Всё, чего я когда-либо хотел

Му Цин уставился на маленького мальчика рядом с ним, тощее создание всего трёх лет от роду. В свои пять лет он не мог не чувствовать себя немного выше, немного более мудрым и способным, чем неуклюжий ребенок, которого привела поиграть подруга его матери. — Ты не так это ешь, глупыш, — пробормотал он, забирая палочки из рук ребенка и снимая кончики с того места, где Хун-эр вонзил их в свой пельмень, как какой-то крошечный варвар. Он зафиксировал положение так, чтобы одна палочка находилась между средним и безымянным пальцами Хун-эра, а другая была зажата в сгибе его большого пальца, обхватив своей маленькой ручкой руку Хун-эра и направляя ребенка взять кусочек булочку, который не был безнадежно проткнут. — Есть надо так, — сказал он, а затем положил еду в рот Хун-эра. Малыш с удовольствием прожевал, проглотил, прежде чем с визгом вонзить палочки в следующий пельмень. Му Цин вздохнул, уперев руки в бедра. Очевидно, Хун-эр нуждался в дополнительных уроках.

***

"Цзинь Цимо!" — раздался резкий голос, и Хун-эр выглянул из-за того места, где он прикрывал голову и лицо руками, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Цин-гэ бросился к одному из старших мальчиков и ударил его по лицу с такой силой, что мальчик рухнул на землю, кровь брызнула во всю грязь. — Эй! — один из остальных пришел в ярость, помогая первому мальчишке подняться. — Ты собираешься защищать демона? Цин-гэ долго не отвечал, просто скрестил руки на груди, свирепо глядя на них, вздернув подбородок в молчаливом вызове. — Хорошо! Будь по-твоему! — крикнул другой мальчик, и все они подняли кулаки. Цин-гэ приподнял бровь. Несколько минут спустя Цин-гэ схватил Хун-эра за руку и потащил его к дому младшего мальчика, оставив других детей стонать и хныкать от боли позади них. — Перестань пялиться, Хун-эр! Сейчас пойдет дождь, и ты заболеешь! — ругался Цин-гэ, глядя на густые тучи, собравшиеся над головой. — Но мне нравится дождь! — Хун-эр запротестовал, еще сильнее волоча ноги. Ему нравилось ощущение прохладной воды на своей коже, на языке. Это бы смыло всю грязь с его кожи и одежды, без того, чтобы ему приходилось беспокоить Цин-гэ, чтобы он помог ему наполнить ванну, и прогонял других людей, пока улицы трущоб и ларьки не опустели. Все двери и окна в доме будут закрыты, никто не выглянет, чтобы увидеть его. Это было самое близкое к покою, что у него когда-либо было, когда он не прятался в доме Цин-гэ и не цеплялся за старшего мальчика, пока тот работал. Самое близкое, что он смог сделать, чтобы не быть обузой. Он не хотел возвращаться домой. “Хун-эр!" — взвизгнул Цин-гэ, когда Хун-эр крепко вцепился в него и потянул вниз, в грязь. — “Нет...“ Затем небо разверзлось, хлынул сильный дождь, и Цин-гэ раздраженно фыркнул: — Хун-эр! Посмотри, что ты наделал! Давай, пока ты не простудился... Младший мальчик только рассмеялся, отворачивая лицо от дождя, который лил на них, и крепко держа старшего мальчика, чтобы тот не мог убежать: — Давай! Давай поиграем! Пожалуйста, Цин-гэ! — Ты пачкаешь мою одежду! Некоторым из нас приходится стирать собственное белье, ты же знаешь! — пожаловался Цин-гэ, все еще безуспешно пытаясь оторвать от себя Хун-эра. — Хун-эр- — Пожалуйста, Цин-гэ! Никто больше не будет играть со мной! Хун-эр не смог сдержаться, его голос дрогнул при этом признании. Его родители не обращали на него внимания, братья отказывались с ним играть... даже соседским маленьким детям доставляло больше удовольствия бросать в него камни и палки, чем играть с ним, в отличие от их старших братьев и сестёр, которые пинали его ногами и кулаками. Цин-гэ посмотрел на него с непроницаемым выражением на мгновение, прежде чем его глаза (так похожие на черные бриллианты, которые любила носить мачеха Хун-эра) озорно заблестели. Внезапно пригоршня грязи брызнула Хун-эру в лицо. Хун-эр взвизгнул, хватая свою собственную пригоршню: — Теперь ты в деле! А потом он набросился на Цин-гэ. К тому времени, как они добрались домой, продрогшие и промокшие, ни один дюйм их кожи или одежды не пострадал. Тётя Юмин обрызгала их водой и заставила искупаться снаружи за развешанными простынями, прежде чем даже впустить.

***

“Цин-гэ!” Му Цин поднял глаза как раз в тот момент, когда в дверь маленькой лачуги его семьи влетело тело чуть поменьше, уже раздраженное. Не слишком ли рано для Хун-эра поднимать столько шума? Он снова отвел взгляд, аккуратно складывая одежду, которую снял с веревки для сушки снаружи, чтобы убрать ее. Хун-эр вцепился в него, обхватил руками тело Му Цина и прижал так, что старший мальчик не мог пошевелить руками: — Цин-гэ! — Хун-эр! — Му Цин извивался, пытаясь освободиться. — Что ты делаешь? — потребовал он ответа. — Мне нужно работать, так что, если это снова одна из твоих глупых игр... Маленький мальчик поднял руку, и Му Цин увидел окровавленную и ободранную кожу: — Дядя из чайной избил меня, — прошептал он, шмыгая носом. Его глаза, к счастью, невредимые, в отличие от тех времен, когда люди пытались избавить Хун-эра от его предполагаемого проклятия, увлажнились. — Он сказал, что я наврежу бизнесу и... Му Цин немедленно бросил одежду, которую держал в руках, и встал на колени, чтобы оценить травмы Хун-эра. Он повернул руки маленького мальчика, осмотрел его колени. Взглянул на худое лицо, уставившееся на него сверху вниз, и увидел синяк вдоль челюсти, щеки и глаза Хун-эра. В уголках его глаз появилось уродливое фиолетово-синее пятно, и Му Цин, обернувшись, увидел, что на шее и плече Хун-эра, обнаженных из-за плохо сидящей одежды, виднелся большой отпечаток ладони, сосуды лопнули от слишком плотного захвата на слишком мягкой коже. Он добавил это к своему мысленному подсчету всех поврежденных участков кожи на теле Хун-эра. У них было достаточно бинтов, чтобы забинтовать их, оставшихся от всех других случаев, когда Хун-эр бегал к Му Цину раненый? У него вообще было что-нибудь, чтобы залечить синяки? Он слышал, что у знати есть успокаивающие крема и снадобья, от которых синяк исчезает за день, слышал, что совершенствующиеся могут исцелить все причиненные им раны за считанные мгновения. Му Цин посмотрел на Хун-эра и пожалел, что так не может. "Иди сюда", — вздохнул Му Цин, осторожно вытирая слезы мальчика и усаживая его за единственный низкий шаткий стол, который был в лачуге семьи Му Цина, больше похожий на кусок искореженного дерева и беспорядочно склеенный мусор, чем на настоящий стол, но он служил достаточно хорошо. Затем он собрал волосы Хун-эра в маленький хвостик, убрав выбившиеся пряди с лица мальчика, и принес немного воды и тряпку. — Тебе действительно следует быть осторожнее, Хун-эр, — мягко пожурил он, начиная тщательно счищать камешки, песок и кровь с ран мальчика. — Ты же знаешь, какие они. — Это моя вина, что они такие? — Хун-эр всхлипнул, снова разрыдавшись. Он попытался отстраниться от Му Цина, сердито скрипя зубами, но Му Цин был больше, сильнее, уже привык к физическому труду и необходимости заботиться о людях, с которыми не могло не быть проблем. Удержать Хун-эра на месте было нетрудно. — Это не то, что я сказал, — резко ответил Му Цин. Хун-эр отвернулся, обиженный и разъяренный, а Му Цин вздохнул, придвинулась немного ближе и, дразня, ущипнул маленького мальчика за ухо. Он попытался заговорить снова, мягче, перевязывая руки, локти и колени Хун-эра. — Ты должен знать, что Цин-гэ не это имел в виду. Я не... я не хочу, чтобы тебе причинили боль. Так что будь осторожен, не высовывайся. — Как?! Как я могу, Цин-гэ, когда они смотрят на меня и видят только мой глаз? Я не могу этого скрыть! — причитал мальчик, сжимая кулаки. — Я ненавижу это, Цин-гэ, я ненавижу это! Это уродливо! Я ненавижу это! К тому времени Му Цин закончил латать те несколько царапин, которые мог, и еще оставалось приличное количество бинтов. Если бы он встал пораньше, то смог бы сделать на несколько поставок больше, чем делал раньше, хотя он и так почти не спал все эти дни. Но этого должно хватить, чтобы купить еще один рулон. Приняв решение, он провел пальцем по нижним ресницам рубинового глаза Хун-эра. — Я так не думаю, — пробормотал Му Цин, а затем закатил глаза, когда Хун-эр замолчал, слегка приоткрыв рот. — Однажды ты будешь с гордостью носить красное, Хун-эр. Он снова вздохнул, начиная наматывать повязку на глаз и голову мальчика. — Почему? Зачем мне это? — требовательно спросил Хун'Эр. — Когда он проклят и люди бьют меня... Мать Му Цина никогда не позволяла ему прикасаться к разноцветным шелкам и тканям, которые были так непохожи на грубую и темную пеньку, которую им приходилось носить. — Красный — это случайность, А-Цин. Мы не такие, — прошептала она однажды, когда он попросил всего одну красную ленту, чтобы вплести ее в волосы, этот цвет так красиво смотрелся на фоне бледности его кожи и угольно-черных волос. — Это честь там, где мы были опозорены, праздник, когда у нас нет достойного события... Сын преступника. Му Цин никогда не будет достоин. Но Хун-эр? Хун-эр пришел на эту землю в красном цвете, между минутными ударами часов, когда звёзды сошлись в линию в знак благосклонности или несчастья. Это был глупый предрассудок, который заставлял людей думать, что младший ребенок не более чем дурное предзнаменование. Му Цин знал лучше. Увидел это в позе и непоколебимом взгляде Хун-эра, в том, как мальчик все еще поднимался, когда его толкали. — Ты был рожден, чтобы прославиться, — просто сказал Му Цин. — Однажды ты это поймёшь. Хун-эр познает славу и радость. Будет держать их в своих ладонях, воздвигая пьедестал под ногами, в этом Му Цин был уверен. Он только надеялся, что увидит это, когда настанет день, даже если ему самому это никогда не удастся.

***

Его мать всегда отсылала его, когда у нее были клиенты. Независимо от времени суток, если кто-то стучался в их дверь, нуждаясь в услугах заклинателя, она вытаскивала Хун-эра из его постели или где бы он еще ни был, и выставляла его на улицу, не говоря больше ни слова. Он знал правила. Он не должен был возвращаться, пока она не придёт за ним. Он не должен был заходить слишком далеко, даже несмотря на то, что окружающие ненавидели его. Возможно, именно поэтому он всегда оказывался рядом с Цин-гэ. Не то чтобы кто-то из них возражал. Цин-гэ едва ли нравились дети из трущоб постарше, а Хун-эр всем не нравился — имело смысл только то, что они притягивались друг к другу и оставались в пределах орбит друг друга. — Можно, я заплету тебе волосы, Цин-гэ? — мягко спросил он, срывая полевые цветы с редкой травы, пробивающейся сквозь утрамбованную землю. Он посмотрел на своего друга, наблюдая за тем, как старший мальчик водит рукой в воздухе перед его глазами, рисуя фигуры в облаках вне пределов досягаемости. Впервые Цин-гэ не был занят домашними делами и незаконченной работой своего отца. Он не пытался навести порядок после беспорядка и споров своего отца, он не заботился о своей матери. Впервые, лежа на полуразрушенной каменной стене какого-то старого, разрушенного дома, Цин-гэ выглядел как обычный ребенок. — Хм? — Цин-гэ посмотрел на него, садясь. — Да, я полагаю, все в порядке. Хун-эр улыбнулся и поспешил, бережно прижимая цветы к груди. Он повесил их на стену рядом с собой, забрался наверх, сел на колени позади Цин-гэ и подождал, пока старший мальчик распустит волосы. Ему всегда нравились волосы Цин-гэ, то, что они не обрамляли его лицо и не спускались по спине, как у всех остальных. Тётя Юмин всегда дразнила старшего мальчика и говорила, что именно в нем прячется вся дерзость Цин-гэ, его жизнерадостность, в то время как ему приходилось вести себя сдержанно. Пропустив шелковистые пряди сквозь пальцы, Хун-эр начал заплетать волосы Цин-гэ так, как его мать научила его заплетать свои собственные, переводя взгляд с одного виска Цин-гэ на затылок, прежде чем проделать то же самое с другой стороны. Между косичками он вставлял в пряди цветок, заправляя стебли в локоны Цин-гэ. Когда он, наконец, отстранился, темные пряди были аккуратно украшены таким количеством различных оттенков голубого и розового, фиолетового и жёлтого, что на мгновение влажные лепестки заблестели, как причудливые украшения, которые Хун-эр однажды видел на одной из более богатых покупательниц своей матери. Цин-гэ протянул руку назад, его пальцы прошлись по косам и цветам, он был откровенно восхищен так, как Хун-эру никогда не доводилось видеть. — Красиво выглядит, Хун-эр? — пробормотал он. Однажды, когда Хун-эр был болен, ему показалось, что кто-то ударил его пяткой в центр груди и удерживал её там так, что он не мог дышать. Чувство желания было почти таким же. Внезапно все, чего он хотел, это чтобы у Цин-гэ это было навсегда. Шанс отдохнуть. Шанс быть счастливым и выглядеть так хорошо, как он когда-либо хотел. Не беспокоиться и не страдать из-за проступков и издевательств своего отца, не переживать и не плакать из-за своей матери. В мире. — Хун-эр? — спросил Цин-гэ, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Хун-эра. И, с его темными глазами, сияющими в солнечном свете, с меньшим количеством бездн и более звездным ночным небом, у Хун-эра на уме было только одно слово. Один правильный ответ. — Красивый. Он хотел, чтобы это было у Цин-гэ всегда.

***

То, что его отец оказался в тюрьме, не должно было стать таким большим сюрпризом, как оказалось. В этом человеке не осталось ни капли доброты, ни малейшего ощущения добра в его теле задолго до рождения Му Цина. Му Цин был дураком, который решил всё еще любить его. — Почему ты продолжаешь приходить сюда? — мужчина зашипел, ударив ногой Му Цина, едва не задев ёмкость с едой, которую нес мальчик. — Ты хочешь поиздеваться надо мной, не так ли? Хочешь увидеть, в какое позорище превратился твой отец? Его отец всегда думал о нём самое худшее. Даже сейчас, когда его голова и руки были закованы в кандалы и прикованы к куску дерева, даже несмотря на то, что Му Цин приходил дважды в день, каждый день, чтобы принести ему еду, не обращая внимания на погоду, усталость или боль, отец Му Цина не был способен на доброту. — Нет, нет, папа, пожалуйста, — умолял Му Цин, опускаясь на колени. — Это неправда! Пожалуйста, тебе нужно поесть... Его отец снова пнул его ногой, попав Му Цину под ребра. Мальчик согнулся пополам, задыхаясь, но отказался бросить еду. Его отцу нужно было поесть. Он должен был поесть, или он умрёт-... И этот раз ничем не отличался от любого другого раза, когда Му Цин приносил ему еду. Это ничем не отличалось от того, к чему Му Цин уже привык. — Это твое любимое блюдо, папа, я проснулся пораньше, чтобы приготовить его, — вновь попытался Му Цин, доставая палочки для еды и открывая крышку. Он зачерпнул кусочек, нерешительно поднося ближе к лицу отца. — Ты заболеешь, если не будешь есть, папа... — Оставь меня, несчастное дитя! Я не могу смотреть на тебя! — выплюнул его отец и резко рассмеялся, когда Му Цин с отвращением отшатнулся. — А ты что думал? Я был бы благодарен? Польщен, что у меня такой жалкий сын... Рука сомкнулась вокруг ладони Му Цина, поднимая его. — Оставь его, Цин-гэ, — прошептал Хун-эр. — Не унижайся так перед людьми. "Он мой отец", — Му Цин хотел закричать на него. Но слова застряли у него в горле. Лицо Хун-эра исказилось от ... от ярости. Му Цин никогда не видел младшего мальчика таким разгневанным, даже когда люди причиняли ему боль. — Хун-эр — он не хотел уходить. Он не хотел оставлять своего отца. Он не мог. Он должен был продолжать пытаться. Кто еще мог это сделать? Хун'эр рукавом вытер слюну с лица Му Цин: — Не заставляй меня смотреть, как он причиняет тебе боль, Цин-гэ. — Обрезанные рукава, — выругался его отец, пытаясь отодвинуться, как будто само нахождение так близко вызывало у него отвращение. — Грязные... Хун-эр замахнулся один раз, его кулак врезался в челюсть господина Му. Голова мужчины дернулась в сторону, и он рухнул, тело с глухим стуком упало на землю: — Не оскорбляй Цин-гэ, — прорычал он, тяжело дыша. А затем он взял еду, которую принёс Му Цин, и поднес ее ко рту господина Му: — Неблагодарный ублюдок. Му Цин уставился на него, не зная, как реагировать. — Давай, Цин-гэ, пойдем, пожалуйста, — умолял Хун-эр, оттаскивая Му Цин. — Оставь его. — Я ухожу, — Му Цин повернулся, чтобы позвать своего отца, внезапно отчаявшись, даже когда позволил Хун-эру оттащить себя. У него перехватило горло, и он даже не смог заставить себя сдержаться, чтобы не захлёбываться рыданиями. Если он уйдет сейчас, если он уйдет вот так, случится что-то ужасное. Он знал это. Он знал это. Его отцу пришлось остановить его. — Я не вернусь, — закричал Му Цин. "Останови меня, останови меня", — молил он. Когда они приблизились к воротам, его отец снова заговорил: — Увидимся завтра, Му Цин. Му Цин не знал, как он выглядел, какое выражение лица у него было — он знал, что каждый удар его сердца вызывает еще один удар облегчения, ему становится легче дышать, но этого было достаточно, чтобы замедлить шаг Хун-эра, достаточно, чтобы его плечи расслабились в знак покорности. — Увидимся завтра, Му-сяньшэн, — ответил Хун-эр, пообещав, даже не глядя на мужчину. Он понизил голос, его глаза потемнели, когда он встретился взглядом с Му Цин. — Я не позволю ему снова причинить тебе боль. Му Цин еще крепче вцепился в руку мальчика.

***

— Цин-гэ, — надулся Хун-эр, растягиваясь в тележке, которую тащил старший мальчик, и прикрывая глаза от палящего полуденного солнца. Было неестественно лежать в тележке, пока Цин-гэ работал, хотя он делал это тысячу раз до этого, составляя компанию старшему мальчику своими историями и вытирая пот с его лба. Между ними все менялось, и, хотя он знал достаточно, чтобы видеть это, он не знал достаточно, чтобы понять почему. Он ненавидел перемены. Итак. Он проглотил напряжение, позволил ему нарастать в груди, где он мог скрыть это от посторонних глаз, и откинул голову назад, чтобы раздраженно заскулить: — Мне скучно. Мы должны сыграть в игру. — Отличная идея, — последовал сухой ответ, раздраженный и пустой в своей монотонности. Как чайник, наполненный тепловатой водой, которая лишь скользнула по поверхности свежих чайных листьев, ничего не забрав с собой. Хун-эр ненавидел, как это звучит. Цин Гэ продолжал говорить: — Как насчет игры "вылезай из моей тележки, ты, тяжелый болван"? Это была шутка, Хун-эр знал это, игривый остаток личности Цин-гэ, который мог видеть только он. Точно так же, как позволить Хун-эру сидеть в тележке, пока он работает, было любящим и приятным, каким он не был ни с кем другим. Только Хун-эр сидел в повозке, и его вез на спине Цин-гэ. Только Хун-эр знал, каково это — делить еду с Цин-гэ и спать рядом с ним. Только Хун-эр знал, каково это — начать терять всё это. — Я думал, что недоедаю? — парировал Хун-эр, прижимая руку к груди в притворной обиде. Но его голос был острым, как нож, жестоким, как холодный металл. — Я чувствую, что помню нелепый выговор, что-то насчет того, чтобы есть больше, как будто меня не оставили умирать с голоду... Его слова заставили Цин Гэ остановиться, замереть и задрожать, а Хун-эр вздрогнул, быстро садясь. Ему не следовало этого говорить, не тогда, когда у Цин-гэ не было выбора из-за необходимости так много работать. Не тогда, когда ему приходилось каждый день носить еду своему отцу в тюрьму и у него не было времени присесть, чтобы убедиться, что Хун-эр ест, как раньше. Такова была жизнь, когда твой отец был преступником. Это была вина самого Хун-эра, он не позаботился о себе. Бред. Он надеялся, что его кажущаяся беспечность заставит Цин-гэ снова обратить на него внимание и остаться с ним, как раньше. Но это было невозможно. Больше нет. У Цин-гэ, как и у всех остальных, заканчивалось время, которое можно было тратить на него. Цин-гэ, пошатываясь, уронил ручку тележки, подняв руки, чтобы закрыть лицо. Хун-эр лучше, чем кто-либо другой, знал, как это выглядит, когда Цин-гэ плачет. — Цин-гэ, Цин-гэ, прости меня, — поспешно взмолился Хун-эр, выползая из тележки, чтобы вцепиться в старшего мальчика. — Прости, пожалуйста... Старший мальчик затрясся только сильнее, почти упав на землю и спрятав лицо в руках. Извинения Хун-эра были возвращены ему приглушенным эхом извинений, которые причиняли боль. Хун-эр прижался ближе, крепко обнимая Цин-гэ. Руки вцепились прямо в переднюю часть одежды Хун-эра, влага коснулась шеи младшего мальчика и намочила его одежду. Что-то ломалось, что-то, что, как Хун-эр знал в глубине своего сердца, невозможно исправить. В этот момент, держась вместе, они были ближе всего к тому, чтобы не дать осколкам разлететься вдребезги. Последний отчаянный шанс удержать то, чему было суждено быть потерянным.

***

Цин-гэ исчез. Дни, недели, пока месяцы не превратились в годы, а Цин-гэ всё ещё не возвращался домой. Тетя Юмин не знала, что с ним случилось, на самом деле ее мысли больше не часто были с ней. Но фрукты оказывались у ее кровати, и маленькие дети рассказывали о гэгэ, который играл с ними в игры и делился угощениями в те несколько минут, которые у него оставались, прежде чем снова исчезнуть. Мать Хун-эра умерла. Его отец сорвал с его шеи ожерелье и бросил его в обломки. — Этот проклятый мусор может остаться с твоей дважды проклятой матерью, — он грубо схватил Хун-эра, когда мальчик попытался забрать цепочку, единственное, что у него осталось от матери. — Или я оставлю тебя с ней одного! Он перестал сопротивляться. Перестал плакать. Он знал, что не сможет выжить сам. Поэтому он позволил отцу утащить его в новый дом, снаружи более приятный, чем любой из тех, которые Хун-эр видел раньше, несмотря на то, что жизнь внутри была адом. Его так и не было рядом, когда Цин-гэ вернулся. Так и не удалось сказать ему, где он сейчас живет. Тётя Юмин оставляла ему немного фруктов каждый раз, когда он приходил. Сказала ему, что Цин-гэ хотел бы, чтобы он их съел. Это было не то же самое, что если бы Цин-гэ дал их ему сам. Хун-эр совсем их не хотел.

***

Мальчик со стены был до боли похож на Хун-эра, разве что немного выше и худощавее, его кости ощущались сквозь одежду. Он даже прикрыл свой глаз так же, как Му Цин показывал Хун-эру, даже получил то же прозвище. Но Му Цин знал, что лучше не надеяться. Нельзя обманывать себя. Он не мог себе этого позволить. Не тогда, когда десятки детей звали Хун-эром, не тогда, когда у десятков людей были травмы на работе и болезни, а забинтованные лица не делали ни одного человека особенным. Он не мог позволить себе надеяться. Этот маленький мальчик не мог быть Хун-эром. Ни один маленький мальчик на свете не мог им быть. Не после того, что Му Цин слышал от людей в трущобах, когда он был здесь в последний раз. Огонь вспыхнул ночью, по их словам, без искр и без топлива, начавшись прямо в дверном проеме и в каждом из окон дома Хун-эра. Поймали в ловушку двух единственных обитателей внутри и сожгли так яростно, что ничего не осталось. Хоронить было нечего. Му Цин, конечно, в это не верил. Он знал, что пожар, должно быть, устроил один из сплетников, но у него не было доказательств этого. Поэтому он прикусил язык, принял их фальшивое сочувствие и пробрался в руины. От пола до потолка не осталось ничего. На земле прямо перед дверью были разбросаны хрупкие остатки костей, слишком большие, чтобы принадлежать Хун-эру, и Му Цин осторожно обошёл тело тёти. Он теребил простыни, пачкал руки пылью и сажей, толкал груды вещей, которые не мог идентифицировать. Тело Хун-эра должно было где-то быть. Му Цин должен был найти его. Обгоревшие останки падали вокруг него, поднимая в воздух дым и пыль, а Му Цин сильно кашлял, продолжая копаться в руинах. Хун-эр должен был быть здесь. Он должен был, он должен был-... Му Цин должен был найти его. Он задыхался, пытаясь дышать. Хун-эра здесь не было, его здесь не было-... В куче пепла и пыли у окна, недалеко от тела тёти, что-то слабо поблескивало в тусклом свете. Му Цин подполз ближе, обезумев и не обращая внимания на то, что его одежда испачкалась. Ожерелье в виде бабочки, то самое, которое всегда носил младший мальчик, лежало среди золы, сажи и обугленного дерева. Холодное на ощупь. Му Цин держал его в руках, серебро потускнело от дыма, и он увидел, как слеза проскользнула мимо его глаза и упала на металл, очистив маленькое пятнышко. К этому добавилась еще одна слеза, и еще, пока Му Цин не смог оторвать кусочек своего рукава, который не был испачкан, и снова протереть его. Его Хун-эр ушёл. Му Цин сунул ожерелье в карман. Выбрался из-под обломков. Его Хун-эр исчез. Позже, когда его мать пробормотала о визите Хун-эра, Му Цин поцеловал её в лоб и согласно кивнул, рассказывая старые истории о времени, которое они провели вместе, как будто это произошло только сегодня утром. Каждый раз, когда он приходил, он целовал ее в лоб и начинал рассказ заново. Его Хун-эр ушёл. Его матери не нужно горевать о ребенке, которого она не помнит. Он почувствовал прикосновение ожерелья к своей коже и пообещал себе, что не умрет с иллюзиями, играющими в его голове. Это никогда не изменит правды. И все равно, с каждым визитом он рассказывал историю заново.

***

Наследный принц спас его во второй раз за столько же дней, на этот раз от принца Сяо Цзина. Когда его Высочество спас его в первый раз, Хун-эр был так захвачен вопросом, действительно ли призрак в черном был призраком. Был ли хотя бы шанс, что это был Цин-гэ… Но Цин-гэ не владел саблей. Не знал никаких форм меча. И знать – они были прямо там . Наблюдали, развлекались. Так чертовски беззаботно, как будто не они отняли все у Хун-эра–... ( — Мёртв, — усмехнулся отец Хун-эра всего несколько рассветов назад ртом полным алкоголя. — Этот твой симпатичный дружок. — Цин-гэ? — спросил он. Его отец ухмыльнулся, его это явно позабавило: — Если ты его так называешь. Вряд ли это сейчас имеет значение, не так ли? Когда Хун-эр спросил почему, не желая попадаться на удочку, не зная больше, мужчина только пожал плечами. Дворцовая знать веселится.) Хун-эр хотел, чтобы принц не спасал его. Ни тогда, ни во второй раз, ни когда-либо еще. Хун-эр хотел умереть! Он хотел, чтобы всё Сяньлэ было наказано, чтобы пострадал–... Но принц не позволит ему умереть –... Хун-эр почти возненавидел за это старшего мальчика, но не смог. Не тогда, когда он забыл, каково это, когда кто-то добр к тебе. Когда у него больше не было ни одного человека, который заботился бы о нем. Он поймал себя на том, что цепляется за это. Цеплялся до тех пор, пока Его Высочество не попытался передать его мальчику, который был так похож на Цин-гэ, что Хун-эр немедленно возненавидел его. Тот самый мальчик, который играл призрака, с волосами цвета черного шелка и глазами, темными, как черные бриллианты. Хун-эр почти потянулся к нему. Но потом он присмотрелся внимательнее. Черные бриллианты, которые он увидел, были не более чем пустой пропастью. Его Цин-гэ больше не было. (Хун-эр старался не думать о том, как болезненно выглядел другой мальчик при мысли о том, что его придется везти в гору на тележке. Как он предложил поднять его на руки, как Цин-гэ делал с маленькими детьми, которым он не доверял обнимать его за шею, потому что они всегда держались слишком крепко. Это был не его Цин-гэ, как бы сильно Хун-эр этого ни желал.) Он знал, что ведет себя нелепо. Знал, что другой мальчик, вероятно, даже не знал, кто такой Цин-гэ, что он не мог не заметить сходства между ними двумя. Это не имело значения. Хун-эр все равно ненавидел его.

***

Война обрушилась на порог Сяньлэ ещё до того, как они поняли, что она стучится в их дверь. Реки огня и крови окрасили некогда нетронутые улицы, и там, где когда-то стояли здания, теперь тела сложены друг на друге, образуя стены и колонны, к которым никто не осмеливался приблизиться. Ребёнок, похожий на Хун-эра, каким-то образом оказался в рядах, оказался рядом с Его Высочеством-... Его Высочество намеревался нарисовать мишень на спине ребенка. "Спаси себя", — думал, умолял Му Цин, когда его губы приказали ребенку уйти. Позволил своим губам произнести ложь, которая была правдой, которую он хотел, чтобы кто-нибудь сказал Хун'эр: — Живи и живи хорошо, — ему пришлось придерживаться банальности, даже если она испортила его язык. — Твой бог все равно будет доволен, зная, что ты сделал это от его имени. Позже он узнает, что мальчик всё равно погиб. Убит в другой битве, в которую он проник сам. (Когда до него дошли новости, Му Цин понял, что обманывал себя, и впервые захотел, чтобы Его Высочеству причинили боль. Больно за то, что когда-либо говорил ребёнку служить ему и умереть за него, и какой глупой честью это было бы. О какой чести может идти речь, когда солдаты лежат забытые? Когда их осталось недостаточно, чтобы возродиться целыми, если вообще осталось? Его высочество даже не знал имен людей, которые погибли за него. Му Цин знал их всех. Всех, кроме мальчика, который был похож на Хун-эра.) Потерять Хун-эра один раз — ничто по сравнению с потерей его во второй раз.