Promiscuité

Холодный ноябрь, промозглый январь, слякотный апрель или же жаркий июль — Себастьяну всё виделось одинаково паршивым с того самого дня, как Анна заболела. И не просто заболела, а начала медленно умирать прямо у него на глазах.  Каждая мимолётная надежда едва-едва зажигала искру в его душе, но очень быстро сменялась стужей разочарования, ощущением вновь ускользнувшей возможности, какой-то важной детали, которую он по глупости пропустил.  Внутренние песчаные бури слегка улеглись с появлением в его жизни Амелии, но вместе с тем амбиции спасти сестру укрепились — в этом им помогло знание о способностях девушки к древней магии.  Сложно сказать, сколько фолиантов, древних свитков и ветхих пергаментов перелопатил Сэллоу, просиживая в библиотеке дни и ночи, однако упоминаний о древней магии было ничтожно мало для столь пытливого ума и вынужденно-срочной проблемы, требующей немедленного решения. На кону стояла жизнь его близняшки, которую он расценивал как свою собственную.  Как это всегда бывает, все вокруг видели, что с Себастьяном происходит что-то неладное, его психическое состояние ухудшается: он меньше спит, больше времени проводит за стенами замка, возвращается помятый и часто раненый, но никто почему-то не предпринимал никаких действий, чтобы уберечь неопытного юношу от недобрых помыслов. Надеялись на чудо? И Себастьян надеялся. Оно и случилось.  Всю зиму и особенно весну окрасило яркое зарево крепкой нерушимой веры на ближайшее исцеление сестры, ведь познавать древнюю магию становилось всё легче и легче, что не могло не радовать и приободрять Себастьяна. Он наконец смог немного выдохнуть и расслабиться, проникнуться искренними чувствами к Амелии и в кои-то веки задуматься о своём собственном будущем отдельно от сестры.  Он вглядывался в карие глаза возлюбленной, зарывался шершавыми пальцами в её каштановые волосы, кончиком носа слегка касался бархатной щеки и не мог надышаться свежим лимонным ароматом, что источала её до невозможного притягательная шея.  В самый последний и оттого ответственный момент истины — будет ли жить его сестра — случилось непоправимое: Амелия не смогла обуздать силу своей магии, и Себастьяну пришлось применить непростительное, убив дядю.  Буквально на следующий же день за ним пришли, чтобы предъявить страшное обвинение за не менее страшное преступление. А он и не скрывался — его участь была последним, что его волновало. С момента убийства дяди он не видел сестру и даже не представлял, где она могла быть. Амелию поглотил водоворот страшных событий в Хогвартсе, и все разом очнулись, лишь когда кости Себастьяна морозили сырые плесневелые стены Азкабана через серую полосатую ткань пижамы.  Да, Амелия обивала пороги министерства, не пропускала ни одного судебного заседания, часами доказывала невиновность Себастьяна, но ему опротивела сама мысль вернуться туда, где все знают о его поступке. Ему хотелось одного-единственного — знать, что Анна жива, здорова и проживёт счастливую безоблачную жизнь, но никто не мог принести Себастьяну добрых вестей, потому что их попросту не было — Анна Сэллоу скончалась незадолго до последнего, решающего слушания где-то на окраине Лондона, видимо, пытаясь убежать от своего горя.  Стены величавой башни обрушились на голову Себастьяна, когда он узнал эту страшную весть. Оковы, что удерживали его руки и ноги, казались тряпочной ерундой по сравнению со свинцовой тяжестью, разливающейся у него в груди и горле. Тогда он в мучительном оскале задрал голову к недосягаемому тёмному потолку и прошептал: — Veni Satana. С ожесточением прокусил большой палец и уронил пару капель алой крови на каменный пол. Повторил: — Veni Satana. Распластал руки и ноги, словно готовый к погребению. В последний раз произнёс, глотая ком слёз: — Veni Satana.

***

— Звал? — раздалось еле различимое шипение у левого уха. Себастьян с секунду вспоминал, где он и что происходит, а затем в леденящем ужасе подскочил и судорожно забился в угол, высматривая в кромешной тьме нечто. — Сначала зовёшь, кровь проливаешь, а затем пугаешься, как простой смертный? — ехидное шипение сызнова проскережетало у самого лица. Грязной, покрытой щетиной кожи коснулся змеиный язык. — Satana? — на латыни произнёс Себастьян скорее интуитивно, чем осознанно. Ему всё казалось дурным сном. — Стал бы Он снисходить до такого жалкого человечишки, — будто сплюнув, прошипел змей. — Я не буду долго ждать. Говори. Хочешь сестру вернуть?  Самое родное слово всадило клинок в истлевшее сердце — как могло оно одновременно греть и жалить?  — Хочу. Очень хочу, — нервно сглотнув, выпалил Себастьян и уже охотнее подался в темноту, откуда на него блеснули два ядрёно-жёлтых глаза.  — Что готов для этого сделать? — Слова сопроводил мягкий шершавый звук передвигающегося по темнице скользкого чешуйчатого тела. — Всё, что угодно, — сказал твёрдо, не думав ни секунды. Змей резко остановился, будто не ожидал столь быстрого и решительного ответа. Скольжение приблизилось.  — Даже заключить сделку? — насмешливо спросил он и дотронулся мерзкой холодной кожей голого участка ноги Себастьяна. — С-сделку? — косясь в угол, откуда донёсся вопрос, тихо переспросил тот. — Я завтра умру, так что согласен на всё.  Гнетущее молчание длилось непозволительно для узника долго. Он чувствовал, что близится рассвет, а вместе с ним и его верная смерть. Он не может уйти, хотя бы не попытавшись вернуть сестру и исправить свою самую большую ошибку.  — Что ж, — наконец зашипел Змей, изрезав кругами небольшую темницу, — ты не умрёшь. Будешь служить Ему грехопадением, если докажешь, что достаточно для того годен.  — Как скажете, — понуро отозвался Себастьян, прощаясь с успокаивающими мыслями о своей скорой кончине.  — В каждом договоре есть своё «но», и наш — не исключение. Себастьян напрягся. В эти полминуты, что Змей издевательски держал паузу, он пытался перебрать в голове сотни, тысячи наихудших вариантов. Но как водится, реальность оказалась куда страшнее и неожиданнее: — Амелия. Она будет всю жизнь расплачиваться за твою душу, если, конечно, захочет, а она захочет, поверь мне. — Казалось, если бы Змей умел смеяться, то сделал бы это прямо сейчас и от всей своей дьявольской души. — Какую душу? Я же её Вам продам, — недоумевающе затараторил Себастьян. — В мире, к нашему великому сожалению, существует не только Властелин, но и другая сторона. Твоя душа будет на веки вечные обречена на муки, но всегда есть тот, кто станет, кхм, молиться, — он поперхнулся, — за неё, хочешь ты этого или нет. Она будет. И будет страдать так, как никто иной не решился бы ради такого, как ты. Так что, согласен?  Повисла непомерно удушающая тишина. В висках колотило страхом, ненавистью, обидой, злобой. Воспоминания накатывали резко и оттого особенно болезненно: как Амелия не помогла, не сообразила, дала слабину. «Сама виновата», — пришло в голову как озарение, и Себастьян впервые за последние месяцы просиял.  — Согласен.  Точка была поставлена тут же — в грудь будто вонзили самый острый на свете кинжал, а затем в эту рану залили расплавленный металл. Себастьян сделал надрывный вдох и погрузился в гудящую отсутствием бездну.