до рассвета

I

      Лес примолк ― подсказок больше не посылал.       Куда она направляется? Одна ли?       Одна. Шепше приметил её с неделю, что ли, назад ― лань навещала ручеёк недалече от родимого поселеньица.       Это сперва. А после протопала ― одному Кче-Мниту известно сколь ― дале в лес. Провела и его за собой ― словно Женщина-олень.       Наградит? Пожурит? Убьёт?       Не угадаешь.       А лес да небо не помощники ― вестимо, за смерть её и чигве могут заклевать.       Хотя Шепше всё прочили духи во снах ― тропой кугуара последуешь. Лапы у них крепки ― и камень проломят, а зубы ― черепа отожравшихся вендиго.       Он присел за кустом бузины ― стоило лани, навострившись, повести ушами да раздуть ноздёрки.       Услышала? Почуяла?       Я тебя вижу. От меня не укрыться.       Кто из нас властитель леса?       Шепше вынул припрятанный за поясом осот ― стебли навострённые. Такими вот неведомо сколько оленей сманили ― особенно дурных на голову вонделок.       Думают ― кличет их в траве.       Думают ― свой.       Из чьего ты племени?       Лес пошептал листвой ― и смолк вновь, словно старик в лихорадочном бреду.       Что поведает? Чему внять?       Во что верить ― вот чем народ занимал себя вечерами, хаживая к мудрецам племени.       Шепше и сам голову склонял пред входом в их вигвам. Вся-акого набалтывали.       Вся-акое пророчили.       Вестимо, и Нэнабожо тебе однажды повстречается ― поначалу и не признаешь.       Лучше б, конечно, удачливой охоты ему нагадали ― да вслух о том Шепше не молвил.       Спасался талисманом из василистника.       Лань щипнула пару листов с бузины ― головку вскинула вновь. И припустить бы ей глубже, верно, в лес ― самую колыбель солнца, ― а не шевельнулась.       Где охотник?       Где добыча?       Шепше подул в осот ― сок брызнул на язык. Тому его выучили давненько, ещё вендиго водились средь людей, старые охотники. Настарчили, словно волчья стая ― своего отпрыска.       Не щёлкай зубами только. Добычу распугаешь.       Лань покрутила головёнкой ― над кустом вперились глаза, что чёрная смородина.       Моргнула ― кабы не лопнули.       Звук её поразил, словно стрела из лука.       Следовать ему? Поберечься?       Оленёнка у неё, вестимо, не завелось ― а всё ж материнское чутьё вело.       Шепше прокрался рукой к томагавку за поясом ― лезвие укололо пальцы.       Всегда носи точёный. Никогда не ведаешь, кого повстречаешь на пути.       От кого не спасёшься.       Охотники за частокол поселения выходили надолго ― уж, случалось, пропащими их мнили, а вертались ко временам тобогганов.       В глаза им не гляди ― неведомо, каких духов приютили.       Лань мекнула ― спугнул её треск веток над самой головой.       Бросилась ― прочь.       Ну а ты?       Шепше выпрыгнул вослед ― вмазавшись в прелую от дождя землю. Откуда-то несло гнилью ― болото, что ли, недалече.       Только бы её не понесло в топь.       Он помчался вслед       быстрее ― гуще шаги       в затылок её вперился ― словно желанной девы, щёки которой натёрты ягодами мари.       Не целуй ― отравишься.       Все они ― змеи. Жалят больнее гадюк.       А в логовища такие Шепше не ходок. Сказывали, и колдовали они охотнее шаманов.       Грудь раздирало ― словно заместо воздуха испивал залпом кипяток       не ошпарься, жжёт же!       на бедре тяжелела рукоять томагавка ― заклинала возьми-возьми-возьми       возьми её ― не уйдёт       не уйдёт от нас, Шепше.       Лес шептал? Солнце, задремавшее в своей колыбели посредь?       Мелькнули копытца ― словно девичья пята       шорхнуло ― трава ощерилась?       лязгнуло ― хвать!       Хватит. Мне больно.       Челюсти, никак, волчьи?       Шепше осаднился локтями ― вскинув голову с земли, утерял лань. Трава стихла ― замкнула следы.       Замкнулись звуки.       Только в голове что-то дребезжало ― под стать литым кругляшам из ружей белых.       Может, и его такими засеяло?       Нет, нет ― боль перевалилась в ногу. В ногу. В ногу.       Одну?       Шепше попробовал подтянуть ― одну заволокло пульсацией. Глянул ― раздробило мясо, словно волчьими зубьями.       Он сел ― кое-как. Сырая       от дождя? крови?       земля охолодила снизу. Из раны брызнуло прочь ― словно и впрямь разъело клыками крупной такой зверюги.       Огляделся ― приметил недалече неведомую дрянь. Почудилось, обронённые невиданным существом сомкнутые зубища.       Такие штуки Шепше видал у белых.       Много чего видал.       Белые не видят снов, не слушают леса, не внимают друг другу ― оттого все их беды.       Оттого брызгают ими на тутошний народ.       Окромя их, ещё и семя ― сам Шепше видал, как глотали бабы отвар колючего ясеня от неведомых зараз.       Тебе не поможет.       Погляди, погляди на свою ногу.       В сумерках чудилась исколотой дикобразьими иглами.       Те-то вынешь. А с этим что сотворишь?       Кче-Мниту, не оставляй меня. Кче-Мниту не оставляй меня Кче-Мниту не оста       молитва плелась в голове ― словно тростник в умелых женских руках.       Что же из тебя сотворят?       Лучше бы ты высекал каноэ.       Шепше надорвал штанину из оленьей шкуры ― кое-как перетянул ногу. Кровь замочила мокасины ― словно впрямь утоп в болоте.       Шевелись, шевелись       Кче-Мниту, не оставляй меня       не то провалишься в трясину ― откуда не глотнуть воздуха.       Руки покамест слушались ― во рту застрял солоноватый привкус       кислый?       будто наелся клюквы ― что кролик в охотничьей ловушке.       Чья ты добыча?       Сглотнув, опробовал встать ― ногу закололо.       Шагнул ― пронзило.       Взглядом обыскался по округе ― приметился зев грота.       Вот туда он ступит. Вот там       почиет?       отдохнёт немного, а потом       кче-мниту-не-оставляй       а потом что?       Он переждёт. Пересидит. Боль капризная, что дитя, ― отстаёт, если её не занимать ― мыслями, словно лакомством.       Грот, казалось, уплывал ― пока руками Шепше царапался о стволы сосен.       Гнали его, что ли? Может, то колыбель солнца?       Нет, нет, он не разбудит, он       кче-мниту-не-остав       он притихнет, словно дитя в вигваме стариков.       Поведай мне сказы.       По лбу расстелился пот ― он смахивал рукавом. Добредя едва до грота, проглотившего его в холодное нутро, ― рухнул.       Кче-Мниту       что там с ланью? она попала в те же зыбкие клыки?       не оставляй меня.       Не оставляй.

* * *

      Что-то похрустывало.       Может, собственные кости?       Сталость, нашёл его в лесу вендиго ― и вздумал полакомиться. Или ещё какое чудовище.       Смрада его дыхания       нутра своих костей       Шепше не чуял. Подкрался аромат трав ― неведомо откуда. Лакомившегося трухой костра.       Приоткрыл глаза ― своды грота облёк рыжеватый свет. Протяни руку ― и коснёшься будто оленьей спинки.       Что стало с той ланью?       Авось её приютила Женщина-олень. А тебя ― кто?       Шепше огляделся ― ночь али раннее утро. А какое? Сколько он тут провалялся?       Затылок проваливался во что-то мягкое, будто бочарная трава.       Кто-то сплёл ему циновку.       Кто-то сплёл для него защиту ― невесомую-невидимую, что паутина.       Голову он не подымал ― влево ею крутанув, лишь скосил взор ко входу в грот ― откуда теплился костерок.       Он не один.       С Кче-Мниту, тебя не оставившим?       Силуэт Шепше не признал ― да не внял зрению. То ли девчушка, то ли парнишка ― угловатый, что ребятня, впервые шагнувшая в мадодисван, а отчего-то в платье.       Костёр, казалось, баюкал       баюкала?       как дитя у груди. Ну-у, ну-у ― полно тебе гулить. Охотника разбудишь.       Он прислушался ― томагавк на бедре не шептал, не тяжелел. А куда девался?       Недалече оружия ― ни своего, ни чужого ― Шепше не приметил. Вестимо, девчушка       юноша?       не охотница вовсе ― собирательница. Да ведала в травном деле ― рану       запамятовал уж!       едва волокло едким покалыванием под чем-то остужающим, как илистая глина со дна Мишигами.       Не утони.       Опробовал порыскать ладонью близ ― вдруг томагавк откликнется? ― ничего в руку не далось.       Человек у костра шевельнулся ― заслышав, видно, шорох. Поднялся ― подол платья оплыл до самых щиколоток.       Приглядишься ― впрямь девичьи. А личико ― свет костра вгляделся вместе с Шепше подслеповато ― словно из ольхи выточено.       Мальчишеское.       Подол платья располосовал орнамент ― Шепше не признал родного.       Знал, кто таким владел.       Поклониться бы, аки пред старшим братцем, ― а взора отлепить не смог. Намертво прибило, будто на застывшей смоле.       Кто ты?       Наверное, вслух вопросил ― юноша приостановился. А после — рядом не убоялся присесть, упёршись коленками в стылый камень.       В годках его принято на первую охоту собираться да лося за рога волочь по нехоженым тропам.       Глянул ему в глаза ― по таким его ноженька не ступала.       Изведала иные ― какие взгляду Шепше в лесу не выползали.       Юноша заправил за ухо прядку чернявых волос ― ногти у него что лунный камень. Звенькнули крупицы на нити собачьей отравы, опоясавшей запястья, ― то стекляшки, выменянные у белых.       Вместе с неведомыми болезнями они привезли красоту.       Он заговорил ― на языке, Шепше чуждом. Самую малость лишь его различал ― трава-рана-тетерев.       Тебя чуть не заклевали до смерти?       Шепше нахмурился ― и юноша указал на себя ладонью:       ― Бинэ.              ― Шепше, ― назвался ему.       Вздел едва верхнюю губу да оскалился ― и он захлопал в ладоши, вмиг за ними упрятавшись.       А-а, и с кугуарами, вестимо, встречался на своих тропах.       Он что-то спросил, указав ладонью на сердце.       Племя? Додем?       Дом.       Шепше кивнул на костёр за его спиной ― и Бинэ, обернувшись, покивал:       ― Потаватоми. Младший брат.       На языке его говаривал народец за Мишигами ― вона как далече ты занырнул от дома.       А воротишься как?       Пока и не тянуло. Всё взгляд только ― к Бинэ.       Словно кугуар, наметивший добычу.       Сглотнул ― почуяв не крови жажду, знамо дело, а водицы. Горло ободрало слюной.       Бинэ что-то замолвил ― на языке, подаренном ручьями. Внимал ему, хоть и не понимая, ― и будто уже напивался.       Кто ты таков? Почему я оказался здесь? Почему ты в платье?       Почему ты ― в платье?       Спросить бы ― кивками-взглядом открыв эту тропу, ― а сил не хватало. Все-е растратились на путь до грота.       Глянешь прочь ― устремив взор в прохладу ночи, ― и словно отмыкаешься от костерка.       Вот кто там светил ярко в гроте. Не пламя ― искорка.       И в руки такая, ох, точно никогда не дастся. Особенно ― в охотничьи.       Приоткрыл было рот       почему ты в платье?       и Бинэ наклонил к нему горлышко своей фляжки. Всего-то тёплая вода. Глотал Шепше так, словно до того и лужица не повстречалась, вдавленная копытом вапити.       Не пей ― отрастишь, как вендиго, рога.       Водица придала маленько сил ― вынудила его приподняться. Глянуть ― не отнялась ли нога?       Коль боль притихла, так вестимо, и нет её источника. Всё ж и реки не бурчат зимами ― оттого, что загрызает их лёд.       Бинэ вновь заболтал ― дага дага дага повторял всё. Вот что Шепше запомнилось ― а не узналось.       Пожалуйста? Прошу?       Глянул на него ― глаза что озёрца, в которых набрались до берегов слёзы.       ― С ногой, что ли, совсем плохи дела? ― спросил.       Не ответит ― да и пусть. Коль плохи, помрёт близь Бинэ ― не рядом с вендиго.       Не сам ли к нему пришёл?       Создания эти разве только юношами светлоокими оборачиваться не умели.       Шепше вот о таком от охотников не слыхал.       Он пригляделся всё ж ниже колена, прежде чем вновь возложить голову на циновку, ― травами тянуло, кажись, от повязки, напитанной желтизной.       Гной? Скверна какая вышла?       Сказать бы ему чего ― а не поймёт. По взору его Шепше прочёл ― топкому, словно первые паводки.       А странно ― не ледяной.       Наглотаешься такого взгляда ― болезнь не прицепится.       Стало быть, лишь взор да жесты им остаются.       Касания?       Будто они два зверя в одном логове, встретившие по случайности зиму.       А в народе говаривали, коснёшься кого вроде Бинэ       юноша то ли девица       обретёшь благодать да навеки покой.       Пальцы покалывало ― не от томагавка утерянного. Коснуться упрашивали.       Коснись меня ― исцели.       ― Я попал в беду, ― заговорил Шепше, не сводя с него взора. Бинэ склонил голову вбок ― качнулись выточенные из древесины серьги, ― словно дитя, внемлющее сказке. ― Погнался за ланью ― давно её выглядел, помарка у неё белая меж глаз. А стал вот добычей сам. Чудно устроен мир. Чудно устроен человек.       И ты тоже ― чудной.       Бинэ ― чудный.       Не понял, конечно, ― да потянулся к Шепше.       Склонившись, не дланью лба коснулся ― губами. Мягче, оказалось, прибрежного мха.       Чудилось, и пошептал что-то.       Ты в безопасности. Ты больше не добыча.       Разве что моя?       ― Я наступил во что-то, ― продолжил Шепше, когда он отстранился. ― Какие-то зубья. Как чену обронённые. Это белые. Точно… белые. Ты с ними встречался?       Нет наверняка ― во взгляде нет покорности.       А стекляшки, нанизанные на нить, не выкупил ― ему вручили в дар, как опасному лесному духу.       Умасливай меня. Упрашивай.       Дага, дага, дага.       Ты в моей колыбели ― не солнца.       ― Кто ты таков в оджибве? ― спросил Шепше, едва хмурясь. ― Почему ты здесь? Почему ты в?..       платье.       Не договорил ― он сомкнул ему губы пальцами. На них затаилось тепло костра.       Не говори. Не спрашивай.       Есть вопросы, на какие ответа лучше не сыскивать. Не то развеется всё волшебство.       Бинэ глянул на него, отняв от рта пальцы, ― неужели хочешь?       Тутошнюю магию и без того топтали ножища белых. А ты ступай тише. Аккуратнее.       Он, склонив голову, взялся копаться в подсумке, расшитом алыми нитями. Чем-то шуршал ― понял Шепше, то травы.       Вынимая пучки, прикладывал их к носу. Не то. Не то. Не то.       Помотав головой, поднялся ― словно стряхнув с себя густеющую тьму. И шагнул прочь ― пламя потянулось куснуть ему щиколотку озорным щенком.       И вниз не глянул.       Не играйся со мной. Я сам ― что огонь.       ― Ты уходишь? ― вопросил его Шепше. ― Куда ты? Бинэ!       Он ответил взглядом через плечо ― неясно маякнувшим, словно факел во тьме, ― и покинул грот.       Снаружи шипела трава ― притихла, будто ему покорившись. Как змея ― Громовой птице.       Бинэ порхнул прочь.       А змеи заползут к тебе       в рассудок       в грот. Не от ран почиешь ― от их яда.

II

      Ногу покалывало.       От этого, верно, пробудился. Ощупал ладонью ляжку сквозь брюки ― нет, хотя бы не отнялась.       А пекло здорово ― словно Шепше сиганул в костёр.       Кто ж его потушит?       Слышался его треск недалече ― и, подняв голову, он приметил спину Бинэ.       Воротился, воротился-таки!       А на окрик сил не хватало. Когда ж он ел последний раз?       Чудилось, внутри словно насекомое выело отсыревшую труху.       ― Бинэ? ― окликнул его Шепше стёртым шёпотом. ― Бинэ?       Словно одичалое животное подзывал.       С этим сторожливее надо ― не нападёт, а всё ж таки колдовство натворить горазд.       Горазд же, а, Бинэ?       Неспроста в девичьей одёже хаживал да средь них, верно, толкался. От баб наслушаешься всякого ― хорошего-плохого, дельного-бездельного.       Карманов на егошнем платьице не было ― все секреты да словечки на заговоры таил в подсумке.       Или под самым языком.       Он обернулся ― костёр шикнул, словно ревнивый любовник.       Ну не надо. Не ходи. Останься.       А он, поднявшись, подошёл к Шепше и вновь присел на коленки близь. От него ― от рук, наверное, ― донёсся запах напившейся дождя травы.       Снаружи сыро?       Лишь сейчас Шепше прислушался ― накрапывало по затылку их грота.       ― Ginoondezgade na? ― спросил Бинэ.       Указав на рот, перевёл жест к костру.       Проголодался?       Шепше кивнул, опробовав подняться. Нога отозвалась покалыванием ― поверх перевязи расплывалось всё то же желтоватое пятно.       Ещё не вышла из него вся зараза?       Да куда там Бинэ её выгнать ― мал до того, да рученьки, ну… в кровь уж вряд ли окунались ― хоть и собирателем в своём народе, верно, слыл.       Шепше вгляделся ему в спину, вернувшемуся к костру, ― глядишь, разум его обманывает. В лесу он таков ― сдаётся тутошним чарам да духам.       А случается, человека и оставляет.       Ощупал бритый затылок ― расселины в черепе, откуда рассудок мог бы порхнуть, не сыскал.       Уже хорошо.       Бинэ вернулся с двумя листьями пурпурного кувшина ― из крохотного котелка, прибившего костёр, выложил на них какую-то снедь. Подал Шепше, опёршемуся на свод стены, ― ладонь потеплела.       Кашица, что ли?       Не разобрал, не вопросил ― заглатывать взялся, что голодный пёс, воротившийся с охоты.       И всё казалось Шепше ― слаще да вкуснее ничего на свете ему на язык не попадало.       То ведь просто не добрался ещё до Бинэ.       И разум свой костерить бы впору так-эдак, бранить, что паиса, ― а и на то сил у Шепше не осталось.       От кашицы добавилось лишь на прояснившийся взор ― да голос покрепше.       Глянул ― пальцы извозил в этом кушанье.       Глянул на Бинэ ― тот, улыбаясь, склонил голову вбок.       Что, наблюдаешь?       Будто за детёнышем волчонка, притащенным в селеньице на потеху детворе.       Не играй только со мной. Не таскай за уши.       ― Спасибо, ― промолвил Шепше, кивнув ему. Головой мотнул, оглядев опустевший лист с белёсыми мазками крупы: ― До чего, веришь ли, забавно. Сказывают, я и Намби-За однажды ловил, и от змеёнышей рогатых отбился… А вот расселся тут с коцанной ногой. Да с листа еду слизываю.       Бинэ вновь внимал, с кушаньем своим почти разделавшись ― по крупице вылавливал, словно рыбёшек. Взглянул исподлобья, по-кошачьи.       Уж не его ли сородичи водяные встречались однажды Шепше?       Нет, нет, по́лно ― разум сказы, заслушанные с детских лет, претворяет в жизнь.       Вот и ты стал героем такого. Гордись себе ― да не очень-то нос вскидывай.       О тех обычно детворе сказывают, кто из леса воротиться не смог.       Руки умыли из фляги Бинэ ― он окропил водой и лицо. Утереться рукавом Шепше не успел ― ласковая ладонь       не лапища ведь звериная       промокнула его платом.       Захочешь сбежать али сгинуть ― и не решишься.       Бинэ одарил молчаливой улыбкой и вновь шагнул к костру ― словно дитя к строгому папеньке.       Опустился ― здесь я, здесь, ― собирая без спешки свой скромный скарб.       И костёр       не любовник вовсе       на него не ворчал.       Шепше моргнул ― а может статься, Бинэ и вовсе из него явился? Как приходил он ― не слыхал, да в морось вот маленько ёжился ― кабы не потушило.       Ни его, ни папеньку-костёр.       Он вернулся, собрав свои пожитки в суму из оленьей шкуры, ― наметился сразу на ногу Шепше. Оттяпать совсем? Отгрызть?       Ты уж на его ногти ― лунные камушки ― не поглядывай. Зазеваешься вот, и глядь ― когтями обернутся.       Дыхание задержал на миг ― страшнее на рану было взглянуть, чем в очи       пасть?       водяной пантеры.       Бинэ развернул перевязь, что-то пришёптывая, ― помотал вновь головой. Знак нехороший.       Не внимай ему. Как-нито и сдюжишь, а?       Бинэ хмурился ― рану завернул вновь да отправился к костру. Перевязь приподняв пальцами, Шепше различил кашицу из трав ― прямиком в укусах неведомых зубьев белых.       Ежели в клыках тех был яд ― давно выветрился, словно гадючий от сумаха.       Или впитался в кровь?       Оттого и рассудок погуливал от одного образа к другому ― и Бинэ виделся ему то дитятей, вскормленным водяной пантерой, то младшим братцем вендиго, то       кем?       Шепше сомкнул глаза ― лишь бы разузнать.       Чудилось, близь кто вышагивал ― да то морось, верно, похаживала по округе.       В грот так и не сунулась ― не покусилась ни на Бинэ, ни на костёр.       Ни на тебя.       К вечеру рана утешилась ― Бинэ её убаюкал шёпотом да травами. А всё чудилось ― пред глазами подплывало, будто шаманы наводили отравленным дымом морока.       Тронул лоб запястьем ― да, горячеват.       А всё ж на разговор с Бинэ налилась силёнка. Рядом присев ― кабы остывший камень его не тронул, ― поведал он жестами ― что пришёл из-за леса.       Травы сбирал ― да тебя отыскал.       Припомнилось Шепше лишь, что близь тянуло болотным душком, ― чего уж там собрать можно, ежели не клюкву?       Да и как не потонул он в трясине?       Сколь хочет тешит сказами его пусть на своём певучем языке ― а не верилось Шепше, что шагнул он из-за леса. Тамошние оджибве не таскают, известное дело, платьев.       И не переманивают взоров Женщин-оленей да рослых кошек.       Ты вот сам ― кугуар. А так, конечно, не глядишь.       ― Отчего ты так одет? ― спросил Шепше, указав на подол его платья, едва тронувший щиколотки. ― Отчего ты в платье?       Бинэ вздохнул, взор поведя прочь ― к луне ухмыльнувшейся.       Шепше высмотрел её белёсый шар ― словно око слепца-предсказателя.       Ну, поведай тогда ― с кем повстречался? что судьбой да духами уготовано?       Молчала. Может, говорила с Бинэ.       Вновь повернув к нему голову, он что-то спросил.       Шепше услышал ― Нэнабожо ― да нахмурился.       Пытался он чего-то втолковать ― да всё думалось, два зверя они, на одной тропе повстречавшиеся. Один упросит дать дорогу, другой помыслит ― можно и сожрать.       Ты ― точно хищник?       ― Твою бабушку зовут Нокомис? ― спросил Шепше, черканув пальцами от носа к уголкам губ ― где стариково лицо обрастало морщинами.       Бинэ отчего-то хохотнул, помотав головой.       Вот и гадай ― то ли бабушку звать не нокомис, то ли бабушки у меня отродясь не бывало.       Как у всех неясных лесных существ.       ― Ты оборотень? В кролика перекидываешься? ― спросил Шепше ― пальцы приставив к макушке на манер заячьих ушей.       Бинэ покачал ладонью, отпустив мимолётную хмурость.       ― Ты не юноша? Не девчушка?       Как бы ему показать.       Жесты растерялись ― да Шепше особенно и не рыскал.       Есть всё же вещи, кои другим ни за что не объяснить.       Вот и Бинэ истинную сущность, видно, утаивал. А для того и с луной пошептаться успел ― ухмылку её Шепше всё ещё видел в разинутом проёме грота извне.       Ну и что нас дразнишь?       Что ты дразнишь ― меня?       Бинэ вдохнул, словно доверить ему решился всех тайн своих схроны, ― и приложил ладонь к сердцу:       ― Agokwa.       Шепше лишь плечами пожал.       Не слыхал о таком ― а вот о том, что средь оджибве водятся болтуны со зверьми, не раз.       Может, и Бинэ таков? И вот как авось их и кликали.       Он опять вдохнул ― доверить тайну намерившись глубже, со дна своих схронов выловив, будто камушек.       А не сказал боле ничего.       Видать, не тот ты зверь, с которым агоква ведут беседы.

* * *

      Лёгши, Шепше обратил взор к луне ― не ухмылялась боле. Да лес не помалкивал ― где-то насвистывал козодой.       Смог бы с ней побеседовать Бинэ?       Изведать ― впрямь ли велики гнёзда Громовых птиц да ярки перья ― лишь птичий глаз уловит.       А человеку лучше не глядеть.       Человеку вообще много на что лучше б не глядеть ― да Шепше той мудрости не следовал.       Оттого на Бинэ таращился ― будто птаха, жилища Громовой птицы наконец достигшая.       Не сбрасывай меня с небес.       Прежде чем лечь ― на циновке по соседству, ― он снимал серьги. Словно древо на исходе осени оголялось ― впору б и глаз отвести       не смущай, не смущай!       а пристал сырым листом к телу.       От платья он не обнажился.       Не обнажил и взгляда из-под ресниц ― словно девственная дева пред ложем.       Мальчишки       мальчишка ли он?       его возрасточка уж давно с кем-нито да пробовали возлежать.       С кем?       Покручивал в калёной голове ― словно варево кипучее ― мысли-мысли-мысли       плеснули, казалось, и на своды грота ― рябило. До того кипучие. До того яркие ― перьям Громовых птиц соратники.       Сон уволок ― рябой, будто края вспыхнувшего листа.       За огнём следуй ― выведет к истине. Условься только ― что и спалить она способна.       Лес?       Внове. Только совсем ночной ― куда без томагавка не ступи.       Шепше ощупал бедро ― лезвие не кольнуло палец.       Ответ       где он?       Шепше выискал в самом себе ― сейчас не надобен.       Под кустом мелькнула пята ― вновь за ланью с белым крапом на макушке он следовал.       А пригляделся, настигнув, ― Бинэ.       Коснулся едва, хотелось ещё ― тельце у него кипучее, что упрятанная подо льдом       платьем       речка.       Али ручей.       Напейся, напивайся из меня.       Он и сам желал ― ручным зверьком давался в ладони. Не успелось ― ночь да луна подглядывали ― подол его платья вздёрнуть, как вниз его увёл дрогнувшими пальцами.       Не смотри. Не дозволю.       Умоляй меня.       Шепше огляделся ― возлежал уж промеж его острящихся кверху коленок.       Умоляй меня.       ― У меня всё бол-лит… ― зашептал Бинэ ― на его, Шепше, языке. То ли вручил им лес один на двоих ― телесный, глубокий. Глубже рукой поведёшь ― где тьма под его подолом чернела ― и отыщешь сердцевину. ― Я ни-никогда ещё не знавал мужчины, я…       хочу тебя узнать.       Сон сгустился ― Шепше провалился неведомо куда.       В него?

III

      Он приходил каждый день.       Шепше встречал его вместе с солнцем ― и казалось всё, Бинэ им дарованный. Али и вовсе сотканный из лучей.       Три дня подряд он приносил свои пожитки в суме ― и готовил на костре нехитрый обед. Подавал Шепше ― в глаза заглядывал.       Что любовница.       Оглянешься ― и подумается, из народов своих они сбежали. Сталость, надобно при входе свой додем водрузить ― и ни один дух не станет им страшен.       Ты уж впустил одного.       Шёпот этот ― где-то в голове ― не глох. Шепше слушал. Прислушивался ― к Бинэ.       Не выдаст ли он чужеземных       человеку неведомых       наречий.       Сам-то чаще порыкивал, что пленённый кугуар, ― когда он прикладывал свежую повязку на ногу.       Ну и кто ж здесь из племени нечеловечьего?       Опосля кушаний Бинэ его чем-то выпаивал ― словно недокормленного матерью детёныша. На языке горчило ― а проглатывал.       Вместе с выпаиванием ― вышёптывал.       И вестимо, боль его пугалась ― чуралась заклинаний, напитавших его язык.       Притихала ― пряталась.       Глубже ― не найти. Словно в лесном схроне.       Не заблудись, маленький оджибве.       Сам ему сдавался ― и его рукам. Даже ежели из них не выбраться.       А едва боль приглушалась ― словно засыпающая на зиму река, ― Шепше видел сны.       Шагнуть бы в них       Бинэ коснуться?       а попробуй-ка.       Ежели шагнёшь в сон ― тамошний мир, где воют тени, заберёт тебя навсегда.       Там во всей красе он на себя взглянуть не дозволял. Бывало, в пруд шествовал ― спину вылизывал лунный свет. Бывало, плечи нагие ― костёр.       Обнажался пред ним, словно искупнувшийся ― впору бы обсохнуть.       Впору бы обогреться в чужих       Шепше?       руках       лапах?       притихнуть ― наконец будто сыскав приют.       Я дома.

* * *

      Он напоил горечью и к четвёртому дню ― Шепше склонился к его рукам.       От них тянуло ли травами? От тёплого питья?       Не рассудил. Пред глазами вновь наползал туман ― жирным брюхом плюхался средь их грота.       А снаружи?       В сумерках тумана не бывает. То ведомо любому охотнику ― хоть и не носящему талисманов.       Поискал Шепше свой ― в кармане. Нащупал стебель адиантума, да не помог.       Ни от раны, ни от Бинэ не сберёг. У него, вестимо, тоже припрятаны ― коль говорит он на языке трав.       Да от Шепше       кугуара и его лап       не спасся.       Гляди вот ― подымусь и       туман вот дай только сбороть.       Следил за ним ― приглушившим сытый костёр. Привиделось Шепше ― одной ладонью.       Послышалось ― и ему что-то нашептал, как домашнему питомцу.       Я рядом. Я здесь.       Или то для слуха Шепше?       Туман не рассеивался ― густился. Может, и он шёпоту       касаниям       Бинэ способен внять?       Шепше вслух его не позвал ― он пришёл сам, сев подле. Свет костерка облёк его плечи, что девичья шаль, да подпалил кончики чернявых волос.       Глаза только не тронул. Побоялся в них озёрной глади.       Окунуться бы в неё.       ― Ты мне видишься во сне, ― поведал ему Шепше едва слышно. Пусть все его сны летят на свободу ― гнездятся в этом гроте. ― Ты говоришь на моём языке. Или я твой ведаю?       Втолковать ему попытался жестами ― Бинэ следил за его пальцами.       Словно водяная пантера ― та самая, что словить довелось. Словить да выпустить.       ― А коснуться ты себя не даёшь. Ни разу, ― покачал ладонью Шепше, на него перед этим указав. Бинэ проследил и за этим ― и махом головы, почудилось, отогнал от них туман. Не мешай. Не лезь. ― Я и сам не думал ― что мне вдруг возжелается.       Кто ты?       Чудилось, Бинэ его понял. Чудилось, и серьги его точили смолу.       Аромат Шепше уловил ― точно.       Да в толк всё не мог взять ― от них ли али от руки Бинэ.       Запястье мелькнуло ― белёсое, что лунный свет.       Не ударил       не смей! не касайся!       приласкал.       Вот откуда       ещё       тянуло смолой. Словно он ― плачущее деревце. Осинка ― тонкая, на берегу пруда взошедшая.       Вот оттуда цвет твоих глаз? Оттого, что до-о-олго-долго в воду смотрелся?       Рана, казалось, разрослась во всю ногу       съела?       во всё тело. Или отчего, отчего так пекло да дёргало?       Скажи. Скажи ему       спаси меня       об этом.       Жаль, не сон. Не поймёт.       Шепше разомкнул рот ― а оказалось, для поцелуя. То ли им, то ли ему дарованного ― туман       голову затопивший       спутал.       Обвалился ― к потеплевшей стене грота, куда свет пламени едва дотрагивался.       Теплело ― во рту       слюна? варево какое?       на бёдрах ― от Бинэ, взобравшегося сверху.       Охлади меня. Ну хоть одним касанием.       А к тебе-то ― можно?       Шепше не спросил вслух ― взглядом лишь. Может быть, он       прочёл       понял ― словно из древнего послания, завещанного Кче-Мниту всем людям.       Не бейтесь друг с другом. Любите друг друга.       Ему казалось ― Бинэ ластился. Ласкался ― солнечным лучиком поутру, касанием потревожившим веки.       Туман от них отгонял. Призвал ― в него вглядеться.       Чувствуешь, так мы друг друга понимаем?       Шикнул едва, словно на осоку напоровшись, ― то щетина на щеках Шепше огрубила поцелуй.       А у него на щеке       на щеке ли только?       я ни-никогда ещё не знавал мужчины       ни волоска.       Дотронулся губами ― будто пробовал дикий мёд.       И такого лакомства остерегись ― ежели объешься       проглочу тебя       не в пользу.       Он что-то шептал ― то ли Бинэ ему. Пальцами обрисовал лицо ― словно на песке вычертил.       Сушило ― будто его наглотался.       Руки неутешные ― бросились его ощупывать. Шепше не слушались. Шепше       желаниям его       вторили.       Плыло ― в голове что-то и перед глазами. Будто водяная пантера умыкнула его на дно ― аль заместо добычи, аль заместо игрушки плаксивой детворе.       Мы с тобой одни. И клыки ― видишь? ― у меня не растут.       Хоть ощупывай языком ― весь рот.       Вот это от него слышал. Ещё ― как костёр потихоньку на них бранился, запертый в своём очаге. Искрами не заплюёт, сам ― не шагнёт по стылому камню.       Мёртвому.       Только мы с тобой живы.       Рука у Бинэ спорая ― дёрнула завязки штанов Шепше да прокралась       сжала ― вот где искрами пальнуло.       В голову следом ― не уберёгся.       Туман густился ― мерцая перед глазами. Бинэ бы ему своими ручищами облечь ― а Шепше опережал.       Не тронь. Не дозволю.       Мне ― он дозволил.       Он качнул ладонью ― дважды-трижды-четыреж… ― уд окреп. Не срубишь касанием ответным ― больно крепок корень, вросший в пах.       Да сам изводился ведь ― видел, как приподнимается-опущается.       Чувствовал ― ляжки вздрагивали.       Словно их наполнило жгучей притупленной болью ― расползлось от       раны? есть ли она?       и одна ли?       Всё казалось, и во рту ― одна большая. Глубокая ― которую Бинэ штопал языком.       Может, чтоб замолчал ты навсегда.       А отлип едва ― кольнуло губы, что дикобразьими иглами. Сам ― румяный, словно лихоть его хватила.       Словно наглотался       из твоего рта       ягод воронца.       А для него ― лакомство. Не молвил ― по взору Шепше различил. Заволоченному ― пуще неба тучами.       Заволок и тело ― руками, словно касаниями желая покрыть.       Упросить ― разгони, разгони же туман навсегда!       Уж ежели он растворится ― так вместе с нами.       Сон то был вновь? Коль Шепше понимал его певучий       я ни-никогда ещё не знавал мужчины       язык.       Скажи ― у тебя тоже всё ноет?       Ну, не скромничай.       Касания его к уду огрубели ― да черты лица Бинэ, почудилось, вымазало рыжиной костра. Свет въедался ― соплеменника своего сыскал.       А ты всегда будешь блуждать по тропам во тьме.       ― Бинэ, ― шепнул ему ― и Бинэ вскинул взор.       Качнулись серьги ― смола с них капнула. То ли свет заигрался, отогнав туман.       ― Это по-настоящему? Ты… ― Не договорил ― затылком привалился к стене.       Остуди. Остуди меня.       Текло по спине да лицу ― пот наверно.       По уду ― вниз, выпачкав, как смолой, пальцы Бинэ.       Он не отпускал. Рано. Рано.       Взгляд вновь ответом стал Шепше ― словно у дикой кошки в охоту.       А у самого, интересно, каков?       Не гадал более ― вскинул подол его платья, скомкав на дрогнувших бёдрах.       Вот где кожа       калёная, что уголья       коснуться призвала.       Дотронься. Приласкай, прошу.       Тело его, чудилось, о том молило ― вскинулся живот да чресла. Руками Бинэ опёрся о его колени.       Подставлялся ― гляди. Гладь.       Гладко?       Свой вдох-выдох не признал, ладонью пристав к его межножью. Думал ― вызнает, отчего он в платье, а и уд вскинутый разгадки не дал. Мазался ― гуще смолы на серьгах.       Бинэ что-то зашептал ― словно ночной костерок ― и шире раскинул бёдра       подставился       показался ― придержав подол платья у живота.       Придержать бы тоже. Почуять от его кожи там       ниже, ниже       запах далёких трав. Клюквы. Хвои.       Незнакомого. Шагай за каждым ― сперва нюхом, после языком.       Ладонью он пролез ниже ― ребром самым прочертив по промежности. Прихватив ― от мошны подтянутой до дырки пёкшейся.       Глядел ― как он вздрагивает. Что девчонка, которую не тронь ― умолять в горячке будет.       Шепше. Шепше.       Не костёр шептал ― Бинэ.       Боле и не держал его ― дал вновь вскарабкаться ближе ― втиснуться живот к животу. Объять, зашептав       шепше шепше       раздарить поцелуи.       Обними меня. Не отпускай.       Не отпущу.       Ни одной ночи тебя не украсть. Ни одному туману ― даже самому       густому?       что слюна ― в горсть Бинэ брызнувшая. Окунулся ладонью меж ног ― притёрся теснее.       Рёбра сдавило ― словно клевала их Громовая птица.       Не твоя я сегодня добыча.       ― Enh… ― выдохнул Бинэ. ― E-en…       Внутри него бух жар ― такой, до которого во снах Шепше не добрался.       Здесь       не во сне ли вновь?       проснись!       не схватишь ― только погружаться.       Глубже ― распоров его удом       вдавившись       утешившись ― лишь когда он объял пылающим нутром почти целый.       Я твой. Твой.       Взглядом заверял. Шёпотом его ― Шепше.       Удерживал его то за ладони, то за       бёдра его вело ― навёртывали до стиснувшейся дырки.       Тебе хорошо?       Смола капала ― с серёг. С макушки его уда.       Со сводов грота?       Стенок его ― внутри, внутри, удом Шепше рассечённых.       Бинэ шептал, приникнув рот-ко-рту enh enh enhhh что-то       кряхтел?       выпрашивал-вымаливал-вы       выдыхался ― туман пуская в свой рот, как утопленник ― воду.       Не позволю. Не захлебнёшься.       Вот и спасал его ― поцелуями глубже.       Лицо выхватывал ладонями ― держал на поверхности шептал сам       хорошо хорошо       слушал       enh       у меня всё бол-лит       внимал:       ― Gi za… Gi-zh-gn… Gi zah g-gin.       Заклинание неведомое?       Не знал       enh       не ведал       gi zah g-gin       а чудилось ― ворожба. Да та, от которой вреда не бывает.       Только ― тепло.

* * *

      Туман рассеялся.       Шепше понял, стоило разомкнуть глаза. Луна не ухмылялась ― нынче отцветающее солнце поглядывало в грот.       С костром не спорило. Кто-то       кто?       его потушил.       Только слабый запах горелого дерева витал ― не вдыхай. Вдруг колдовство?       Вдруг ― вчерашнее.       И Бинэ не было ― будто костёр-папенька умыкнул его за собой. Нече, нече тебе с этим пропащим делать. Ни одной беседы ведь не завести ― ни на человечьем, ни на зверином.       Глянь-ка ― не обратились ли руки в лапы.       Нет. Только тепло Бинэ на них ещё словно таилось. Потрёшь друг о друга ладони ― не впитается, а испарится.       Шепше прислушался ― не слыхать ли его недалече?       Верно, и морось, словно россыпь самоцветов, он умыкнул с собой.       А тебе ничего не оставил ― кроме воспоминаний.       Воспоминаний ли?       Может, то вовсе сон ― такой же, что привиделись Шепше трижды. Разве только в последнем Бинэ себя дозволил коснуться ― не взглядом, а руками.       Припал касаниями сам.       До сих пор, вслушавшись, негу ― словно от тёплой воды на стопах ― различишь в теле.       У корня уда ― покалывание.       А в ноге?       Уж и запамятовал Шепше ― будто и рана никакая в его тело не вгрызлась.       Шепше поглядел под перевязь, сев, ― рана зачерствела, подсушенная. Травой то ли жгучими       поцелуями       касаниями.       Да разве теперь изведаешь?       Огляделся ― приметил знакомую серьгу с резьбой.       Бинэ обронил. До того поцелуи вчерашние его сразили.       Был, был, значит, здесь!       Поднявшись ― нога устояла, ― Шепше оглядел серьгу на ладони. От вчерашней смолы ― ни рыжинки.       А своего рта разомкнуть не мог ― будто залепила намертво.       За что ты так со мной?       Чтоб, верно, все-все поцелуи там и утаил. Словно в схроне ― куда Бинэ прячет свои тайны.       Не во все ты глянул. Не во все.       Родное поселеньице за частоколом повстречало лаем собак и оханьем детворы. Рвались расспросить ― где пропадал       неужто и вендиго видел?       а подойти им воспретили знахарки.       И обмолвиться Шепше ― о том, что видел       кого       тоже.       Он и приберёг ― до нужного часа ― вместе с серьгой. На неё вот уж точно никому бросить взгляд не дозволено ― очернят. Ни одной смоле тут уж не выручить.       А Шепше ― поцелуями?       Вот для чего Бинэ их оставил заместо прощания.       Суетная знахарка в типи в глаза ему не смотрела, колдуя с травами над ногой, ― словно Шепше впрямь оживший герой тутошних сказов.       Всё глядел далече ― не явится ли       Нэнабожо       второй.       Не стоит ли упрашивать вновь ― дага дага дага.       Не видать. Оджибве в селение ежели и хаживали, так затем только, чтоб испросить невест для своих юнцов. И средь них ― знал уж ― Шепше не узрел бы Бинэ.       Сам бы пошёл к оджибве. Сам ― испросить его. Сердца, может, сразу ― на что только рука? ― да души.       Его ― не своей.       Пяток дней спустя он окреп, напоенный сладковатыми отварами, ― и шаман согласился его принять.       В вигваме стариков пахло рыбой и горелыми травами. Далече восседал чернявый мальчонка, сосущий голую коленку из-под одёжки, ― чей-то внук. Вскинув на Шепше взор, заморгал глазищами и открыл слюнявый роток ― что волчий детёныш.       Далече ли о нём молва шла?       Верно, старухи тутошние сказывали ― воротился, а сам не свой.       Не свой ― Бинэ принадлежащий.       Сами проверьте. Глаза у него не полыхают, язык ― словно сожжённый.       Вон что поцелуи таких, как Бинэ, творят.       Белый Лось повстречал его слабым кивком и пристальным взором на треснувшем морщинами лице. Выискивал в нём душу. А коль сесть пред ним дозволил, так видно, всё ж не пропащая.       ― Неудачная охота, ― промолвил Шепше, не подняв головы.       Мальчонка вновь взялся сосать коленку, глаза-черники на него уставив.       ― То ещё с какой стороны взглянуть, ― отвечал ему Белый Лось.       Старики ― человек пять ― ему не вторили. И спорить не взялись ― кто плёл корзину из колоска, кто поглядывал на них за беседой. Всё интереснее, чем слово за словом ронять самому.       ― Мне сон был, что на тетерева ты охоту вёл, ― продолжил Белый Лось. ― Да вот эта была, и это видел, удачливой.       Шепше наконец поднял на него взор ― рядом с Белым Лосем старцы вокруг казались моложе. Грудь под ожерельем из ракушек у него вздымалась туже ― словно в тягость ему уж напиться воздуха.       То ли образы из снов осели на тело. Ни двинуться, ни встать.       Ни стряхнуть.       ― Я повстречал… ― Юношу? Всё вроде так ― сам нащупал ведь, ― а не вымолвил. ― Кого-то. Он спас меня. С раной помог. Во снах являлся.       ― Что же ты с ним во снах сотворил?       ― Он не давал себя коснуться.       ― А ты хотел?       Шепше примолк ― выходит, к тому сны и подначивали.       ― Я коснулся. В конце концов, ― ответил, глядя в выцветающие глаза Белого Лося ― словно давленая смородина. ― Сам не внял только, сон то был али явь. Когда пробудился ― уж не было его.       Белый Лось обратил взор на стариков ― чья-то иссохшая рука с почтением подала ему плошку. Шепше не пригляделся ― что там? ― и пальцы Белый Лось пока в неё не окунул.       Взор — вновь в него, что остриё копья.       Вдохнёшь ― только глубже проденет.       ― Сны не обманут. А вот явь ― наверняка, ― промолвил Белый Лось, покривив рот. ― Ежели токмо она не завещала тебе подсказок.       Шепше носил две ― в подсумке да на языке.       Сколько ни пил отваров, ни омывал рот водой да слюной ― а поцелуи Бинэ       ожоги его языка       никуда не стёрлись.       Достав серьгу из подсумка, он протянул её Белому Лосю ― зажатую в кулаке.       Лишь бы старики не углядели. Лишь бы мальчонка, всё сосавший коленку.       Белый Лось прищурился ― пальцами обвёл серьгу. Взгляд его, видно, только в нутро глядеть способен ― а вовне мало что улавливал.       ― Старший брат оджибве, ― наконец вымолвил он, вернув серьгу Шепше. ― Вот твоя подсказка. Тот, кто её обронил, сделал это не понарошку. Как белки хоронят, случается, кедровые семена в земле, а опосля взрастает на том месте целый лес, ― так и человек, это оставивший, поджидает где-то тебя. Серьга эта девичья, однако ж девичьего духа от неё не чую. Такая-сякая. Случается, у улиток не различишь ― кто из них дом женского духа, а кто ― мужского.       ― Он назвался агоква, ― отвечал ему Шепше, упрятав серьгу в ладони.       Чтоб различила тепло Бинэ ― то, которое Шепше нагрёб с его тела.       ― Агоква… ― повторил Белый Лось, уставившись перед собой. ― Отец мой встречал такого у старшего брата. Говаривал, во снах мальчикам в их народе является луна, а под ней ― белая лань, что значит ― теперь им откроются знания святейшие, а взамен надобно отдать своё мужество. Вот отчего серьга духа навроде твоего боле не имеет.       Старики молчали ― и мальчонка перестал причмокивать ртом поверх коленки.       Белый Лось вглядывался далече ― словно пророчил Шепше путь.       Не сворачивай ― иль не достигнешь владельца серьги.       Вон отчего он молвил о Нэнабожо ― если б только Шепше знавал его певучий язык…       ― Агоква у старшего брата священны, ― продолжил Белый Лось. ― Уж ежели тебе явился такой, будь с ним почтителен, а серьгу вороти ― не понарошку она им обронена.       Дымный-рыбный запах сгустился ― и кто-то взялся тетешкать мальчонку.       Поднявшись, Шепше склонил голову ― и покинул вигвам. Хлынуло солнце ― отмыло его от тамошней тьмы.       Серьга, казалось, вновь напитала смолой ― ладонь, склеив пальцы.       Он сжал кулак крепче ― будто услышав дага дага дага.