё раз, затаив дыхание и боясь поверить. Ничего. Тишина. Покой. Словно… словно и не было никогда этой крепкой нити, что связала их навсегда. Он провёл ладонью по груди, по тому месту, где всегда чувствовал её присутствие. Кожа была гладкой и тёплой. Никаких следов. Только память. Это сработало. Они закрепили связь, и это завершило процесс. Теперь магия больше не требовала, не давила, не напоминала о себе болью и напряжением. Она стала их частью, естественной и незаметной, как дыхание. Значит, действительно, чтобы жить нормально, без оглядки на проделки магии, необходимо закрепить связь. Мысль была одновременно облегчающей и пугающей. Облегчающей, потому что мучения закончились. Пугающей, потому что теперь они не могли свалить свои поступки на влияние магии. Он лежал, переваривая это открытие, когда тишину комнаты нарушил едва уловимый звук: скрип половицы за дверью, шорох ткани, мягкое движение. Дверь ванной приоткрылась. Драко замер. Сердце, только что бившееся ровно и спокойно, пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. Он не знал, что делать: притвориться, что он всё ещё спит, и наблюдать за ней из-под опущенных ресниц? Или встретить Гермиону открыто, честно, глядя в глаза, чтобы увидеть её реакцию, понять, что она чувствует, о чём думает, не жалеет ли? Выбрать не получилось. Гермиона тут же поймала его взгляд, едва оказалась на пороге. Всего мгновение, и их глаза встретились, и в этом взгляде отразилось всё: и вчерашняя (или нет?) близость, и сегодняшняя неловкость, и страх, и надежда, и пугающий вопрос: «А что теперь?» На ней был огромный белый халат. Волосы были влажными, тяжёлыми, собранными на одну сторону, и открывали длинную, изящную шею. На ней не было макияжа, но на щеках горел предательский румянец. Такой яркий и густой, что даже шея и ключицы, выглядывающие из ворота халата, порозовели. Гермиона смотрела на Драко, и в её глазах мелькнуло что-то: смущение, стеснение и уязвимость. Она машинально сжала пальцами ворот халата у горла. Этот жест был таким красноречивым. Гермиона будто пыталась спрятаться, закрыться, снова возвести барьер между ними, который исчез в этой кровати. Она стояла на пороге и смотрела на него: на мужчину, с которым делила постель, который теперь знал её тело лучше, чем она, и который лежал перед ней полуобнажённый, с простынёй, небрежно прикрывающей бёдра, с растрёпанными после сна волосами, с щетиной, которая делала его старше, суровее и опаснее. Она кивнула ему: это было не приветствие, а какое-то нервное, механическое движение, будто она не знала, куда деть себя. — Доброе… утро? — пробормотал Драко. Гермиона покачала головой, и её губы, всё ещё чуть припухшие после поцелуев, дрогнули в улыбке. — Нет, — прошептала она. — Всего лишь полдень. — Тогда… привет? Она смотрела на него, стоя на пороге, и её лицо постепенно смягчалось. — Привет. Тишина повисла в комнате. Гермиона сделала шаг. Маленький, робкий, почти незаметный. Она приближалась к кровати медленно и осторожно, и её босые ступни бесшумно ступали по тёплому дереву пола. Белый халат мягко шелестел при каждом движении. — Я тебя разбудила? — спросила она и остановилась в полуметре от кровати, не решаясь подойти ближе. — Нет, — ответил Драко мягко. — Я сам проснулся. Она кивнула. — Ты… как ты, Гермиона? — вопрос вырвался сам собой, раньше, чем он успел его обдумать. Вопрос был простым. И сложным одновременно. Её щёки снова вспыхнули румянцем, но она не отвела глаза. Это было важно. Это было главное. Она не пыталась сделать то, что произошло, чем-то ничтожным. — Всё хорошо, — сказала она и добавила тише. — Спасибо. Гермиона машинально прижала руку к груди: — Ты почувствовал? — Да. Она выдохнула, её плечи опустились. — Значит… мы были правы. — Похоже. — И что… что будем делать теперь? — она смотрела на него, в её глазах читался вопрос. Не страх. Не сомнение. Вопрос. Драко смотрел на неё: на эту женщину, которая стала его женой, его любовницей, его… может быть, кем-то большим. На женщину, перед которой он был уязвим. И принял решение. Он сел на кровати и провёл рукой по волосам. — Жить дальше. Гермиона чуть нахмурилась, явно не понимая, о чём именно он говорит. Её брови сошлись на переносице, а в глазах мелькнуло напряжение. — Не понимаю, — призналась она. — От того, что это исчезло… и неизвестно, навсегда ли, — он тоже прижал руку к груди. — Наш план не стал на паузу. Так ведь? Гермиона кивнула. — Так. — Тогда… — Драко обернул простыню вокруг бёдер и встал с кровати. — Предлагаю нам с тобой встретиться в столовой и выпить чай. Гермиона вдруг улыбнулась. — С пирожными? Это было таким простым и домашним — это «с пирожными?». Как будто они не стояли в спальне после первой брачной ночи, а планировали обычный завтрак в скучный день. Драко улыбнулся в ответ: — С ними. Он сделал паузу. А потом шагнул к ней. Это было быстрое движение: всего один шаг, но он сократил расстояние между ними до минимума. Затем поднял руку и кончиками пальцев провёл по её щеке. Кожа была горячей и нежной. Гермиона вздрогнула от его прикосновения, но не отстранилась. — И потом мы поговорим по-настоящему, — сказал он тихо, почти шёпотом. Она смотрела на него снизу вверх: такая маленькая и хрупкая в этом огромном белом халате, с влажными волосами, с румянцем на щеках. — Но разве мы не… — начала она, но он перебил её: — Я не могу беседовать с тобой о серьёзных вещах в таком виде, Гермиона. Она удивилась. Её брови приподнялись, глаза расширились. — Что? Почему? — Потому что снова хочу тебя, — честно сказал он. Гермиона замерла, и её дыхание перехватило. Драко не дал ей времени ответить. Наклонился и легко коснулся её губ своими. Это был короткий и невесомый поцелуй, который говорил: «Я здесь. Я никуда не ушёл. Я не хочу уходить». Он отстранился и посмотрел ей в глаза. — Поэтому встречаемся через полчаса в столовой, — сказал Драко и отступил на шаг, давая ей пространство и выбор. Гермиона смотрела на него широко распахнутыми глазами. А потом кивнула.

***

Гарри сидел в кабинете, склонившись над столом, заваленным документами, и задумчиво смотрел на разложенные перед ним пергаменты, испещрённые столбцами цифр, юридическими формулировками и именами, которые он успел изучить до оскомины. Вечернее солнце, пробивающееся сквозь высокое окно кабинета, золотило край стола, но он почти не замечал этого света. Его мысли были заняты другим: паутиной, которую он распутывал последние несколько недель, и которая, с каждым новым узлом, казалась всё более запутанной и древней. Что же. Он выиграл в том, что идиотский закон о проверке пар даже не успели реализовать. Министр проявил редкую твёрдость и отклонил законопроект, едва о нём снова заикнулись. Давление со стороны старой аристократии было огромным, и Гарри знал об этом, но Кингсли держался молодцом. А он, со своей стороны, предоставил ему достаточно аргументов, чтобы похоронить эту идею навсегда. Мерлин, сколько же золота там крутилось… Он откинулся на спинку кресла, потёр уставшие глаза и ущипнул себя за переносицу, пытаясь унять ноющую боль, которая пульсировала в висках. Цифры были чудовищными. Он выяснил: часть семей уже договорились о «правильном» решении. Заранее. До того, как закон был даже предложен к обсуждению. До того, как Астория Гринграсс ворвалась в зал Визенгамота и разрушила всё. Были составлены списки «идеальных пар», браки, которые должны были преумножить состояния, объединить семьи и создать новые альянсы. Мерлин, всё просто испортила одна разбалованная девчонка. Гарри усмехнулся. Астория Гринграсс, выросшая в атмосфере вседозволенности и привыкшая получать всё, что захочет, решила ускорить процесс. В очередной раз решила, что правила писаны не для неё. И в итоге разрушила идеально выстроенную схему, лишив своего отца и его союзников возможности наживаться на этом много-много лет. Гринграсс потерял не просто возможность выдать дочь за Малфоя. Он потерял золото, которое должно было перетечь в его карманы. Он потерял влияние, которое копил годами. Он потерял репутацию, которой так дорожил. Он потерял возможность закрыть свой долг. Но Гарри всё ещё не давал покоя Люциус. Старый лис, который умел выкручиваться из самых безвыходных ситуаций и выходить сухим из воды. Люциус Малфой, оправданный после войны благодаря «сотрудничеству со следствием» (Гарри до сих пор кривился, вспоминая это лицемерное выражение) и вернувший влияние и состояние, явно догадывался, что Гермиона не так проста. Не чистокровная невестка, конечно, но… он не мог не понимать, что Гермиона не маглорождённая. Гарри знал, что Нарцисса ничего не сказала мужу — не имела права, — но несколько намёков точно были даны. Но всё равно он был недоволен. И это недовольство, это затравленное выражение, которое иногда мелькало на лице Люциуса, когда он смотрел на сына и невестку, кричало о том, что Гарри что-то упускает. На первый взгляд всё было чисто. Совершенно чисто. Да, связь с Гринграссами. Да, договора и сделки. Да, финансовая зависимость, которая связывала Малфоев и Гринграссов задолго до попытки этого брака. Но это было на поверхности. Это было то, что можно было объяснить, предъявить, оправдать. Но было что-то ещё. Возможно, стоит копнуть глубже? Гарри взял очередной пергамент, поднёс его к свету, вглядываясь в строчки, написанные мелким, убористым почерком. Он уже прошёлся по всем официальным документам, по всем деловым связям, по всем финансовым потокам. Чисто. Возможно, это началось давно, а не сейчас? Мысль пришла внезапно, как удар молнии. Он отложил пергамент, откинулся в кресле и уставился в потолок, прокручивая в голове хронологию. Послевоенное время. Процессы. Оправдания. Сделки со следствием. И спустя несколько часов упорной работы Гарри с шумом выдохнул и снял очки. Он потёр уставшие глаза, чувствуя, как веки горят от напряжения, как спина затекла от долгого сидения, а голова идёт кругом от цифр и имён. То, что заставило его задуматься: на счёт жены Гринграсса в то время поступила огромная, просто неприличная сумма. Казалось бы — что такого? Жена влиятельного чистокровного… мало ли откуда у неё деньги? Продала фамильные драгоценности, в конце концов. Но буквально через несколько дней… Люциус Малфой был оправдан. Благодаря «сотрудничеству со следствием». В то время Гринграсс занимал один из высоких постов в Визенгамоте. Тогда упирали на то, что судить чистокровных могут только чистокровные. А потом часть денег сняли. И в один день счета других членов Визенгамота были пополнены. Люциус Малфой купил себе свободу. Это факт. Мог ли Гринграсс держать старого прохвоста этим компроматом? Он помог Люциусу выйти сухим из воды. А Люциус… он стал его должником. Навсегда. И когда Гринграсс оказался должен, он вспомнил об этом. Одно дело — долги чистокровного. Другое дело — долги семьи… Вдруг раздался тихий стук в дверь. Гарри вздрогнул и быстро собрал все документы в зачарованную папку. Привычка. И осторожность. — Войдите, — сказал он и поднял голову. На пороге появилась Пэнси в простом домашнем платье из шерсти цвета сливок и с распущенными волосами и мягко улыбнулась ему. — Ужин готов, — сказала она. — Или тебе нужно ещё немного времени? Она не спрашивала, чем он занят. Не лезла в его бумаги. Не наседала. Пэнси чувствовала его настроение, видела грань между «можно спросить» и «лучше не надо». И сейчас, глядя на его уставшее лицо, на тени под глазами, видя взгляд, который был устремлён сквозь неё, она понимала — он устал. И голоден. И нуждается в отдыхе. Гарри поднялся с места, отодвинул кресло, которое тихо скрипнуло по деревянному полу, и подошёл к ней. — Я потом продолжу. Пахнет невероятно, знаешь? Он говорил правду. Аромат доносился из коридора, из кухни, где она провела последний час, готовя ему ужин: не потому, что должна была, а потому что хотела. Потому что забота о нём стала для неё такой же естественной, как дыхание. Пэнси покраснела от удовольствия. — Не перехвали меня, — сказала она, но в её голосе звучала не просьба, а скорее смущённое предупреждение. Она подняла голову, когда он подошёл ближе, и теперь смотрела на него снизу вверх. Гарри провёл рукой по её щеке и почувствовал, как его сердце забилось быстрее. — Из рук любимой и яд будет амброзией, — пафосно сказал он, и в его голосе зазвучали театральные нотки, которые он использовал, когда хотел её рассмешить. И это сработало. — Ты… ты невыносим! — воскликнула она, едва сдерживая улыбку. Гарри засмеялся и почувствовал, как напряжение, которое сжимало его грудь, понемногу отпускает. — Корми меня, — сказал он и наклонился, чтобы поцеловать её в макушку. — Я ужасно голодный. Пэнси взяла его за руку и потянула за собой. Гарри шёл за ней, слушая её дыхание, чувствуя её руку в своей, и пытался не думать. Но мысли всё равно продолжали соединять все точки и строить новые теории.