Глава 1. "Еще одна из рода Гилморов"
9 января 2024 г., 15:36
Примечания:
Спустя почти 2 года решилась все-таки возобновить данную работу. Возможно, некоторые детали, диалоги и в общем повествование будут изменены...
Любое приключение должно с чего-либо начаться… банально, но даже здесь это правда… Льюис Кэрролл «Алиса в стране чудес».
***
— Эдгар, ты — моя радость и, одновременно, моя самая изнурительная мигрень, — голос миссис Гилмор звенел, как серебряная чайная ложечка, неосторожно брошенная в тончайший фарфор: одновременно твёрдый и предательски подрагивающий от тревоги. — Как только окажетесь в поезде, ты за Эвелин в ответе. Ты услышал меня, дорогой? И никаких "я забыл", "она сама" или "Афина решила прогуляться". В такие времена...осторожность не бывает лишней. Пятнадцатилетний Эдгар Гилмор стоял с видом обречённого, словно ему только что вручили официальный документ на вечный присмотр за младшей сестрой. Высокий, худощавый, с прядями золотисто-русых волос, упрямо выбивавшихся из-под аккуратно приглаженного боком берета, он был живым воплощением дилеммы своего рода: с одной стороны — стремление к безупречности, с другой — врожденное, почти птичье свободолюбие. Он выглядел так, словно сошёл со страниц каталога «Ведьминого досуга», которым зачитывалась его матушка, — клетчатый жилет поверх безупречной рубашки, коричневая вельветовая куртка старинного покроя, отороченная мехом камбоджийского феникса - семейная реликвия, хранящая тепло даже в самую сырую погоду -, и новые, начищенные до зеркального блеска ботинки на шнуровке, явно не из маггловского магазина. Весь он — образец умеренной строгости, слегка приправленной той самой магической элегантностью, которую Гилморы культивировали поколениями. У него были те же светло-зелёные глаза, цветом напоминающие заболоченный свет в лесу, и характерный орлиный нос — фамильная черта, доставшаяся еще от прапрапрадеда-драконолога, — что и у его сестры. И та же россыпь веснушек на скулах, будто кто-то аккуратно брызнул на них золотой пылью феи. Их с Эвелин нередко принимали за близнецов, несмотря на четырёхлетнюю разницу, что всегда бесило Эдгара до дрожи в руках. Но стоило им заговорить — и всё становилось ясно: Эдгар был до мозга костей старшим братом, наследником: дисциплинированным, слегка язвительным, с той врождённой надменностью, которая часто маскирует глубокую, почти пугающую ответственность. На его плечах лежал груз дома, особенно после того, как три года назад их мир рухнул. А Эвелин… Эвелин была иной. Она была тем самым непредсказуемым элементом, который Гилморы старались держать в узде с тех пор, как их прабабка Амалия устроила в саду танцующий кактусовый балет для развлечения гостей из Отдела магического правопорядка. — Сразу помоги ей с чемоданами. Найдите хорошее купе, не рядом с туалетом, как ты это делал в прошлом году. Помнишь инцидент с бунтующим слизнем в коридоре? — миссис Гилмор метнула полный заботы, почти ястребиный взгляд на свою дочь. — И, ради Мерлина, без катастроф. Следи за Афиной. И чтобы Афина следила за ней. Эти кошки, клянусь бородой Мерлина, помнят ещё египетских жрецов и ведут себя соответствующе — как министры, вынужденные терпеть общество неразумных подданных… И никаких дурацких розыгрышей, Эдгар! Ни одной танцующей чашки, никаких предсказаний за кнат! — она прищурилась, и в её глазах мелькнуло что-то острое, почти проницательное. — Я вижу, ты уже что-то задумал. Опять надеешься, что она сама потеряется в толпе первокурсников, а ты исчезнешь с приятелями в первом купе, где играют в те самодельные шахматы с заклинаниями, что ломают пространство? — Мама, я даже не… — Не надо, Эдгар Фредерик. Не надо этой невинной улыбочки, которая у тебя получается хуже, чем у нюхлера, пытающегося выглядеть невинно перед золотой цепью. Я знаю это личико. Ты носишь его с того дня, как в три года превратил папину новую шляпу в выводок раздражительных летучих мышей. Ты мой сын. А это значит, что я в курсе всех твоих фокусов ещё до того, как ты сам их придумал. Это семейное проклятие. Или благословение. Зависит от точки зрения. Эдгар тяжело вздохнул и обернулся. Эвелин сидела на сложенных чемоданах, как на троне — крепко прижимая к себе свою упитанную кошку Афину, которая лениво умывала лапку, игнорируя суету. Она была из тех детей, кто одновременно ещё шепчет ночами секреты плюшевым игрушкам и уже мечтает читать "Ежедневный Пророк" за завтраком, выискивая имена в некрологах. У неё была почти прозрачная кожа, золотистые вихры собраны в нетугую косу, а глаза — всё те же, что у брата, только с чем-то непостижимым, будто она уже знала больше, чем должна была знать одиннадцатилетняя девочка. Хотя на деле она просто боялась. Боялась, что палочка в её руке дрогнет, что заклинание выйдет кривым, что она подтвердит слухи о том, что кровь Гилморов «портится». — Лини, — сказал он, используя домашнее прозвище, от которого она в последнее время морщилась. — Ты вообще слышала, что сказала мама? Или ты опять в своих облаках витаешь? Ты-то вообще на поезд не собираешься, ты дома ещё год торчать должна — как и положено безнадёжным двоечникам, у которых магия прорывается через раз, как из старого чайника. Эвелин медленно подняла голову и глупо, преувеличенно захлопала длинными ресницами, смотря прямиком на миссис Гилмор, играя в полное непонимание. — Я? — Она всё слышала, — фыркнул Эдгар и, поднырнув, подхватил сестру за подмышки, будто она была не ребёнком, а мешком с картошкой. — Вот как мне всё это тащить? Её, чемоданы, Афину, свой сундук... А если я потеряю Сульфуса? Ты, случайно, весь дом не собрала? Коку не засунула в чемодан? — Увы, Кока отказался сопровождать меня, — торжественно произнесла Эвелин, откидывая воображаемую прядь волос с плеча. — Хотя, если бы моя воля — пронесла бы его под свитером. Сказала бы, что это вчерашний штрудель. Платформа девять и три четверти была, как всегда, переполнена. Багажные тележки, совы в клетках, жабы в коробках, дети в одежде, где причудливо смешались магические мантии с пёстрыми пиджаками, клешами, шёлковыми шарфами и свитерами ручной вязки, — всё это кипело и бурлило. Табличка с надписью «Хогвартс-экспресс. Отправление 11:00» висела над головами, напоминая, что волшебный мир живёт по своему расписанию. — Господа, — вдруг раздался сзади голос, в котором строгость боролась с дрожью. — Вы, часом, не забыли, что этот поезд ждать не привык? Что он уходит ровно в одиннадцать, независимо от того, закончили ли вы свои семейные дебаты? Оба ребёнка резко обернулись. Миссис Гилмор стояла, скрестив руки на груди, на губах трепетала улыбка, но глаза выдавали, как сильно ей тяжело прощаться. В этом году прощание давалось ей тяжелее обычного. Тени под глазами, которые она тщательно маскировала заклинанием, говорили о бессонных ночах. Вдовье платье из ткани, меняющей цвет от настроения, сегодня было глубоко-серым. — Эдгар, — выдохнула она, и имя прозвучало как титул. — Пятый курс. Кандидат в старосты… Возможно, уже им стал, раз письмо не пришло с поправками, — она притянула его к себе, не обращая внимания на его смущённое отворачивание, и поцеловала в обе щеки, оставляя аккуратные следы коралловой помады, пахнущей розой и магией. — Я так тобой горжусь. Он… он бы тоже гордился. Он смущённо отвёл глаза к своим начищенным ботинкам, но уголки его губ всё же дрогнули, выдав что-то похожее на улыбку, маленькую и искреннюю. Ему это было важно. Гораздо больше, чем он сам мог бы признаться даже в самых тайных мыслях. — А ты, Эвелин Гилмор… — женщина опустилась на колени перед дочерью, не обращая внимания на дорогую ткань платья. Она прижалась щекой к её виску, и Эвелин почувствовала лёгкий запах лаванды и пергамента — мамин запах. — Поздравляю с началом твоего пути. Пусть он будет добрым. Не ищи бед — поверь мне, они сами обладают досадным талантом находить Гилморов. Такая уж наша семейная судьба... Но я верю, — она отодвинулась, взяв дочь за подбородок, заставляя смотреть ей в глаза. — Я верю, что у тебя получится с ними договориться. Иначе. Не так, как мы все. Не так, как было раньше. Твоя магия — это часть тебя, Лини. Не бойся её. Она не подведёт, если ты не подведёшь себя. Она выпрямилась, едва заметно всхлипнув, и сжала губы в тонкую, решительную линию. На секунду маска безупречной миссис Гилмор треснула, и лицо под ней стало хрупким, почти детским от сдерживаемых слёз и памяти. — Жаль, что отец не увидит этого дня… — прошептала она, обращаясь то ли к рассеянному воздуху платформы, то ли к призраку, который всегда был с ними, то ли к самим детям. — Он так ждал, когда вы оба поедете вместе… — Мам… — тихо начал Эдгар, но она уже вытирала слёзы платком. — Всё! Хватит! Бегите, оба! — она хлопнула их по плечам, делая вид, что это просто бодрое напутствие, а не отчаянная попытка самой не расплакаться тут же, на глазах у всего волшебного Лондона. — И… пожалуйста… — её голос снова дрогнул. — Постарайтесь не сжечь Хогвартс в первый же семестр. По крайней мере, полностью. Алый паровоз выпускал в небо клубы пара, словно дракон, готовящийся к полёту. Дети, подростки, родители — все спешили, обнимались, прощались на бегу. Мир на платформе гудел, как улей. — Ну все, можешь выдохнуть, притворщица, — бросил Эдгар, с силой толкая перегруженную тележку к ближайшим ступенькам вагона. — Вежливость и кротость тебе не к лицу. Ты похожа на жабу, которая пытается притвориться кувшинкой. — Мистер Гилмор, я просто выбираю момент, когда раскрыть свою истинную сущность, — с деланным изяществом парировала Эвелин, крутя на пальце выбившуюся из косы золотистую прядку. — Тогда, считай, прозвенел твой час! А то у меня уже начинает воротить от твоего вздёрнутого к облакам носа и этого взгляда «я-знаю-то-чего-вы-не-знаете»…Словно ты уже видела Распределительную Шляпу во сне. Позади раздался громкий шлепок. Кто-то буквально шлёпнулся о платформу. Рядом с ними, красный как варёный рак от стыда и досады, развалился мальчик лет одиннадцати — растрёпанный, с тёмными, непослушными волосами, торчащими в разные стороны. Вокруг него, как после взрыва в библиотеке, рассыпались старые книги в потертых переплётах, одна перчатка, пуховое перо и какой-то странный, мутно-голубой кристалл в оправе, тихо позванивавший при падении. Он безуспешно и судорожно пытался собрать вещи в кучу, не поднимая униженного взгляда на проходящих, которые обходили его, как неудобную помеху. — Ну и что ты уставилась? — толкнул Эдгар сестру локтем в бок. — Демонстрируй свою «ослепительную сущность». Помогите павшему рыцарю, мисс Гилмор. Покажите этому миру, какие вы все-таки благородные и воспитанные ведьмы в нашем роду. Мама смотрит. — Иду, иду, о великий моралист… — пробормотала Эвелин, с неохотой наклоняясь, чтобы собрать разлетевшиеся карточки с изображениями странных тварей. — Держи. И давай побыстрее. Нас уже, наверное, заждались, — сказала она, не взглянув в глаза незнакомцу. — Merci beaucoup, mon ange, — прозвучало в ответ. Она замерла, держа в руках карточку с трёхголовым псом. — Ты… — девочка нахмурилась, выпрямляясь. — Хоть по-английски-то понимаешь? — переспросила она нарочито медленно, наклоняя голову набок, как разговаривают с очень маленькими детьми или очень глупыми существами. — Ан-глий-ский? Твоя моя понимать? Ты ту-да? — она ткнула пальцем в сторону поезда. — Или не ту-да? Где-то впереди прозвучал второй, последний свисток! Предупредительный, пронзительный, не терпящий возражений. — Ну, — нахмурилась Эвелин, внезапно почувствовав лёгкий укол смущения под маской раздражения. — Ясно. Надеюсь, ты сам со всем этим справишься. Удачи! И, не дожидаясь ответа, она развернулась и убежала, ловко петляя между последними запоздалыми пассажирами и горками багажа, в сторону «Хогвартс-экспресса». Следующая остановка — Хогвартс! Поезд обдал её жаром и облаком пара, когда она, запыхавшись, взлетела по ступенькам. Последний гудок, резкий щелчок — и дверь с лязгом захлопнулась за спиной, как будто отрезая всё, что осталось на перроне: запах маминых духов с ноткой лаванды и табака, Эдгарову ворчливость, тяжёлое «жаль, что отец не увидит этого» — слова, что эхом осели где-то в глубине груди, будто заклятие, которое пока не рассеялось. — Ну всё, Лини, я к своим, — бросил Эдгар, уже разворачиваясь и протискиваясь вперёд по узкому коридору. Его голос прозвучал отстранённо, деловито, словно он обсуждал расписание уроков, а не бросал сестру в одиночестве. — И помни: проболтаешься маме про шахматы с расширяющимся пространством — заколдую так, что язык у тебя в изысканный бантик завяжется! На зависть всем модницам с Пуффендуя! Клянусь, я знаю заклинание, которое превращает болтунов в чайники. Он оглянулся на ходу лишь на мгновение, но в его взгляде не было того защитного огонька, который обычно вспыхивал, когда он её дразнил. Была лишь усталая ответственность и спешка. Его высокая фигура в аккуратной куртке быстро растворилась в пёстрой, галдящей веренице мантий и школьных шляп, как в дымке от сильного заклинания исчезновения. Ни объятий, ни «пока», ни обнадёживающего «ты справишься, я рядом». Только этот крик на бегу и пустота, которая тут же хлынула на его место, холодная и незнакомая. Эвелин осталась стоять в узком проходе, растерянная и чуть взъерошенная. Кошка Афина, как ни в чём не бывало, соскользнула с её рук и зашагала вперёд, грациозно лавируя между ногами учеников и катящимися чемоданами, будто она здесь — заведующая составом, а не первокурсница в переноске. Купе пролетали мимо, как картинки из старых маггловских журналов. Вот мальчишки спорят, чей капитан круче — из «Холихедских Гарпий» или «Паддлмер Юнайтед»; девочки с модными платочками на шее пересматривают зеркальца, шепча заговоры красоты; где-то вверх тормашками висит клетка с совой, а в воздухе пахнет лакрицей, дымом и пером феникса. Смеются, толкаются, обмениваются мармеладками — мир гудел, как улей. — Мадемуазель! Вы, кажется, тоже первогодка? — послышался вдруг голос прямо за её левым ухом — лёгкий, текучий, с певучей интонацией и тонким, но отчётливо парижским акцентом, который резал слух после английских гласных. — Как мне невероятно повезло, что мы снова встретились! Я, знаете ли, человек, которому сама судьба устраивает подобные rendez-vous. И вы — лучшее тому доказательство! Вы просто олицетворение счастливого предзнаменования! Эвелин вздрогнула так, что чуть не выронила сумочку с новыми пергаментами, и резко обернулась, готовая щелкнуть кого-то по носу. Мальчик стоял совсем близко, нарушая все правила личного пространства, и выглядел так, будто сошёл не просто со страниц журнала, а с витрины дорогого магазина мантий на Ноктюрн-аллее. На нём был не просто костюм-тройка — он был из тончайшей шерсти цвета воронова крыла, с едва заметной серебристой полоской, будто выкроенный специально под его худощавую, почти хрупкую фигуру. Идеально завязанный узкий галстук, блестящие лакированные туфли, и, самое нелепое, — маленькая шляпа-таблетка, из-под которой выбивались упрямые чёрные кудри. В нагрудном кармане пиджака поблёскивала золотая цепочка от карманных часов. Лицо — острое, живое, с глазами-бусинками, которые искрились азартом, озорной, чуть кривой улыбкой и выражением вечного, немного театрального восторга. «Настоящая мышь, — промелькнула у Эвелин мысль, быстрая и колкая. — Только что из сырной лавки и уже в костюме. И говорит, как загримированный актёр из маггловского театра». — Voilà! Здесь, кажется, есть местечко! — он с размаху распахнул дверь ближайшего купе, внутри которого уже сидели двое первокурсников, с благоговейным ужасом распаковывающих конфеты с загадочными этикетками. — Вы идёте дальше в это одиночное, полное опасностей плавание, или всё же присоединитесь ко мне и этим джентльменам? Тут весело, уютно, и, клянусь бородой самого Мерлина, никаких скучных взрослых! Эвелин вежливо покачала головой, чувствуя, как напрягаются плечи. — Благодарю, но я ищу брата. Однако желаю вам… удачи со всеми этими бородами и пузырями, — бросила она через плечо и пошла дальше, спиной чувствуя, как его настойчивый, изучающий взгляд сверлит ей между лопаток. Он смотрел не как на человека, а как на интересный артефакт. — Если передумаете — дверь открыта! — прокричал он ей вслед, и его голос перекрыл грохот колёс. — Au revoir, mon étoile! До свидания, моя звёздочка! Не дайте себя съесть троллям в коридоре! Эвелин сделала вид, что поглощена изучением узора на ковре, но щеки её предательски вспыхнули, будто её дёрнули за невидимые ниточки стыда и раздражения. «Звёздочка». Какая наглость! Кто он вообще такой? Поезд уже раскачивался на рельсах, набирая ход. С каждой пройденной дверью становилось громче: кто-то играл в самодельную настольную дуэль, из соседнего купе вылетела чья-то мантия, а где-то грохнули смехом так, что зазвенели стёкла. И вот — знакомый голос, хохот, крики, и среди всей этой какофонии — Эдгар. Он уже устроился среди своих. В купе царил сущий кавардак: магические шуточные открытки парили в воздухе, из-за конфетного заклятия у одного из парней из ушей шёл зелёный пар, а кто-то спорил, что приворотные мармеладки работают, если их подогреть ментальным импульсом в момент поцелуя. — Эд, к тебе пришли… — сказал один из его друзей, высокий парень в школьной мантии, с блестящим значком старосты на груди. — Хвостик твой. Эдгар обернулся и, сдержанно улыбнувшись, вышел из купе, захлопнув за собой дверь. В коридоре было тише. — Лини… — он посмотрел на сестру почти с жалостью, почти с виной. — Я думал, ты уже с кем-то познакомилась. Нашла себе место. Тебе ведь пора учиться быть самой по себе… Он не звучал злым — скорее уставшим. И виноватым. — Я не смогу быть рядом всегда, понимаешь? — Эдгар прислонился к стене, скрестив руки на груди. — Это не потому что я не хочу. Это… так должно быть. Это твоя жизнь, Лини. Твой собственный путь начинается здесь, в этом коридоре. И я верю — нет, я знаю — ты с ним справишься. Ради мамы. Ради себя самой. Ради… — он запнулся, и его взгляд на секунду уплыл куда-то в пространство за окном, где мелькали зелёные поля, сменяемые туманом. Голос стал тише, почти шёпотом, чтобы друзья внутри не услышали. — ...ради папы. Он бы тебе это сказал. Он бы сказал, что Гилморы не прячутся в тени. Эвелин смотрела на него снизу вверх, будто в последний раз видела маяк на знакомом берегу, прежде чем её унесло в открытое, незнакомое море. Её глаза, такие же зелёные, как у него, были широко распахнуты, в них отражалась чистая, детская растерянность. Он же обещал. Не словами, а всем своим поведением все эти годы. Быть щитом. Быть переводчиком с мира взрослых на её язык. А теперь он отступал. Делал это мягко, но неумолимо, как отлив, уносящий песок из-под ног. — Я боюсь, — выдохнула она, и это признание вырвалось само, тихое и стыдное. — Вдруг я не справлюсь. Вдруг всё пойдёт не так, как у всех… как у тебя. — Ты справишься. Знаешь почему? Потому что ты уже здесь. Ты на этом поезде. И потому что ты — Гилмор. Упрямая, как папа. Умная, как мама. И ни в чём не уступаешь мне, хоть я и староста теперь. И если кто-то попробует тебя обидеть… — он наклонился, и в его глазах снова вспыхнул тот самый защитный огонь. — …ты скажи мне. Или Афине. Она кусается больнее, чем ты думаешь. Он сжал её пальцы, затем отпустил. — Потесни кого-нибудь. Скажи «привет». Сядь и сиди. Всё получится. Она кивнула. Неуверенно, но всё же — кивнула. — Хорошо, — тихо пробормотала она и отпустила его руку. Эвелин шла обратно, туда, где её ждали незаконченные разговоры и, возможно, начало чего-то нового. Купе с прилизанным мальчишкой всё ещё было открыто. Его голос раздавался изнутри — он взахлёб рассказывал о каком-то драконе, которого якобы видел в саду бабушки. — …и тогда я ему говорю: «Месье Дракон, это неприлично!» — вещал он, размахивая руками. Впереди её ждали долгие семь лет. А может, целая жизнь. Но сейчас — хотя бы этот шаг. И он уже сделан.***
Эвелин прижалась лбом к стеклу, отделяющему коридор от купе. Стекло чуть запотело от дыхания. Ей хватило одного взгляда, чтобы узнать его — того самого мальчишку с хвостиком, с которым она столкнулась на вокзале. Уверенный, болтливый, с хитрой улыбкой и странной взрослостью. Вокруг него — ещё трое мальчишек и девочка с белыми, как одуванчик, волосами. Все — вроде дети, но в их позах и разговорах сквозила та особая, чуть нарочитая важность, которую носят отпрыски старых семей, с пелёнок знающие вес своей фамилии. Все, кроме, пожалуй, долговязого мальчика в странно сидящем костюме. Она толкнула дверь плечом, чуть втянув голову. Голос сорвался сам собой: — Можно к вам? В купе воцарилась та особенная тишина, что наступает, когда внезапно обрывается заведённая болтовня. Четверо незнакомцев повернулись к ней с такой синхронностью, будто были куклами на одном шнурке. Даже девочка с белыми волосами застыла с полураскрытым ртом, в котором виднелся розовый кусочек жевательной конфеты «Берти Боттс». — Вот она! — воскликнул тот самый мальчик, тыкая локтем соседа в ребро. — Ну, наконец-то! Я же говорил, что судьба не любит незавершенных встреч! Эй, подвинься, сэр, будь любезен! У нас тут дама, ей требуется воздух и достойное общество. А где в этом купе самый лучший воздух и вид? У окна, разумеется! Сосед, надутый, как жаба, фыркнул, но послушно подвинулся, прижимаясь к стене. Эвелин прошмыгнула внутрь и села у окна, поправив юбку. Юбка была ровно той длины, что значилась в списке Хогвартса, колготки — чёрные, ботинки — с округлыми носами. Всё на месте. Всё правильно. Только сердце билось так, будто правила здесь не действовали. «Ты гость. Всегда оставайся гостьей, пока не пригласят быть своей», — напомнила себе Эвелин, выпрямляя спину. Внутри всё дрожало. Разговор в купе на мгновение стих, воздух натянулся, как нитка. Новенькая. Чужая. Воспитанность боролась с детским любопытством. Белобрысая девочка — с обветренными, веснушчатыми скулами и светлыми, почти невидимыми бровями — первая нарушила паузу. Она сделала это с внезапной, неожиданной взрослостью, хоть кончики её пальцев были обкусаны, а на мантии виднелось пятно от шоколадной лягушки. — Ой, Мерлин Всемогущий, простите, мы как истуканы уставились! — выпалила белобрысая девочка, едва не поперхнувшись конфетой. — Я Марисса! То есть, Марисса Розетта Пасс. Все два имени, потому что бабушка настаивает, а она у меня грозная, просто дракон в юбке, хоть и носит вязанные кофты! Приятно познакомиться, чертовски приятно! — и она, не дожидаясь, потянулась через все купе, чтобы пожать руку Эвелин, широко и радостно улыбаясь. Рукопожатие было крепким, ладонь теплой и чуть липкой. — Эвелин. Эвелин Фредерика Гилмор, если уж быть настолько официальной, — ответила та. Улыбаться хотелось, но было страшно. Страшно, что вот-вот все сломается. — Гилмор? — отозвался мальчик, сидевший напротив. У него был безупречный пробор на тёмных волосах, жилет цвета мокрого асфальта и галстук, затянутый так туго, что, казалось, вот-вот перекроет кислород мозгу. — Это не твой брат, часом, Эдгар Гилмор, староста Когтеврана? Я имя видел в списках — они, похоже, висят даже в уборных для первокурсников, чтобы мы с первого дня знали, кому кланяться, а кого избегать. Эвелин кивнула. Привычно. Все узнают ее только из-за брата. — Моя тётя Алетейя упоминала вашего отца в связи с комитетом по международному магическому праву, — продолжил мальчик, слегка приподняв подбородок. — У нас, знаете ли, принято держать в голове достойные имена. Я — Уильям Артур Бирн. Или просто Уилл, — представился мальчик с пробором, и в его голосе зазвучали ноты подобострастия, смешанного с попыткой сохранить собственное достоинство. — У меня сестра была старостой… лет, наверное, десять назад...или даже больше. Но старостой Слизерина. А у меня в семье, можно сказать, все со Слизерина: и дедушка Франциск, и бабуля Лора, и матушка, и отец, и сестра Бланка, и сестра Фелиция, и сестра Аннабет, и сестра Элизабет...и ещё три мои противные сестрицы, о которых я даже упоминать не хочу. У меня их, между прочим, семь! В общем, я, как можно сказать, из семьи с… многовековыми традициями. Ха-ха. — его смешок прозвучал нервно. — Но это всё неважно. Просто… может, будем знакомы? — Исаак Берд, — сказал следующий мальчик, тихо и так, будто каждое слово давалось ему с трудом. Он был длинный, нескладный — то ли из-за внезапного скачка роста, то ли потому что его собственное тело ещё не привыкло к таким габаритам. Светло-соломенные волосы торчали вихрами, уши казались чуть больше, чем нужно, а глаза… глаза были самые честные, какие только можно представить. Большие, светло-карие, с длинными ресницами. Как у жеребёнка, только что увидевшего мир. Немного испуганные. Но бесконечно честные. — Второе имя, если интересно, Фредерик...Почти как у тебя, Эвелин. Может, это знак? Или просто совпадение, — он замолчал, словно испугался, что сказал слишком много. — А я уже имел честь быть представленным мадемуазель Гилмор. Раньше, чем вы все! — с театральным, немного вычурным поклоном, сидя на месте, вставил последний из компании — тот самый, с перрона. Его голос был шёлковым, отточенным, даже манерным. — Шарль-Луи де Труа. К вашим услугам! Он попытался скрестить руки на груди с видом знатного вельможи, потом тут же расправил их — будто поза показалась ему недостаточно эффектной или неудобной. При этом его глаза, быстрые и чёрные, как бусины, метнулись по сторонам, словно выискивая одобрение или хотя бы интерес. Не дождались. — Все мы тут, как я погляжу, из более-менее приличных семей, — продолжил он, словно пробуя на вкус собственную дерзость. — Манеры — будто со страниц старинных книг по этикету сошли. И каждый старается сидеть, будто за спиной стоит нянечка с линейкой. Выделяетесь, между прочим. Это заметно. — Я — нет, — едва слышно сказал Исаак, сгорбившись, будто стараясь занять как можно меньше места. — Я не из тех… «настоящих», про которых вы говорите. Мама, да, волшебница, но училась не здесь. В другой школе, где-то на континенте. Не помню точного названия, оно очень странное и длинное...Папа — маггл. Стоматолог...Выдирает зубы, ставит пластинки, чистит каналы... — он произнёс это так, будто признавался в чём-то постыдном, и Уилл невольно отодвинулся на полдюйма, а Шарль-Лу приподнял одну бровь с лёгким, едва уловимым недоумением. — Я свою палочку до сих пор иногда держу как ложку, которой никогда толком не ел. Он умолк. Внутри купе стало глухо. Неловкость сгущалась — липкая, как джем на пальцах, которое нельзя облизать. — Стоматолог? Правда? — перебила Марисса, её глаза расширились от интереса. — А это больно? Он когда-нибудь давал тебе подержать…оторванный зуб, например? У моей тёти были ужасные проблемы с клыком, она приезжала вся в слезах…Говорила, что это хуже заклинания Круциатус... — она замолчала, только когда Шарль-Луи многозначительно кашлянул в кулак, намекая, что сравнивать бормашину с Непростительным заклятием — дурной тон. — Мой отец всегда мечтал хоть денек пожить как маггл, — вдруг призналась Эвелин. Она не хотела молчать, не сейчас. — У него даже был старый фотоаппарат...вообще ему отдали его на работе, в секторе борьбы с незаконным использованием изобретений магглов. А он иногда изучал то, что...приносили туда. Снимал всё подряд: камни, обувь, ужин, даже как я чихаю. Говорил, что магия — это уметь замечать незаметное. Исаак приподнял голову, не веря. — Это он так говорил? Она кивнула. И это была не поза, не манера — это была она. Просто девочка. Одиннадцатилетняя. Смешная, добрая, испуганная. — А на вокзале кое-кто сказал… что полукровки не должны ехать в Хогвартс, — пробормотал он уже тише, глядя на свои ботинки. — Что они портят репутацию школы...Что времена меняются. — Не все такие, — спокойно ответила Эвелин. — Кто-то просто слишком зациклен на своем "Я". Пейзаж за окном медленно менялся — тени вытягивались, небо темнело. День клонился к вечеру, и каждый чувствовал: скоро они будут на месте. Вдруг раздался стук. Дверь купе скользнула в сторону, и на пороге появился высокий подросток с серебристо-голубым значком старосты. Его черты были точной копией Эвелин, только сдержаннее и взрослее. — Мы скоро прибываем. Лучше переодеться в форму, — чётко проговорил он, оглядывая всех взглядом строгого старшего брата. — Эвелин, и ты… без фокусов. Не сейчас, ясно? — он пригрозил пальцем и исчез, как по команде. Марисса прыснула в кулак: — Ты уже что-то замышляла? Не рановато? — она лукаво посмотрела на Эвелин. — Если честно, тебе повезло. Я всегда мечтала о брате, который так за тебя горой. Ребята начали суетливо переодеваться. Волнение висело в воздухе, будто перед экзаменом, которого никто ещё не сдавал. — До прибытия в Хогвартс осталось пять минут,— прокатился по вагонам голос машиниста. Исаак побледнел. — Мне нехорошо. А вдруг ошибка? Что если я зря ехал? А эта Шляпа... она может выгнать? — Шоколад? — Эвелин протянула ему маленький кусочек. — Помогает от всего. А если верить, что в каждой вещи есть магия — она и правда появится. Поезд замедлился. Коридоры наполнились голосами, движением, светом фонарей. — Давайте держаться вместе! — вскочила Марисса, пытаясь перекричать шум. — Мы ведь теперь… почти друзья. Да и Исаака надо вести, пока с ним не случилось непоправимое. Дети засмеялись. Страхи немного отступили. Они вышли из купе — в ночь, в новую жизнь, в Хогвартс. На улице уже давно стемнело, мороз ударил как в позднюю осень. — Уехал в сентябре, приехал в ноябре, — стучал зубами Исаак, еле поспевая за Мариссой, которая тянула его за собой. — А хуже ноября — только февраль! Ненавижу их! Затем над головами стоявших на платформе ребят закачалась большая лампа: — Первокурсники! Первокурсники, все сюда! Это был очень высокий мужчина с копной чёрных волос, закрывавших почти все лицо. Настоящий гигант. — Добро пожаловать в Шотландию, — прогремел он, и его улыбку можно было скорее угадать по складкам вокруг глаз, чем разглядеть в гуще растительности. — Я — Рубеус Хагрид, смотритель ключей и земель Хогвартса. А теперь — все за мной! И осторожнее на скользких камнях!***
Все мучения пути — толкотня в узком проходе, спотыкание о чемоданы, приглушённые ругательства старшекурсников и почти постоянная угроза соскользнуть в темноту — в одно мгновение отошли в прошлое, словно их стерли волшебной палочкой. Тропинка обрывалась у гладкой кромки озера, и первокурсники замерли как вкопанные. Вода лежала перед ними без единой ряби, чернильная, как ночное небо. А на другом берегу, словно выросший из самого скального утёса, высился замок — чёрный силуэт башен, дымчатые зубцы стен, и сотни окон, в которых мерцали отражения звёзд. Хогвартс. — О Мерлин… — выдохнула какая-то девочка с рыжими косичками, и это «О Мерлин» эхом пробежало по толпе — одни вслух, другие про себя, боясь спугнуть видение. Исаак застыл, будто врос в землю. Его волосы слиплись от пота несмотря на холод, лоб блестел в свете фонаря, а лицо выражало одновременно благоговейный ужас и восторг, какой бывает только при виде дракона в полете. Он прошептал, и голос его дрогнул: — Забираю назад всё, что говорил… Даже Биг-Бен… даже он — не рядом. Это… это волшебство. Настоящее! Не то, что в книжках. — Чистая сентиментальность, — хмыкнул Луи, поправляя манжет, хотя его глаза тоже блестели непривычно ярко. — Хотя, если честно… я сам чуть в обморок не грохнулся. Держись, сэр Исаак Фредерик, — он хлопнул Исаака по плечу, чуть не сбив того с ног. — Главное — уверенно врать, будто ты тут не впервой. Это первое правило этикета для волшебников. Огромный мужчина с взъерошенной бородой и не менее взъерошенной курткой хлопнул в ладони: — По четыре в лодку, не больше! — скомандовал Хагрид, указывая на дрожащую флотилию, как будто собранную из старых дощечек. криками, визгами и смехом, в котором сквозило облегчение, дети рванули к воде. Лодки покачнулись, прогибаясь под новыми пассажирами, но не черпнули ни капли. Эвелин оказалась в одной лодке с Мариссой, Исааком и Шарль-Луи. Те с первой минуты защебетали, словно старые подружки, наивно и по-детски радостно, будто в жизни не бывало страха перед распределением. — Гребите! — крикнул Хагрид, хотя вёсел ни у кого в руках не было. Лодки двинулись сами, скользко и бесшумно, словно их влекли вперёд тени подводных обитателей. Замок над ними вырастал — огромный, величественный, окутанный мраком, словно вынырнувший из самого времени. Казалось, он не просто стоял на скале — он охранял что-то древнее и могучее, как дракон на груде знаний и тайн. Ветер с озера пробирал до костей, заставляя плотнее кутаться в мантии. — Пригнитесь! — рявкнул Хагрид, и лодки нырнули в заросли плюща, скрывающие расщелину. Темнота проглотила их. Только плеск вёсел да редкий всплеск воды нарушали тишину. Наконец — подземная пристань, сырой камень под ногами, запах мха и древности. — Ничего не забыли? Проверяйте, пока не поздно! — напомнил Хагрид, светя вперёд своим фонарём, размер которого напоминал небольшую бочку. — Ох, ты, Исаак, парень, ты зелёнее, чем зелье первокурсника. Дыши глубже. — Я, похоже, снова потерял уверенность, — пробурчал Исаак, держась за рукав мантии Уилла, который оказался в соседней лодке, но теперь они снова вместе.. — Можно мне назад? Прямо сейчас. Без шляп и сюрпризов…Я лучше пойду помогать отцу с бормашиной. Он сник, плечи опустились. Его обычно острые уши прижались к голове, как у встревоженного лиса, почуявшего собаку. С каждым шагом вглубь замка Исаак становился всё меньше и незаметнее. Эвелин оглянулась на их группу. Она чувствовала странное — как будто эти люди, с которыми её случайно свела дорога, уже стали чем-то большим, чем просто «попутчики». Ни один из них не был похож на другого — разный говор, разная одежда, разное прошлое. Но в них было что-то общее — возможно, страх. Или смелость идти вперёд, несмотря на него. Они поднялись по узкой лестнице, скользкой от времени, и вышли к огромной двери, словно высеченной из дерева древнего волшебного дуба. Изнутри доносились голоса, звон посуды, смех. Дверь распахнулась — сама, как будто почувствовала их приближение. На пороге стояла высокая, строгая женщина с холодным лицом, от которого отскакивали все попытки впечатлить. Её мантия изумрудно отливала в свете факелов, а голос, когда она заговорила, резал, как серебро. — Профессор МакГонагалл, — проговорил Хагрид. — Вот они. Первокурсники. — Спасибо, Хагрид. Я с ними разберусь, — отчеканила МакГонагалл и оглядела учеников таким взглядом, будто сразу знала, кто из них где окажется. Она провела их мимо распахнутых дверей огромного зала, откуда доносился звон посуды, гул голосов и аромат жареной тыквы с корицей. Туда, в золотистое тепло, хотелось заглянуть хоть краешком глаза, но профессор МакГонагалл шагала уверенно и не оглядывалась. Коридор сужался, стены дышали холодом, а воздух пах чем-то острым — старой бумагой, полиролью для дерева и лёгким волнением. Комната, куда их завели, была узкой и почти пустой: скамьи вдоль стен, высокие потолки, закопчённые факелы. Здесь всё было слишком громким — дыхание, шаги, шорох мантии. Дети переглянулись. Кто-то глотнул слюну, кто-то судорожно одёрнул мантию, кто-то, как Уилл, пытался сохранить бодрый вид — но пальцы нервно постукивали по колену. — Добро пожаловать в Хогвартс, — холодно начала профессор. — Через несколько минут начнётся торжественный ужин. Но прежде вы пройдёте церемонию распределения. Каждый из вас будет определён в один из четырёх факультетов... — Ну началось, — зашептал кто-то. Профессор резко повернулась. Взгляд у неё был как лезвие — тонкий и холодный. Особенно задержалась она на двух мальчишках в хвосте строя. Один — в круглых очках, с немного растерянным, но умным выражением лица. На нём был аккуратно подогнанный сюртук, он вежливо кивнул, но глаза его бегали по сторонам. Второй — с лукавой улыбкой и руками в карманах, как будто всё происходящее здесь — спектакль для него одного. Тёмные волосы, тень иронии на лице. — Тишина! — громко сказала Эвелин, сверкая глазами, прежде чем МакГонагалл успела открыть рот. Она и сама удивилась своему голосу. — Хоть немного уважения. — Простите, мисс Порядочность, — фыркнул темноволосый, но, заметив взгляд МакГонагалл, вытянулся, подтянув за собой и приятеля в очках. — Ваша судьба на ближайшие семь лет решится сегодня. Факультет — это больше, чем просто слово. Это дом. Это семья. Это честь, ответственность и традиция. МакГонагалл замолчала, дав словам осесть в головах. Дети стояли молча. — Я вот на Гриффиндор хочу, — заговорил Уильям, будто проглатывая каждое слово. — Храбрость, честь, смелость… всё моё. У нас в семье все слизеринцы, но я буду исключением. Надо же кому-то когда-то нарушать традиции. Да и они против не будут. — Эгоистичное исключение, — съязвила Марисса. — Когтевран — вот где по-настоящему важно мышление, а не громкие лозунги. — Когтевран, — одновременно сказали Эвелин и Лу, переглянувшись с легким удивлением. — Если меня туда не определят, я обижусь, — хихикнул Исаак, хотя пальцы его теребили край мантии так, что ткань вот-вот должна была протереться. — А если в Слизерин… мама, конечно, не разлюбит, но… у нас дома свои традиции… — Построиться! — вновь раздался голос МакГонагалл, словно из воздуха. — Идите за мной. Они двинулись по коридору, сквозь блики факелов, приглушённые шаги и тонкий аромат пирога, стелющийся из Большого зала. И вот — сводчатые двери. Сильный толчок — и они распахнулись. Большой зал. Под потолком, словно парящие звезды, дрожали свечи. Потолок — чарованное небо: глубокое, с медленно ползущими облаками, как будто Хогвартс стоял прямо под открытым небом. Четыре длинных стола, за каждым — ученики. Улыбки, шепот, нетерпение. А впереди — табурет и Шляпа. Она была не просто старой. Она была древней. Потертый бархат когда-то, наверное, был темно-бордовым, а теперь выцвел до цвета запекшейся крови. Заплаты, наложенные грубой, не волшебной нитью, казались шрамами. Но когда профессор МакГонагалл подняла её, Эвелин показалось, что по залу прошел почти неосязаемый вздох — будто само здание узнало старого друга. Шляпа не просто сидела. Она выжидала. — Исаак… — прошептала Эвелин, незаметно сжимая ледяную, дрожащую ладонь мальчика, стоявшего рядом. — Только, пожалуйста, не падай. Падать здесь как-то… неловко. Перед всей школой. Мальчик и правда выглядел так, будто вот-вот рухнет прямо на мраморный пол. Лицо побелело, губы подрагивали, и он уже напоминал скорее заболевшего тритона, чем будущего волшебника. Его взгляд метался по залу, будто он искал выход из этой сказки, которая внезапно стала слишком реальной. Он молча кивнул. Неуверенно. Испуганно. Профессор МакГонагалл вышла вперёд, как командир перед битвой. В её руках покачивался длинный свиток пергамента, а голос звучал чётко, сдержанно, без единой эмоции: — Когда я назову ваше имя, вы подойдёте, наденете Распределяющую Шляпу и сядете на табурет. Начнём. Берд, Исаак! В зале воцарилась тишина. Скрип половиц под его огромными, неуклюжими ботинками показался Исааку оглушительным треском. Он вышел из шеренги, будто шёл по канату над пропастью, и его руки, спрятанные в слишком длинных рукавах мантии, отчаянно дрожали. Сев на табурет, он натянул на себя Шляпу — та съехала ему на нос, полностью скрыв испуганное лицо. «О-о-о… Любопытно, — зазвучал в голове Исаака голос, не громкий, но настойчивый, будто чья-то старая, мудрая мысль. — Очень осторожный ум. Боишься ошибиться. Но какой голод… не к славе, нет. К пониманию. Хочешь знать, как всё устроено. Чтобы перестать бояться. И сердце… доброе. Не показное, а тихое, как ростки под снегом. Гриффиндор придал бы тебе храбрости, но это будет чужая, надетая храбрость. Нет… тебе нужно место, где ценят сам поиск. Где твой страх перед ошибкой превратится в тщательную проверку гипотез. Так что лучше тебе…». Шляпа расправила свои «поля» и прокричала на весь зал: — КОГТЕВРАН! За вторым столом слева раздались аплодисменты и радостные возгласы. Пара старшекурсников встала, приветствуя новичка. Среди них — Эдгар, старший брат Эвелин, махал рукой, сияя от гордости. — Бирн, Уильям! Уилл замер. Ноги словно приросли к полу. — Иди, — тихо сказала Эвелин, подтолкнув его в спину. — Ты справишься. Уильям Бирн заставил Шляпу поломать голову подольше. Почти полторы минуты она молчала, и зал начал перешёптываться. «А, ещё один Бирн, — послышался в его голове голос, звучащий не то устало, не то с насмешкой. — Давай-ка посмотрим… О, да. Семейная история тянется, как длинный зелёно-серебристый шлейф. Целая процессия предков в мантиях Слизерина. Они смотрят на меня через тебя. Требуют своего. Да и в тебе самом… сильное желание оправдать ожидания. Страх разочаровать. Это важно». Уилл внутренне сжался. «Обязан? — Шляпа, казалось, усмехнулась. — Интересное слово. Оно ведёт в Слизерин прямой дорогой. Там поймут твои амбиции, поддержат твоё стремление к величию… и закуют в доспехи семейной традиции. Ты станешь идеальным винтиком в их механизме. Блестящим, успешным… и навсегда их. Это один путь». Мысль Уилла метнулась, как пойманная птица: — "Но я… я не только это хочу. Я хочу быть… не просто «ещё одним Бирном». Я хочу быть… Уиллом". «А-а, вот оно что, — голос Шляпы смягчился, стал задумчивым. — Бунт. Тихий, глубокий, как подземная река. Ты не хочешь ломать систему. Ты хочешь доказать, что можешь быть лучше не вопреки, а благодаря чему-то иному. Твоё оружие — не интрига, а интеллект. Не власть, а превосходство. Ты хочешь, чтобы тебя уважали за ясность ума, а не за родословную. Это… очень по-когтеврански». — Значит, Когтевран? — подумал Уилл с надеждой. «Не так быстро, — остановила его Шляпа. — Есть и Гриффиндор. В тебе есть тлеющий уголёк храбрости. Ты мечтаешь о смелых поступках, о том, чтобы вырваться из тени. Гриффиндор раздул бы этот уголёк в пламя. Сделал бы тебя тем, кем ты, возможно, хочешь казаться. Но рискованно… Пламя может ослепить. Или спалить тебя самого. Твоя храбрость требует подготовки, плана, уверенности. Слизерин даст тебе силу, но отнимет часть тебя самого, — резюмировала Шляпа, будто раскладывая карты на столе. — Гриффиндор даст славу, но может сломать. Когтевран… Когтевран даст тебе оружие. Знание. Остроту ума. Превосходство, которого ты жаждешь, но достигнутое твоим собственным трудом. Там твой тихий бунт превратится в тихую революцию. Ты будешь не винтиком, а архитектором… своей собственной судьбы!». Пауза. Затем Шляпа приняла решение. — КОГТЕВРАН! Уилл вздохнул с таким глубоким облегчением, что ему показалось, будто он только что вынырнул из ледяной воды. Направляясь к столу, он ловил взгляды — и увидел, как пара старшекурсников-слизеринцев перешёптывается, кивая в его сторону с явным неодобрением. — Блэк, Сириус! — прозвучало следующее имя. Зал ахнул, ещё до того как мальчик сделал шаг. Все знали это имя. Оно висело в воздухе, тяжелое, как свинцовое облако. Сириус Блэк вышел из строя неспешной, почти ленивой походкой. Высокий для своего возраста, с чёрными, идеально уложенными волосами и холодными серыми глазами, он выглядел так, будто уже пресытился происходящим. Он сел на табурет с видом короля, снисходительно соглашающегося на коронацию. Шляпа даже не успела коснуться его головы, как её щель-рот распахнулась: — ГРИФФИНДОР! На секунду воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Потом зал взорвался. Шёпот, похожий на шипение, прокатился по столу Слизерина. Чьё-то стеклянное блюдо тихо звякнуло. Сириус жестоко и победоносно ухмыльнулся, сбросил Шляпу, не глядя на стол своих предков, и направился к громко ревущему столу в красном и золотом. Следом прошла Алиса Вуд — улыбчивая, веснушчатая девочка с озорным взглядом. Шляпа почти не раздумывала, и вскоре имя Гриффиндора прозвучало вновь. — Гилмор, Эвелин! Сердце бухнуло в грудь так, что Эвелин показалось — его сейчас услышат все в зале. На секунду ноги приросли к мрамору, но она выпрямилась и шагнула вперёд с неожиданной для себя решимостью. За столами вспыхнул шёпотом: — Это сестра Эдгара? — Ага, из Гилморов… Слыхал, мать у них — Гринграсс! Говорят, проклятое с проклятым не мешают, а эти аж двоих намешали. — Братец то ее на Когтевране теперь хозяйничает, а вдруг его младшая версия на Слизерин распределят? Эвелин старалась не слышать. В голове было пусто, будто её только что вытащили из бутылки с грозой. Она села на табурет, и Шляпа — старая, потрёпанная временем, с заплатами и лёгким запахом пыльной библиотеки — тяжело опустилась ей на голову, поглощая свет. «О, драгоценность. Сложная головоломка, — начала Шляпа, и в её тоне слышалось любопытство. — Ум острый, быстрый. Пытливый. Когтевран просится сам собой. Брат здесь, атмосфера знакома… Безопасно. Удобно. Как библиотека, где знаешь каждую полку. Давай посмотрим глубже. Я вижу в тебе огонь. Он питается обидой. Насмешками. Желанием доказать, что ты больше. Это чистейшей воды Гриффиндор. Там твой огонь нашел бы цель. Ты научилась бы направлять его, становиться героем в глазах других. Это заманчиво, не так ли? Быть заметной. Сильной!». Мысль о Гриффиндоре на мгновение соблазнила её. «Смело, да, — согласилась Шляпа, как будто читала её дневник. — Но разрушительно. Это путь конфронтации. Твой огонь, направленный вовне, спалит мосты. А тебе, дитя мое, несмотря на всю твою дерзость, нужны эти мосты. Ты — наблюдатель. Собиратель мозаики. Гриффиндор заставил бы тебя бить кулаком по столу, когда нужно незаметно подменить карты в колоде». — А Слизерин? — почти непроизвольно мелькнула у Эвелин мысль, и она сама испугалась её. Шляпа замерла, будто унюхав что-то очень интересное. «Слизерин… О, это было бы… изящно. И опасно. В тебе есть всё для этого: хитрость, решимость, та самая обособленность. Ты могла бы стать великой интриганкой. Добиться власти, чтобы все те, кто шептался о твоей матери, замолчали. Но, девочка моя, Слизерин потребует от тебя жестокости. Потребует видеть в людях пешки. А в глубине души… ты их жалеешь. Даже этого несчастного Исаака, которого только что утешала. Эта искра сострадания — твой ахиллесов каблук в подвальных коридорах Слизерина. Она либо погаснет, либо тебя погубит.» Эвелин почувствовала холодок. Значит, только Когтевран? Просто потому, что я «умная»? «Нет, не «просто», — голос Шляпы стал твёрдым, почти суровым. — Потому что это — твоя сила. Твой бунт не в крике, а в знании, которого нет у других. Твоя храбрость — в том, чтобы задавать вопросы, на которые боятся ответить. Твоё коварство — в том, чтобы находить обходные пути там, где другие упираются лбом в стену. Когтевран не ограничит тебя. Он даст тебе инструменты. Библиотеки, лаборатории, головоломки. А уж как ты ими распорядишься… чтобы дразнить гриффиндорцев, переигрывать слизеринцев и защищать таких, как твой новый друг… это будет твой выбор!». Мгновение — и: — КОГТЕВРАН! — провозгласила Шляпа. Облегчение, тёплое и сладкое, разлилось по её телу. Она поспешила к столу, где Эдгар уже отодвинул ей место. Рядом сиял Исаак, а через пару мест Уилл махал ей рукой. — Ещё одна из рода Гилморов, — раздался смех от старшекурсников. — Гляди, метит сразу в старосты! Эвелин гордо выпрямилась, села, скрестив руки, и чуть приподняла подбородок. — А вы, может, и правы, — тихо бросила она и улыбнулась уголком губ. Марисса попала туда же, вскоре вслед за ними, но уже с гордо поднятой головой и нетерпеливым блеском в глазах — Шляпа и минуты не раздумывала. Церемония продолжалась. Пока кто-то решался между Пуффендуем и Гриффиндором, внимание Эвелин привлёк разговор шепотом за соседним столом — гриффиндорским. — Ставлю галлеон, что Поттера сейчас определят к нам, — пробормотал знакомый голос. Это был тот дерзкий мальчишка, что хихикал раньше в прихожей — Сириус Блэк. — Ставка принята, — с улыбкой ответил рядом сидящий мальчик с лохматой чёлкой, явно не расстающийся с озорством. — Хотя и глупо спорить о том, что уже очевидно. — Поттер, Джеймс! — выкрикнула МакГонагалл. И снова зал напрягся. Поттер шагал легко, небрежно, словно входил не в зал для торжественной церемонии, а в собственную спальню. Шляпа едва опустилась на его голову, как взвизгнула: — ГРИФФИНДОР! Шум, аплодисменты, хлопки по плечу. Джеймс плюхнулся рядом с Сириусом, и те двое захохотали так, будто были знакомы с рождения. — Труа, Шарль-Луиз! — раздалось следующее имя. Лу шагнул вперёд с той странной плавной грацией, которая бывает у детей, не до конца понимающих, на что способны. Волосы немного падали на глаза, взгляд был задумчивым, и шаги тихими. — Хм… любопытный, уравновешенный… — подумала Шляпа. — Идеален для… КОГТЕВРАН! Когда последний первокурсник, заплаканный пуффендуец, занял своё место, директор Дамблдор поднялся. Его сияющие глаза под полумесяцами очков обвели зал. — Добро пожаловать! — прозвучал его голос, тёплый и в то же время полный невысказанной силы. — Добро пожаловать в новый учебный год в Хогвартсе. Прежде чем мы предадимся нашим, без сомнения, прекрасным пирожным, позвольте сказать несколько слов. А именно: «Глупость», «Болтливость» и «Не лезь не в своё дело»! Он помолчал, дав магии своих слов проникнуть в каждый уголок зала, где тревога ещё висела в воздухе после распределения. — Каждый из вас прибыл сюда из своего мира, — продолжал Дамблдор. — И каждый найдёт здесь свой дом. Помните, что самые прочные стены строятся не из камня, а из доверия. Самые сильные заклятья — не те, что летят с кончиков палочек, а те, что рождаются между сердцами. В наступающие времена, — он сделал едва уловимую паузу, — это будет важнее, чем когда-либо. Теперь — давайте есть!***
Лестницы в Хогвартсе, как вскоре поняли новички, жили своей собственной жизнью. Эвелин плелась позади всей колонны первокурсников Когтеврана, чувствуя, как у неё гудят ноги после пышного, но изматывающего ужина и церемонии распределения. Ступени скрипели под ногами, поворачивали не туда, куда хотелось, исчезали, а иногда — неожиданно появлялись. — И сколько раз мы будем подниматься сюда каждый день? — простонал Исаак, цепляясь за перила, когда очередной лестничный пролёт заставил их свернуть вбок. — Пока, наверное, не вырастут крылья, — хмыкнул Уилл Роуз, почти не запыхавшийся. Он оглянулся на остальных и добавил с ухмылкой: — Или пока лестницы не сжалятся. — А ещё, я читал, здесь загадки, — подала голос Лу, кивая вперёд, где вдалеке уже показалась дверь с коваными рунами. — Каждый раз новая. — Серьёзно? — Исаак чуть не остановился. — Нам что, и думать теперь нужно, чтобы просто попасть в спальню? — Мы же теперь когтевранцы, — тихо сказала Эвелин. Подойдя к двери, они увидели старосту — высокого пятикурсника с золотистыми волосами, зачесанными назад. Он облокотился на перила и с добродушной улыбкой оглядел первокурсников. — Добро пожаловать в Башню Когтеврана, — сказал он ясным, спокойным голосом. — Меня зовут Эдгар Гилмор. Я — староста вашего факультета, и если вы чего-то не знаете, не бойтесь спрашивать. Первая вещь, с которой вы теперь будете сталкиваться каждый день — это дверь. А она, как вы скоро убедитесь, довольно у нас разговорчива. Постучав по двери молоточком в виде бронзового орла, послышался вопрос: — Что легче — простить или понять? Все замерли. — Простить, — неуверенно пробормотал кто-то сзади. — Нет… — задумчиво сказала Марисса. — Понять. Прощение — это импульс. А чтобы понять, нужно вникать, анализировать… — Но иногда простить труднее, — вдруг тихо сказала Эвелин, почти не осознавая, что говорит вслух. — Потому что нужно победить себя. Раздался щелчок, и дверь распахнулась внутрь, как будто в знак одобрения. — Проходите, — сказал Эдгар. — А ты, Лини, хорошо сказала. С первой попытки! Шляпа знала, куда тебя отправить. Комната, в которую они вошли, была просторной и высокой. Потолок сводчатый, усыпанный мягко светящимися звёздами. Одна из них даже, казалось, слегка подмигнула, когда Эвелин прошла под ней. В центре стояли кресла, подушки, деревянные стеллажи с книгами. У дальнего окна — арфы, глобусы, стеклянные шары и телескоп. Всё словно дышало старой магией, знаниями и тишиной. — Вот это… башня, — выдохнул Исаак, ошеломлённо глядя вверх. — А мы точно в гостиной? — спросила Лу, заворожённо крутясь на месте. — Добро пожаловать домой, — повторил Эдгар, и на мгновение его голос стал почти тёплым. — Комнаты: мальчики — налево, девочки — направо. Завтрак в Большом зале с семи до девяти. Постарайтесь не проспать — профессор Флитвик этого не любит. Хоть и сам этим грешит.
