Promiscuité

Тяжёлый, наполняющий горечью некогда нежные лёгкие табачный дым уже, казалось, насквозь пропитал бледную кожу истощённого душевными муками тела.  Девушка с взъерошенными каштановыми волосами притулилась к сырой стене, сидя в одной ночной рубашке на узком ледяном подоконнике. Она по обыкновению прижала трясущуюся мелкой дрожью ладонь к стеклу, будто бы с той стороны кто-то мог ответить ей тем же и передать хоть бы толику человеческого тепла.  Да, кожа действительно пропахла сигаретной гарью. Но это многим лучше, чем источать мерзкий запах этих «благородных господ», что состоят сплошь из коньяка, изысканной жратвы и вожделения к молодым беззащитным телам.   Амелия, сдвинув тонкие брови, сосредоточенно всматривалась в горизонт, едва видневшийся за стеной высоких голых деревьев. Уже по-зимнему промозглый ветер безжалостно сносил с них остатки пожелтевшей листвы, и Амелия сильнее покрылась упругими мурашками, представив себя снаружи. Инстинктивно подняла взор к тёмному пасмурному небу — надо бы успеть добежать до лавки и обратно, пока не зарядил дождь. Как неохота. Голые синеватые ступни коснулись деревянного грязного пола, который тут же противно заскрипел. Этот звук — несменный сопровождающий каждого мучительного дня, проведённого в этих уродливых стенах.  Амелия всё не спешила расстаться с уже тлеющим окурком — на новую пачку денег пока не хватало, а из заначки брать, как в прошлый раз, не хотелось, чтобы потом, когда сильно прижмёт, не остаться без единственной радости в жизни.  Сжав плотнее окурок губами, она прыгала на одной ноге, никак не попадая в порванную колготку. — Давай уже! — сквозь зубы невнятно прорычала Амелия и, зацепившись острым ногтем за тонкую ткань, вконец дорвала её. Всплеснула от досады и будто бы ожидаемого провала уставшими руками и наконец бросила уже напитавшийся слюной окурок в грязную стеклянную банку из-под маринованной кукурузы.  Придётся идти с голыми ногами — то были последние колготки, а точнее, их напрочь перештопанное подобие.  Длина плаща кое-как доходила до середины голени, а высокие резиновые сапоги на тёплый вязаный носок не давали ступням окончательно замёрзнуть, и только лишь от этого Амелия повеселела — сейчас бы горячего сладкого чаю, и про все несчастья можно было бы забыть хотя бы на один вечер.  Однако реальность вцепилась мёртвой хваткой за смеющие подпрыгнуть уголки губ и величаво опустила их, как бы давая отрезвляющую пощёчину: «Размечталась!»  А посыльным этого гадкого чувства разочарования стало не что иное, как небольшая группа поддатых молодых и не очень людей, направляющаяся в покосившуюся обитель за спиной Амелии из дорогого ресторана через дорогу.  Некогда было медлить — сейчас увидят её и не отпустят никуда — ухватятся, как репей, не отделаешься.  С этими мыслями Амелия теснее сдвинула полы плаща, втянула гудящую голову в плечи и размашистым шагом устремилась в противоположную от шумной компании сторону, представляя, что делает это в последний раз. 

***

— Детка, ну сожми сильнее губки, не жадничай, — протяжно произнёс хриплый голос сверху из темноты. Амелию тотчас затошнило — снисходительная «хозяйская» интонация присуща каждому чёртовому потаскушнику, будто бы заплатив за час с девицей, он становится всемогущим королём мира, не меньше.  Ярость и негодование, усталость и голод волнами подкатили к пульсирующим вискам. Амелия неосознанно крепко сжала зубы, и мужчина вмиг протрезвел, дёрнулся, издал противный вопль, отшатнулся, недоумевающе хватаясь за расстёгнутые брюки.  — Овца! — придя немного в себя, изрыгнул он и влепил негодяйке неслабую пощёчину.  Амелия даже не вздрогнула — настолько предсказуемо-животным было его поведение. Она подобрала к себе ноги, уронила на грудь голову, и плечи её затряслись в немом истеричном смехе.  — Видел бы ты свою рожу! — наконец взвизгнула она, теряя последние крохи разумности.  Мужчина запыхтел от обиды, залязгал бляшкой, принялся нервно застёгивать мятую рубашку, что-то гневно причитая себе под нос.  — Сраная ведьма! — напоследок бросил он, забрав со стола грязные купюры. — Эй! Деньги! — в момент посерьёзнев, вскинулась Амелия и ухватилась за болтающийся край мужской рубашки. Тот брезгливо отдёрнул её руку и цепко взялся за острый подбородок, дыша перегаром прямо ей в лицо.  — Скажи спасибо, что не выбил тебе зубы, чтобы не кусалась, — с ядовитой ухмылкой выплюнул и скрылся за дверью, откуда раздалось множество голосов — принялся ругаться с хозяйкой дома под красным фонарём. 

***

— Пообещай, что мы всегда будем вместе, — промурлыкала Амелия, ласково зарываясь носом в пахнущий жжёным деревом ворот школьной мужской рубашки. Себастьян на это хмыкнул и положил колючий подбородок на каштановую макушку.  — Обещаю. Куда же ты от меня денешься?  Его голос мягким пушистым одеялом обволакивал разомлевшее тело, пока настырные лучи яркого солнца Вивария грели прогуливающих последние майские уроки студентов.  Пальцы Амелии и Себастьяна нежно переплелись, и стало теплее, спокойнее, надёжнее. Как вдруг тёплая плоть превратилась в ледяную сталь, всё вокруг нахмурилось, разозлилось, налетел разъярённый ветер, бросая крупные песчинки побережья прямо в залитые слезами глаза.  — Обещаешь? 

***

Амелия распахнула опухшие от беспокойного и короткого сна веки, по-звериному испуганно вперившись безумным взглядом в серый с подтёками потолок.  Сны… Раньше она не могла дождаться, когда наступит ночь, чтобы их увидеть, а теперь была готова пойти на всё, лишь бы насовсем лишиться этих предателей, что ежедневно напоминают ей о прошлом. Прошлом, которого будто и не было вовсе — таким далёким и призрачным оно ощущалось.  Колючие жгучие слёзы привычно потекли по лицу прямо на подушку. Сколько можно реветь? Её слёз хватило бы, чтобы утопить полчище гоблинов, только вот она бы сама с удовольствием в них утопилась, да вот глупая тяга к жизни не давала сделать этот последний рывок — оттолкнуть ногой табурет под собой, опустить порезанную руку в тёплую воду, шагнуть под ослепляющий свет несущегося на всех скоростях состава.  Глупая тяга к жизни или же надежда? Какая к чёрту может быть надежда, когда тебя окружает такой смрад? Однако люди — любопытные существа, не теряют столь безрассудного чувства, эфемерной веры на лучшее, даже стоя на краю пропасти, подталкиваемые в спину недругами.  Впалые щёки ныли от вчерашней работы. Как назло те подпитые господа оказались любителями девичьего рта, и даже больное горло не спасло Амелию от участи обслуживать их пьяные желания.  Когда вспомнила последнего, что влепил ей пощёчину, смех вновь коротко вырвался из груди — как же он теперь будет объяснять жене свою гематому на причинном месте?  Перед глазами возникло поблёскивающее в тусклом свете уличных фонарей обручальное кольцо, когда тот расстёгивал и спускал брюки. Думал ли он в тот момент о жене? А потом? Неужели он просто-напросто вернулся домой и завалился спать как ни в чём не бывало?  От этих мыслей во рту появился желчный привкус лжи. Лжи, что пустила свои корни всюду, даже в их с Себастьяном некогда крепком и уютном мире на двоих.