Лучше бежать

Меня потрясло не то, что ты солгал мне, а то, что я больше не верю тебе…

Фридрих Вильгельм Ницше.

      Ночь таит в себе разнообразные секреты. В тёмном углу в подворотне можешь наткнуться на диковинное чудовище, которое утащит тебя цепкими лапами в своё мрачное логово и будет истязать, ниточка за ниточкой, калеча подступающим безумием. Захочешь вырваться, — не получится. Медленно сойдёшь с ума, лишь бы не испытывать новой агонии.       Ночью чувства обостряются. Маски срываются, ложь раскрывается. В ночной тишине можно спокойно пронаблюдать за одной неумолимой шезму. Она крадётся, оглядывается, ступает мягко, еле слышно. На ней чёрная накидка, покрытая голова, но я знаю, кто прячется под покровом непроницаемой ткани. Думала, обхитришь меня?! Наивная…       Каждая улица и подворотня знакома, изучена. Каждый тупик, каждый поворот, каждый закоулок. Беззвучной поступью следую за ней. Насколько можно быть такой самонадеянной, чтобы так опрометчиво пойти на заказ, когда ложь вскрылась давно. Но я дал шанс признаться, — однажды. Увы… больше такой ошибки не допущу.       Задурманить мозг не позволю. Прикосновения, ядовитыми иглами проникающие под кожу. Слишком хорошенькое личико. Лживое. Красота — обманчива.       Останавливается возле маленького домика, дверь открывает девушка, — потерянная, убитая горем. Вчера она потеряла любовь всей своей жизни. Муж умер от хвори. Лекари не спасли. Теперь девушка хочет попрощаться с усопшим. Маленькая шезму ей в этом поможет. Неужто, Неферут, ты веришь в искреннюю и чистую любовь?!       Заходит, оглядываясь по сторонам, дверь с лёгким щелчком закрывается. Отсчёт пошёл. Это последнее дело, над которым ты работаешь. Сделай так, чтобы вдова успокоила своё истерзанное горем сердце.       Минуты тянутся. Долго. Прошло около часа. В доме горит тусклый свет от свечи. С разных уголков улиц доносятся редкие звуки: скрежет, завывание, скулёж, глухие шаги. Большая часть ночи таит в себе удушающую пустую тишину.       Дверь открылась, девушка с умиротворением и благоговением на лице проводила непокорную шезму. Та быстро взяла мешочек с монетами, спрятала под накидкой. Оглянувшись в очередной раз и убедившись, что никого нет, быстро последовала прочь. Вот только она не догадывается, что бежать некуда. Скрыться в густой ночи не получится. Кровожадные лапы так и норовят схватить. Сделать то, что предначертано.       Одно точное движение, цепкая хватка, тело прижато к торсу. Рот зажат, девчонка начала вопить. Создавать шум и привлекать сторонних в план не входило.       Неферут трепыхается в силках рук, но когда капюшон спадает с её головы, резко замирает. Осознание, кто держит её, приходит моментально. Даю знак, чтобы держала рот на замке. Моргнула.       Тело девушки твёрдо стоит на земле, глаза с ужасом всматриваются в лицо напротив. Шаг навстречу. Попятилась. Ещё шаг. Губы дрогнули и приоткрылись. — Молчи.       Низко. На вибрации. Предупреждающе.       Два шага назад и хрупкая фигура девушки сталкивается со стеной. Тупик. Смотрит, как загнанная овечка. Глаза блюдца. В темноте можно различить слегка уловимый блеск. В них плещется ужас или страх. — Амен…       Голос дрожит. Звучит надломлено. Словно кошка нашкодила. — Не смей.       Хлёстко обрываю. Злость. Слова звучат, как бьющие плети.       Подхожу ближе. Цепляю подбородок большим и указательным пальцами. Смотрит. Пристально. Глаза в глаза. Слеза блеснула и покатилась по гладкой смуглой коже.       Не тронуло. Руки спустились ниже и обхватили тонкую шею. — Надо было думать раньше, Неферут.       С превратным спокойствием проговариваю слова. Она всё смотрит и смотрит. Пытается разглядеть хоть какой-нибудь намёк на сострадание.       Поздно. — Настолько принципиальный?       Ухмыляюсь. Шезму не задурманить мой мозг. Она кривит губы, когда пальцы сильнее впиваются в нежную кожу. — Мне надоело, что меня держат за дурака.       Шиплю в лицо. Девушка хватается за кисти моих рук, когда нажим на горло усиливается, кислород перестаёт поступать в лёгкие. Прикосновения обжигают, я отдёргиваю руку. Она сгибается пополам. — Выпрямись.       Приказ. Она медленно поднимается. На лице мокрые дорожки от слёз. — Нравится то, что видишь перед собой, эпистат?       Дразнится. Ехидничает. Провоцирует. — Лучше бы ты сбежала, когда было время.       Сухо бросаю ответ. Она скалится. — Куда? От тебя не сбежать.       Тогда шанс был. Но теперь всё зашло слишком далеко. — От смерти не убежать. — Ты и есть — смерть, Амен.       Она дрожит. Мелкая россыпь мурашек проступает на шее. Руки сжимают сумку с маской внутри.       Надо заканчивать этот фарс. Мне надоел этот разговор. Мне до остервенения тошно от всего происходящего. — Без глупостей. Вперёд.       Киваю в сторону узкого прохода, освещённого лунным светом. Поступь неуверенная, медлительная, ноги у девчонки подкашиваются, приходится удерживать и подталкивать. Имени не называю, оно, как раскалённое клеймо, оставляет на языке болезненные отметины. Хмурясь, веду в назначенное место.       Дрожь в теле прекращается. Лишь изредка контролирую, чтобы не смела улизнуть. Голова гордо поднята. Смотрит вперёд. Храбрится. — Здесь направо.       Поворачивает без промедления. Позволяю свыкнуться с положением дел. Принять неизбежность.       Под ногами хрустит мелкая земляная крошка. Впереди виднеется каменное сооружение с подиумом. Луна освещает путь. Подъём плавный, возвышающийся. Останавливаемся по середине подиума. Взгляд гневно-обжигающий. — Так ты решил, Верховный эпистат?       Немигающе смотрю в ответ. — Я давал шанс. Ты его упустила. Упрямая, взбалмошная девчонка.       Она смеётся. Глаза заполняются влагой. Настойчивый взмах головой, и солёные кристаллики падают на каменную поверхность жертвенника. — Повторю, — шипит. — От тебя не скрыться. Зачем сейчас играешь?       Скидываю свой капюшон с головы и подхожу ближе, возвышаясь. Она закидывает голову, выжидая ответ. Кривит пухлые губы в едкой усмешке. — Игры давно закончились.       Она вздрагивает, когда моя рука ложится на её щёку. Смятение появляется во взгляде. — Ты раскаиваешься?       Приблизившись, шепчу на ухо. Дыхание замирает в груди. Она борется с чувствами или эмоциями. Горячее дыхание опаляет кожу на моей груди, когда тихий рваный выдох звучит в ночной тишине. — Нет.       Гордо. Холодно. — Ты раскаиваешься, что позволил тогда глупой шезмочке затуманить твой рассудок? Что тогда под моими пальцами кожа плавилась, а внутри бурлила лава из чувств и возбуждения? Тогда, когда не существовало никого кроме нас?       Сверлит, буравит, выкорчёвывает эмоции, словно клешнями. — Не старайся.       Льдом пронизываю слова. Изморозью покрывая каждую букву. — Нет у тебя власти надо мной, Неферут.       Отшатывается. Замирает. Ждёт.       Точным движением достаю клинок. Сталь блестит лунным серебром. Протягивая раскрытую ладонь, приглашаю. Она раздумывает, смотрит на ладонь, неуверенно вкладывает руку, притягиваю ближе. Впечатываю в собственное тело. Обвиваю талию рукой.       Пытается сказать, но я лишь оставляю попытки, тихо шепча на ухо, чтобы она расслабилась и подчинилась моменту.       Уйти безболезненно, тихо и с достоинством.       Медленной поступью веду нас в беззвучном танце. Переставляя ноги, кружась на одном месте. — Обними меня и закрой глаза.       Просьба-приказ. Она подчиняется.       Минута замедляет свой ход. Рука крепко держит за талию. Волосы водопадом струятся по спине. Тихий вдох, за ним практический робкий выдох. Зажатая кисть с клинком поднимается в воздухе, рассекающим движением. Кислород в лёгких клубится спёртостью. Становится жарко в этих удушающих и лживых объятиях. Один точный удар, лезвие проникает со спины, вспарывая сердце. Хватка на шее усиливается на секунду и сразу же обмякает. Руки продолжают покоиться на моих плечах, подобно хлипким ниточкам. Тело спокойно покачивается в тусклом танце. Баюкая. Отпускаю.       Жертвенник, окропляясь красным цветом, вспыхивает веерными всполохами, когда клинок покидает хрупкое тело. Румянец постепенно сходит с красивого лица, желобки наполняются алой субстанцией.       Моя охота не заканчивается. Инстинкты не дремлют. Теперь мне ничего не мешает. Скверну нужно искоренить.