По тонкому льду

      Аня почти опаздывала — до отправления поезда «Ленинград-Казань» оставалось чуть больше пяти минут, а до её вагона — метров тридцать. Сжимая билет в кулаке, она, то и дело поскальзываясь, бежала, раздражённо смахивая упавшие на глаза волосы. «Дура! Надо было раньше выходить! А всё эта очередь в вокзальном буфете…», — мысленно ругала себя девушка. Она, крайне пунктуальная от природы, терпеть не могла опаздывать. Сумка, достаточно тяжёлая из-за коньков, больно била по левому боку и спине, но это её мало волновало. Она не собиралась оставаться в столице необъятной родины, да и денег на новый билет попросту не хватало. Перед глазами замелькали чёрные точки, когда она остановилась возле грузной тётки, одетую в униформу РЖД, и протянула смятый билет, пытаясь отдышаться. В боку закололо, хотелось пить — это неприятно удивило, ведь она пробежала совсем небольшое расстояние. Значит ее физическая форма действительно оставляла желать лучшего, врачи в больнице не соврали. — Проходи, — равнодушно бросила женщина, смерив девушку недовольным взглядом. Суворова не заставила повторять дважды, поднялась по узким металлическим ступеням в тёплый вагон, перехватила ручки у сумки поудобнее. Боковое место в плацкарте её более чем устраивало — после скитаний по чужим общежитиям и комнатам в безобразных коммуналках ее требования к комфорту снизились до самого минимума. Теперь можно было ненадолго выдохнуть, собраться с мыслями, попытаться понять, как жить дальше. Но прежде всего — выспаться. Мысленно порадовавшись, что удалось купить билет без пересадок, Аня пристроила сумку под сидением, игнорируя взгляды попутчиков с соседних мест. В небольшом потрепанном рюкзачке, чем-то похожем на туристический, только поменьше, было всё необходимое, включая завернутые в бумагу пирожки. Добираться до Казани предстояло почти сутки — двадцать два часа с небольшим, и она надеялась, что на этот раз точно обойдется без приключений. Произошедшее за последние несколько недель не укладывалось в голове. Даже осознание, что она бежит от своей прежней жизни со спартанскими правилами и дурацким поистине невыносимым снобизмом матери, все еще не приходило. Да, Ленинград ей нравился, но она успела увидеть и самые его неприглядные стороны, выброшенная из ограниченной интернатовской жизни на самое дно многомиллионника. Слишком большая разница была между тем, что говорили взрослые, педагоги в училище, по радио или телевидению, и тем, что она успела прочувствовать в течение последнего года. Возвращаться в Казань тоже было страшно. Конечно, Аня знала, что отец всегда ее любил, так же как и братья, и мачеха Диляра. Но все же она не могла предугадать его реакцию… И это до мурашек пугало. Казалось, что она неудачница, не справилась с тем, что от нее требовали родители и преподаватели, и вдобавок посмела сбежать. От обиды снова задрожали губы, стоило вспомнить изматывающие тренировки, вечно недовольную, жесткую, даже жестокую Валентину Юрьевну и ее тяжелую руку, скандал на последних ее соревнованиях в подмосковной Ивантеевке, очередные вымогательства тренера и наглые ухмылки Сергея Иваныча. На правах директора он многое себе позволял, зная, что студенты, особенно иногородние, не станут жаловаться, а будут молча терпеть и платить. Как же она ненавидела в этот момент их всех! Пьяную мать в задирающемся ситцевом халате, и беззубого, синего от наколок «дядю Пашу», его потные влажные руки, запах пота и табака — он вечно курил «Беломор-канал». И то, как они нагло, бесцеремонно, продали её личные вещи в один из дней, им не хватало на очередную бутылку самогона, закуску и сигареты. Самой легкой добычей стали Анины фирменные кроссовки, джинсы и зимняя куртка. Денег на новые у неё естественно не было, от стипендии оставалось в лучшем случае десять рублей, а то и семь-восемь. А еще нужно было чем-то питаться, где-то ночевать на выходных. Она сама продала часть вещей, чтобы собрать нужную сумму на билет, некоторые, вроде джинсовой юбки, было до слёз жаль. А позвонить отцу и попросить помощи она попросту боялась… Да и побег не планировала — все случилось неожиданно, она поняла, что дальше так продолжаться просто не может. Спорт, ее любимый лед, коньки — все, чем она жила и «горела» приобрело негативный оттенок. Мироздание, похоже, решило компенсировать бесконечные нервные срывы, позволив ей без проблем сбежать из больницы обратно в Ленинград, утром беспрепятственно забрать документы из училища, собрать вещи и купить билет до Казани. Будущее, казавшееся понятным, увлекательным и таким желанным, рассыпалось на мелкие осколки. Ей оставалось доучиться последний год. Предстояла преддипломная практика и защита диплома — черновики которого она тоже забрала с собой. После ухода из спорта она планировала стать учителем физкультуры. Первым делом по возвращению в родной город следовало узнать, смогут ли ее принять в местное училище Олимпийского резерва. Ставить крест на образовании было попросту обидно. Помимо спортивной формы, коньков и документов, вещей практически не было — домашние штаны, футболка, белье, носки и шапка. Любимый растянутый свитер, старенькие треники, кроссовки и осенняя куртка с капюшоном были на ней. Документы и оставшиеся десять рублей она надежно спрятала, наученная горьким опытом предыдущих краж. Убрав волосы с лица, Аня собрала их в хвост, скинула куртку и закатала рукава свитера. Сейчас у нее была слабенькая, но надежда, что отец с Дилярой и братья ее поддержат, даже несмотря на ее испорченную репутацию. От неожиданной мысли, что ее может искать милиция, пробил холодный пот, пальцы мгновенно заледенели. «Идиотка! Артамонов наверняка заявил, что студентка пропала… Да еще и в чужом городе. Хотя, я в учебной части отметилась, меня видели… А уж куда я поехала — их касаться не должно. К тому же у меня паспорт есть, не маленькая. Матери уж тем более плевать… Хотя, ей же хуже, что я уехала…», — Аня обхватила себя за плечи, пытаясь согреться. Теперь, по истечении времени, она искренне жалела, что поддалась на уговоры матери переехать в Ленинград, чтобы заниматься фигурным катанием у именитого тренера, участвовать в соревнованиях, совершенствоваться и даже войти в Олимпийскую сборную. Решив не паниковать раньше времени, Суворова сходила к проводнице за чаем, достала купленные пирожки, чтобы поесть. Аппетита не было, но вечерами она не ела, а ложиться спать на голодный желудок — сегодня она не успела даже чаю с утра попить, было верхом идиотизма. До восьми часов просидела с книжкой, случайно захваченной у соседки по комнате, потом, порадовавшись, что соседа на верхней полке не оказалось, обустроила себе спальное место. Лишнее тонкое одеяло послужило «шторкой» от окружающего мира. Накрывшись одеялом с головой, Аня начала представлять, как встретится завтра с Вовой и Мараткой, каким вообще будет завтрашний день, а потом, незаметно для себя крепко заснула. Сказались переживания последних дней и ее физическое истощение.