Всё, чего я когда-либо хотел

***

Каким-то образом, 800 несчастных лет спустя, Хуа Чэну повезло именно в этом. — Гэге, почему мы должны завтракать с Сюаньчжэнем, когда миссия находится в мире смертных? — не мог не спросить он, равнодушно глядя на причудливые двери дворца перед своим лицом. Бывший принц нехарактерно для себя заерзал, почти виновато: — Это глупо... за прошедшие столетия я забыл, какой на вкус была стряпня Му Цина. Я просто хотел посмотреть, так ли всё вкусно, как мне кажется, или я просто настолько привык готовить сам, что все остальное кажется божественным, — засмеялся он. Признание было неприятным, еще одно праздное упоминание о том, что его возлюбленный страдал так сильно, с тех пор, как они были молоды. Постоянная пытка, в которой мало что можно было облегчить. Хуа Чэн повернул своего принца лицом к себе, нежно поцеловав его в лоб: — Если это не так, я обыщу все три королевства в поисках блюд, которые понравились бы тебе. Се Лянь покраснел: — В этом нет необходимости... — На моем пороге?! Вам совсем не стыдно?!! — взвизгнул Му Цин, распахнув двери, чтобы впустить их. — Я должен был оставить вас снаружи умирать с голоду, — фыркнул он, даже когда двинулся, чтобы впустить их. — Как неуважительно... — Ах, нам жаль, Му Цин! — гэгэ поспешил сказать, обнимая младшего бога. — Мы не имели в виду... — Я не сожалею о своей любви к гэгэ, — воспользовался шансом вставить слово Хуа Чэн. — Даже если это беспокоит бессердечного ханжу Небес. Му Цин сморщил нос, презрительно усмехнувшись: — Наличие хороших манер не делает меня бессердечным, ты, идиот, но, поскольку тебе их явно не хватает, может быть, мне накрыть тебе стол снаружи? В конце концов, именно там, на Небесах, мы держим животных. — Ты, — Хуа Чэн сделал шаг вперед лишь наполовину угрожающий. (Он больше не испытывал ненависти к генералу, и никогда бы не причинил ему вреда, если бы тот не причинил снова боль гэгэ, и было странно осознавать то, что, возможно, Хуа Чэн ненавидел только то, что этот человек олицетворял, а не его самого) Но он остановился, когда гэгэ внезапно встал между ним и генералом. — Сейчас, сейчас, — прервал Се Лянь, с откровенным разочарованием глядя на них обоих. — Давайте не будем ссориться! Пожалуйста? Я хочу, чтобы мы поладили. Вздохнув, генерал и князь демонов кивнули. — Тебе не нужно спрашивать, Се Лянь, — закатил глаза Му Цин. — Не похоже, что мы на самом деле собираемся убить друг друга. — Не похоже что Сюаньчжэнь сможет, — добавил Хуа Чэн, ухмыляясь. — Ты, сукин сын... — О! Завтрак! — громко сказал Се Лянь, спеша в столовую, хватая их обоих за руки и таща за собой. Фэн Синь уставился на них в откровенном недоумении. — Одно из трех моих любимых блюд дня! — Ваше Высочество, у нас всего три приема пищи... не берите в голову, — вздохнул Фэн Синь, отпивая чай из своей чашки так, словно он влил в себя чарку с алкоголем. Они уселись за стол, Му Цин обошёл стол и сел рядом с Фэн Синем, в то время как Хуа Чэн и гэгэ сели напротив них. Хуа Чэн оглядел скромное меню на столе: разнообразные блюда, от булочек до различных отварных блюд с разнообразными начинками, палочки из молока и жареного теста, яйца к чаю, омлеты и даже лапшу. — Прежде чем вы что-то скажете, на этом столе должно быть что-то, что вам всем понравится, так что даже не думайте жаловаться", — предупредил Му Цин. — Или я позволю Сун Юи плакать по тебе. Угроза была ... к сожалению, эффективной. Хуа Чэну было неприятно встречаться с этим человеком, и в его ушах всё ещё звенел громкий мужской голос. Его кожа все еще покрывалась мурашками от того, что мужчина имел наглость обнять его. Как будто все Небеса не боялись Хуа Чэна. Как будто они были друзьями. Тем не менее. Хуа Чэн не собирался показывать Му Цин, насколько это было эффективно. — Ты уверен, что вообще это приготовил, Сюаньчжэнь? Где твой дворцовый повар, а? — протянул он, накладывая на тарелку булочку и чайное яйцо для гэгэ, одновременно просматривая другие варианты. — У меня его нет, — усмехнуля Му Цин, пододвигая маленькую миску с отварным мясом с маринованной начинкой к Се Ляню, прежде чем поставить миску с лапшой перед Фэн Синем. — Все мои подчиненные умеют готовить сами. С этими последними словами он поставил перед Хуа Чэном миску с соевым молоком и палочками из жареного теста, а также два чайных яйца. Трое мужчин уставились на него. — Чертовски странно, что ты знаешь о наших предпочтениях в еде после стольких лет, — пробормотал Фэн Синь, все еще погружаясь в свою тарелку. Му Цин фыркнул, пододвинул к себе миску с пудингом из тофу и полил его изрядным количеством соевого соуса: — Ты узнаешь меня по моей тени, и ты думаешь, что можешь что-то говорить об этом? — Откуда ты вообще знаешь, что понравится грёбаному Кровавому дождю? Сколько времени ты проводишь с ними?! — Это обоснованное предположение! Многие его верующие дарят ему сладости! Я знаю, тебе трудно с это даётся, Фэн Синь, но на самом деле, нетрудно сделать выводы из чего-то столь очевидного! Два бога все еще препирались из-за еды, к счастью, стараясь не говорить с набитыми ртами (иначе Хуа Чэну пришлось бы совершить убийство из отвращения и принципа), когда несколько минут спустя заговорил гэгэ. — Вы держите свои палочки для еды абсолютно одинаково! воскликнул он, по очереди уставившись на руки Хуа Ченга и Му Цин. — Как интересно. Бог и призрак посмотрели друг на друга. Посмотрели на руки друг друга. Они оба ели левой рукой, зажав палочку между средним и безымянным пальцами, а не напротив указательного, как это было принято. Му Цин замер. Судорожно сглотнул: — Какое совпадение. Князь демонов придумывал как рассказать о странном мальчике, с которым он вырос, который научил его держать палочки для еды таким нелепым образом. Но чем больше он пытался подобрать слова, тем больше он смотрел на Му Цина и видел Цин-гэ. — Я научился этому у друга, — наконец решил он, упорно игнорируя возможность того, что Цин-гэ был Сюаньчжэнем. Только ... только Му Цин решился заговорить одновременно: — Я научился этому у своей матери. Так же, как и Цин-гэ. Хуа Чэн встает, внезапно приходя в ярость, хотя и понизив голос: — Это что, какая-то шутка? — Что?! — рявкает Му Цин, тоже вставая. Он моргает, откровенно сбитый с толку. — Что, черт возьми, во всем этом кажется тебе смешным? — Ты сказал, что научился этому у своей матери, я никогда раньше не видел, чтобы ты так ел! Му Цин всплеснул руками: — Мы никогда раньше не ели вместе! — Да, мы...— Хуа Чэн на мгновение замолчал. Наблюдать за троицей — это не то же самое, что есть с ними. Он сменил направление. — Ты хочешь сказать, что научил этому и кого-то другого... — А что, если бы я это сделал?! — Му Цин брызжит слюной, его лицо краснеет. — Какое тебе дело до этого“ — Не...— Хуа Чэна трясло. — Не смей... Гэгэ внезапно протягивает руку, точно так же, как это делает Фэн Синь, и они по какой-то причине меняются местами: Се Лянь успокаивающе кладет руку на грудь Му Цин, а Фэн Синь блокирует Хуа Чэна широко раскинутыми руками. — Мы действительно, блядь, ссоримся из-за этого? — спрашивает Фэн Синь, и он так смущен этим, что Хуа Чэн не может не думать, что он выглядит несколько глупо глупо. — Из-за того, как ты держишь свои гребаные палочки для еды? Но в его словах есть смысл, как ни неохотно Хуа Чэн это признает, и он тоже не может не чувствовать себя немного глупо. В столовой воцаряется тишина, нарушаемая только неровным дыханием Му Цин. Хуа Чэн перестал направлять духовную энергию, не позволял ей накапливаться, чтобы не сорваться, поэтому он вообще не дышал. Кто-то прочищает горло: — Генерал? — в дверях стояла молодая, строгая женщина. — На юго-западе чрезвычайная ситуация. — Спасибо тебе, Чэнь Вэйчи, — сухо сказал Му Цин после долгой паузы. — Фэн Синь... — Саньлан пойдет с тобой! — внезапно выпаливает Се Лянь. — Кажется, вам есть о чем поговорить, так что... — он хватает Фэн Синя за руку. — Мы займемся миссией, пока вы двое разберетесь с чрезвычайной ситуацией. А потом он выволок Фэн Синя из дворца, неохотно оставив Му Цина и Хуа Чэна позади.

***

— Это ... это была хорошая идея, Ваше Высочество? — спросил Фэн Синь, когда они были на полпути от того места, где им нужно было быть. Се Лянь улыбнулся, скрывая собственное замешательство, заключающееся в том, что он не знал, смеяться ему, плакать или поспешить обратно на Небеса, пока ему не пришлось о чем-то сожалеть. Они пообещали, что не будут пытаться убить друг друга. Надежда все еще оставалась! — Вероятно, нет. Я уверен, что они разберутся с этим. Фэн Синь не привык не соглашаться с Его высочеством, но его это не убедило.

***

Эта часть юго-запада всегда была чересчур яркой, сухой, такого рода засушливость не позволяла сидеть на месте или вообще что-либо делать, и все же постороннему человеку показалось бы, что двое бессмертных, бредущих под палящим солнцем, казались относительно нетронутыми. Это было наполовину правдой. На генерала, даже в его дополнительном слое нижних одежд, это не повлияло — чудесная привилегия бога с духовным управлением телом по сравнению с тем, чтобы быть мертвым и вообще ничего не иметь. Князь демонов, с другой стороны, вел себя так, как будто попал в адское пламя. — Почему так жарко? — пожаловался Хуа Чэн, вытирая пот с лица свободными рукавами. Раздраженный, Му Цин сунул веер в руку князя демонов. Он не хотел говорить, и все же, казалось, это было всем, чего хотел Хуа Чэн. Он надеялся, что князь демонов оставит его одного разбираться с ситуацией. Му Цин хотел ни говорить, ни думать, что Хуа Чэн захочет поговорить. Ничто из этого не имело смысла. Хун-эр выжил, вполне живая и не до конца мертвая, что-то среднее, в чем Му Цин не был уверен, было благословением. Все, что он мог видеть — это свои же неудачи. — Честно говоря, эта жара невыносима, Сюаньчжэнь, как ты это терпишь? У меня даже кровь не закипает, и все же... — Потому что мы идём под гребаным солнцем в середине дня? — Му Цин перебил мужчину, огрызаясь. — И ты используешь свою духовную энергию только для того, чтобы сражаться и казаться человеком? Он был слишком резок, набрасывался несправедливо, но не мог успокоиться. Не сейчас. Не после того, что они только узнали. Хуа Чэн был могущественным, и все, для чего он когда-либо использовал свои способности — это доставить удовольствие Се Ляня. Быть идеальным для Се Ляня. Умереть за Се Ляня. И Му Цин... у него всегда было нехорошо в животе, такая навязчивая преданность. Теперь было еще хуже. Хуже, потому что все это означало, что Хун-эр был сильным и способным и мог бы выжить– Он мог жить, но вместо этого предпочел умереть. Генерал мысленно выругался: “Какого черта ты просто стоишь там?!” Му Цин поморщился, нахмурившись. Словно огненные муравьи, тревога ползла по его коже, заполняя горло, пока не стало труднее дышать, и рукам Му Цина захотелось вцепиться ему в грудь, разорвать и вырвать воздух из легких Он едва мог сдержаться, чтобы не проклинать Се Ляня и Фэн Синя, из-за чего они оказались в неловкой ситуации, которая заставила бы их обоих нервничать настолько, что они содрали бы себе кожу ногтями. Как в женской бане. Это всегда помогало, поскольку они обе были непривычны к наготе других людей в не интимной обстановке. Они не заслуживали меньшего после того, как вот так оставили Му Цин и Хуа Чэна вместе. Альтернативой было ненавидеть Се Ляна. Ненавидеть его за безумие, которым он каким-то образом наполнил голову Хун-эра. Ненавидеть его за то, что он вел Хун-эра к собственной гибели. Но Му Цин не смог. Он знал, что лучше не винить других в поступках другого человека. Знал, что Се Лянь ни в чем не виноват. Он также знал, что не только гнев заставляет его чувствовать себя таким образом. Это было ошибочное предательство и одиночество, неудачи и попытки, и осознание того, что он сдался, когда ему следовало держаться, следовало продолжать поиски. Все эти годы гребаного горя...- Исправить это было невозможно. Точно так же, как в тот день столетия назад, когда они знали, что разваливаются на части, и так старались остаться вместе, пытались поддерживать друг друга и оставаться целостными ... мир разлучил их, несмотря ни на что. Му Цин чувствовал себя неуютно, эта тревога нарастала и нарастала. Почему Хуа Чэн был здесь? Зачем он вообще с ним разговаривал? Это звенело в его крови, стрекотало: беги, беги, беги. — Разве ты не чувствуешь этого? — протянул Хуа Чэн, и Му Цин увидел, как шевелятся его губы, как слабый приглушенный звук слов срывается с губ князя демонов... но он не смог этого слышать. Между ними была ненависть, длившаяся столетиями, надолго затмившая те моменты в их детстве, когда они знали друг в друге только доброту и утешение, свободные от ответственности и страданий. Это было невозможно исправить. Невозможно вернуть все, что они потеряли. Невозможно вернуть все, что они могли иметь. Мир просто попытается снова отнять это у них. Он не думал ни о чем другом с тех пор, как увидел, как Хуа Чэн держит свои палочки для еды, зная, что был только один мальчик, кроме него, который когда-либо держал их таким образом. Всё, чем они могли быть. Всё, чем они никогда не станут. Ему сказали, что Хун-эр умер. Му Цин годы не верил своей матери, когда она сказала, что Хун-эр приходил навестить её. Он поверил лжи. Он позволил Хун-эру умереть. Сколько лет он был в трауре по человеку, который был прямо перед ним? Сколько лет он молился и совершал подношения во имя Хун-эра, надеясь, что загробная жизнь будет относиться к нему хорошо? Он почти рассмеялся, чувство истерически клокотало в его груди. Он позволил Хун-эру умереть и молился, чтобы загробная жизнь относилась к нему хорошо. Молился, чтобы он смог что-то сделать после смерти, когда он ничего не мог сделать, пока они были живы...- С кем в загробной жизни обращались лучше, чем с самим князем? Му Цин смеялся. И смеялся. И смеялся. Он подвел Хун-эра и каким-то образом сделал что-то правильно для Хуа Чэна. Ирония этого не ускользнула от него. Хуа Чэн уставился на него, как на сумасшедшего, протягивая руку, чтобы схватить его: — Сюаньчжэнь, что ... — что-то промелькнуло на его лице, и он похолодел. — Вам следует успокоиться, генерал. Это на вас не похоже — заботиться о людях, которых вы оставили позади. — Ты... Он подавился этим, неохотно отступив назад. Почему он не мог дышать? — Ты каждый день ходил кормить своего отца, — мрачно говорит Хуа Чэн, и смешок, который вырывается у него, преследует. — Непременно. Штормы, холод, боль, нездоровье – ты заботился о том, чтобы он ел каждый день. Му Цин никогда не забывал. Он никогда не переставал заботиться. Ни о своем отце, ни о Хун-эре, ни о ком-либо еще, даже если он всегда, всегда был тем, кто делал этот шаг в сторону. "Я пытался сделать это лучше! Я пытался все исправить!" — ему хочется кричать. — Мой отец сказал мне, что тебя забили до смерти, — прошептал Хуа Чэн, а затем усмехнулся. — Но ты был там, помимо гэгэ, изучал боевые навыки и совершенствовался до божественности. Это было не так просто. То, что он видел, то, что он пережил, то, как его тело все еще болело от жестокого обращения, через которое он прошел ... божественность просто придавала постоянство его страданиям вместо тех, которые он боялся пережить. — Я был таким глупцом, оплакивая тебя. Му Цин познал вкус отказа, познала чувство ненависти человека, когда все, чего ты хочешь, — это его привязанности. Он хотел, чтобы со временем, с опытом было меньше боли, хотел бы лешиться возможности чувствовать, как это сделал Его Высочество ... но он не мог. Это пронзило его сердце вместе со следующими словами Хуа Чэна. — Ты был рядом со всеми людьми, которые совсем не любили тебя, не так, как я... Тогда Му Цин безрассудно замахнулся на Хуа Чэна, не желая причинить ему вреда, на самом деле. Просто чтобы заставить его остановиться: — Нет! Не говори так! Не тогда, когда ты... Не тогда, когда Хуа Чэн забыл его, отбросил его в сторону ради самого красивого человека, игнорировал его, и попытался убить его...- — Ты бросил меня первым, — прорычал Хуа Чэн, хватая Му Цина за запястья и отталкивая его назад, пока он не почувствовал, как кора деревьев впивается в его одежду. Их было не исправить. Ни как друзьям, ни как что-либо ещё. Между ними ничего не было, и ничего нельзя было исправить. Лучше бы они всё это забыли. — Отпусти меня! — Му Цин попытался вырваться, попытался вытащить свой клинок, но Хуа Чэн не позволил ему. Он не мог дышать, он не мог дышать. Хуа Чэну нужно было уйти, Му Цину нужно было побыть в одиночестве — ему нужна была возможность просто подумать. — Отвали уже! Ты... Наконец-то понял всё, что он потерял. Всё, чего у него больше никогда не будет. Хун-эр ненавидел его. Они вообще ничего не смогли бы исправить. Он не успел закончить предложение, как призрак внезапно атаковал, выпрыгнув из-за деревьев и нацелив злобный коготь прямо в повязку на глазу Хуа Чэна. Удар прорвал черную материю, и князь демонов едва заметно отклонился в сторону, так что зазубренный коготь задел самый край правого глаза Хуа Чэна, глубоко оцарапав кожу, вместо того, чтобы погрузиться глубоко в глазницу. Воздух пронзает крик. Возможно, это Хуа Чен, но это мог быть и Му Цин. Он не знал, ему было все равно, он знал только, что это рассекает воздух, как меч рассекает плоть, а Му Цин всё ещё не мог думать. Что еще он потеряет? Хуа Чэн слегка падает на него, прикрывая тело Му Цин, как будто защищая его от призрака, но Му Цин выскальзывает и обнажает саблю. Его первый замах проходит мимо, срубая полосу деревьев перед ним, и они с глухим стуком рушатся вокруг него, падая на землю с каждым прерывистым ударом его сердца. Он ничего не может понять, но его следующий удар пронзает тело призрака насквозь, и призрак ранга Жестокий подвешивается к дереву, как мокрая одежда на веревке. И затем он обнаруживает, что его руки баюкают голову Хуа Чэна, потому что все, что он может видеть — это Хун-эр.

***

Хуа Чэн пришёл в себя, когда Му Цин прижал к глазнице Хуа Чэна ткань, охлажденную духовной энергией, и что-то бормочет себе под нос, к большому разочарованию князя демонов: — Ты никогда не заботишься о себе — всегда нуждаешься в ком-то, кто присматривал бы за тобой... Битва закончилась быстро, чжаньмадао Му Цина нанес удар и избавил их от Жестокого призрака, прежде чем Хуа Чэн полностью оправился от того, что ему чуть не проткнули глазницу. Теперь они сидели под каким-то деревом, а Му Цин играл роль сторожа...- Это было слишком близко к тому, что они давно потеряли. — Будь осторожен, генерал, — прорычал Хуа Чэн, схватив Му Цин за запястье и отводя руку генерала от своего лица. Он вгляделся в лицо собеседника. — Разве не ты хотел, чтобы я ушел? — Это не... — чёрные бриллианты глаз. Они приоткрылись под пристальным взглядом Хуа Чэна, заблестели. — Я... Хуа Чэну было плевать на его оправдания: — Я прекрасно забочусь о себе, у меня всегда... — У тебя никогда не было...- — рявкнул Му Цин дрожащим голосом. Он сглотнул, открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но Хуа Чэн не хотел этого слышать. — Как ты узнал? — крикнул Хуа Чэн. — Откуда ты узнал?! Ты ушёл, помнишь?! Ты был нужен мне... Я хотел, чтобы ты был там... — ОНИ ЗАБРАЛИ МЕНЯ! Ты это знаешь! — закричал в ответ Му Цин, вырываясь из рук Хуа Чэна. — Ты даже не пришел посмотреть... Он знал это, знал, что у Му Цина не было выбора, но это мало что меняет в том, что он чувствует, как он сидит с этим предательством, гноящимся в его груди: — Я искал повсюду! Я никогда не переставал искать... Но Му Цин как будто не слышал его, продолжая кричать: — И я знаю, что ты не заботишься о себе. Я знаю, что ты никогда не заботился! Потому что если бы ты это делал, если бы ты д-делал, ты бы не был мёртв! Мне сказали, что ты мёртв. Я видел твой д-дом, т-т-твою маму. Я нашел твое гребаное ожерелье и подумал...- что я должен был подумать? — его голос дрогнул, и он просто уставился на Хуа Чэна. — Я м-молился за тебя каждый день. Му Цин тяжело дышал, грудь сотрясалась от сдерживаемых рыданий. Его плечи задрожали, кулаки сжались сами собой на секунду, прежде чем он развернулся, его руки поднялись, чтобы закрыть лицо, как это было, когда они были моложе. Кто лучше Хун-эра знал, как выглядит Цин-гэ, когда плачет? Всё, что они слышали, всё, что они говорили, было похоже на то, что они, наконец, осознали. Они, наконец, обрели смысл. Они действительно никогда не бросали друг друга? Облегчение или агония, это противоречивое чувство того, что всё пошло не так, всё, что могло бы пойти правильно, затопляет Хуа Чэна как раз в тот момент, когда Му Цин почти падает на колени, а Хуа Чэн бросается вперед, чтобы подхватить Му Цина прежде, чем тот успеет удариться о землю. Его руки инстинктивно обхватили Му Цин, в то время как руки бога схватили его за мантию: — Не плачь, Цин-... Му Цин. Я...- По привычке хочется сказать "гэ" По привычке хочется, чтобы он извинялся, умолял и очаровательно улыбался, пока его старому другу не станет не так больно. Но эта привычка приглушена, непостоянна, чтобы появиться и быть здесь, когда между ними было гораздо больше боли, чем когда-либо. Хуа Чэн успокаивается: — Я здесь, со мной все в порядке. Му Цин причитал, но не теперь не так громко: — Ты мёртв! — вырывается из него сквозь рыдания, когда он давиться ими, но не в силах остановиться, чтобы выровнять дыхание. — Э-э-это не... чёрт возьми... ты мог бы быть богом! Ты мог бы быть... Гнев всегда был легче, всегда служил щитом, но сейчас он мало что дает, когда в этой некогда непробиваемой броне появилось так много трещин. Собственная броня Хуа Чэна кажется помятой, изношенной. Будто хочет развалиться на куски. Все эти годы он жил, веря своему отцу, веря, что его Цин-гэ мёртв, когда Цин-гэ стоял прямо перед ним. А Хуа Чэн его вообще не замечал. — Я все еще здесь, — прошептал Хуа Чэн, это было почти мольбой. — Я здесь, и ты здесь. Я счастлив, разве не этого ты хотел для меня? Счастливый и прославленный, одетый в красное... Хуа Чэн смеется, звук приглушен слезами, которые он никогда не позволял себе проливать ради своего старого друга. Слёзы, которые он никогда не позволял себе проливать за себя. Задушенный воспоминаниями, которые он не осмеливался вспоминать, потому что они причиняли ему больше боли, чем помогали чувствовать себя лучше в эти дни. — Я ношу красное, — говорит он почти удивленно. — У меня есть слава и счастье. Никто больше не причиняет мне боли, никто не может. У меня... у меня есть все, что ты когда-либо желал для меня. Забавное осознание того, насколько грандиозно иметь в своих руках всё, чего они никогда не могли получить, и знать, что это было предсказано, глупая мечта, которую он когда-то отогнал, закрыв глаза ночью. Между ними воцаряется тишина, а затем Му Цин убирает волосы с лица. Оно в пятнах, покрасневшее и мокрое, хотя его глаза наконец-то высохли. — Полагаю, ты у меня в долгу, Кровавый дождь, — растягивает он слова, хотя его пальцы подергиваются, ерзают, едва уловимо, но красноречиво. Хуа Чэн поднимает бровь, встает и тянет Му Цин за собой: — Мы должны это обсудить. У меня пропущенные дни рождения, недоставленные блюда... Он ожидает, что Му Цин скажет ему отвалить, но бог только мягко улыбается, слегка отворачиваясь. — Я уже начал исправляться... — надменно говорит он, косясь на пояс, который носил Хуа Чэн. — Тебе нужно компенсировать больше. — Тогда позволь мне начать прямо сейчас, — бормочет Хуа Чэн, в одной руке появляется призрачная бабочка, другой он осторожно расстегивает простую цепочку у себя на шее.

***

Когда Се Лянь и Фэн Синь вернулись во дворец Сюаньчжэня в промокших одеждах и слегка травмированные огромным количеством призраков, прячущихся в общественных банях, они увидели, что Хуа Чэн и Му Цин крепко спят, растянувшись рядом друг с другом на матрасах, разложенных на полу. Се Лянь подошел ближе, мягко улыбаясь, взял ближайшее одеяло и укрыл их обоих. Когда он наклонился, чтобы запечатлеть целомудренный поцелуй на их лбах, в его глазах мелькнул блеск. На шее Хуа Чэна было ожерелье в виде бабочки, старое, но явно любимое и о нем заботились, а на шее Му Цина было такое же украшение, за исключением того, что вместо серебряного кулона на цепочке пассивно порхала призрачная бабочка. Мусорный бог поцеловал их обоих в лоб, когда Фэн Синь тяжело опустился между двумя мужчинами, его мокрая верхняя одежда и ботинки уже были где-то сброшены. Се Лянь помещается среди них, улыбаясь, когда рука Хуа Чэна обвивается вокруг него, а Му Цин и Фэн Синь прижимаются немного ближе. Наконец, кажется, он получил всё, о чём мечтал.