Шалость не удалась, или Ещё одни Мародёры

***

      Существует множество семей в Лондоне и за его пределами, как Берд, которые спокойно живут: на неделе работают и учатся, а по выходным отдыхают.               Мистер Берд работал обычным педиатром в районной больнице. Любил классическую литературу и настольный теннис, вот только обсуждать новую прочитанную книгу или сыграть одну партию с ним никто не хотел.       Его жена, миссис Берд, была просто ужасной хозяйкой: готовить она не умела, убираться тоже, а если и начинала какое-либо полезное занятие, то хорошим оно не заканчивалось. Например, опаздывая на работу, а она работала младшей помощницей санитарки, оставила над плитой, которая явно знавала лучшие дни, доставшаяся от прошлых жильцов их маленькой квартирки, сушиться домашние платья и школьную форму сына, итогом стала безобразно опаленная штанина, которую даже в ателье отказались брать.               И окруженный всеми этими неудачами мистер Берд на протяжении долгих одиннадцати лет хранил большой секрет…        Его жена была настоящей волшебницей. Именно той, о которой писались фантастические книги и снимались фильмы. И такой же замечательный дар передался их ребенку, Исааку.              Однажды, в конце сентября, когда мальчик праздновал свой одиннадцатый день рождения, незнакомая сова, с зажатым в остром клюве пухлым конвертом, постучалось в окно их гостиной.               «Мистеру И. Д. Берду, Великобритания, Лондон, Ист-Энд, дом 11, четвертый этаж, четвертая комната».              Все сидели какие-то притихшие, одна миссис Берд, расплывшись в глуповато детской улыбке, принялась осматривать конверт, шершавым большим пальцем проводя по пурпурной восковой печати, украшенной гербом, где изображены лев, орел, барсук и змея, а в середине — большая буква «X».              — Так что там такого интересного? — неуверенно произнес именинник, исподтишка набивая рот праздничным тортом. Мать же протянул ему конверт и одним лишь кивком попросила прочитать самому, «что там такого интересного».              ШКОЛА ЧАРОДЕЙСТВА И ВОЛШЕБСТВА «ХОГВАРТС» Директор: Альбус Дамблдор (Кавалер ордена Мерлина I степени, Великий волшебник)              Дорогой мистер Берд!              Мы рады проинформировать Вас, что Вам предоставлено место в Школе чародейства и волшебства «Хогвартс». Пожалуйста, ознакомьтесь с приложенным к данному письму списком необходимых книг и предметов. Занятия начинаются 1 сентября. Ждем вашу сову не позднее 31 июля.              Искренне Ваша, Минерва МакГонагалл, заместитель директора!              — Это какая-то шутка? Если да, то она очень не смешная, — только мальчик поднес вилку с огромным куском ко рту, предвкушая сладкий вкус вишневого джема, как стоявший в центре стола торт взорвался. Рубашка отца побелела от крема, а голова порозовела от вишневого джема.              Стряхнув пепел с сигареты, на которую прилипла консервированная часть вишенки, мужчина тяжело вздохнул.              — Пойду-ка я переоденусь, — шепнул он жене, вытряхивающей из налаченной прически бисквит. — А вы пока побеседуете о…о… — мужчина долго не мог подобрать подходящее слово. — …о волшебстве, точно!              Исаак открыл глаза — в глаза тут же ударил мягкий, тёплый свет. Он моргнул, потом ещё раз, пытаясь привыкнуть. Всё вокруг плыло, будто он проснулся не в кровати, а в густом молочном тумане. Потолок казался далеким, стены — чужими. Только запах остался знакомым: лаванда, сушёный шиповник и лекарственные зелья мадам Помфри. Больничное крыло Хогвартса. Значит, он всё-таки…       Рядом, сгорбившись на низком деревянном стуле, сидел кто-то — фигура тощая, в помятой мантии, с книгой в руках. В полусвете настольной лампы страницы отливали тёплым янтарём, а густые тени падали на лицо чтеца, скрывая его черты. Но Исаак узнал его почти сразу — по неровно сшитому подолу, по вытянутым носкам и привычной сутулости плеч. Уильям.       — Ты здесь один? — хрипло спросил Исаак. Голос прозвучал чужим, глухим, будто пришёл издалека.       Уильям вздрогнул так резко, что книга вылетела из рук и грохнулась на пол. Он сам едва не следом.       — Превратители мои, Исаак! — выдохнул он, вскакивая на ноги и уставившись на друга с округлившимися глазами. — Ты жив! Ну то есть... я знал, что ты жив, конечно, но... ты проснулся!       Он неловко заправил выбившуюся прядь за ухо, поправил стул и снова опустился на него, уже не прячась за книгой. Вид у него был усталый до прозрачности: под глазами синяки, мантия мятая, под ней выглядывала пижама с мятными совами. Он, кажется, не отходил от кровати всё это время.       — Который час? — пробормотал Исаак, нащупывая рукой будильник на тумбочке. Стрелки показывали половину третьего ночи. — Ты всю ночь тут сидел?       — Ну… официально — должен был смениться час назад. — Уильям пожал плечами и скрестил руки на груди. — Но Эвелин с Мариссой у Дамблдора, у них там какие-то приключения произошли за три часа, Луиз уснул прямо за книгой, а Моно... ну, он просто исчез в своём одеяле и теперь общается с миром только охами и ахами. Так что остался я. Не хотел, чтобы ты проснулся в пустой палате.       Он сказал это тихо. Без пафоса. Будто само собой разумеется.       Исаак хотел что-то сказать, но вдруг понял, что в горле стоит ком. Он отвернулся, глядя в окно, где еле заметно серела ночь.       — Спасибо, — только и смог выдавить он.       — Ага, — кивнул Уильям. — Ну, ты и дал нам поволноваться. Когда тебя вынесли с поля… Эвелин чуть не подралась с Сэллоу, Марисса орала, как банши. Даже мадам Помфри голос повысила. А я просто сел здесь… и сижу. Вот, читаю тебе. — Он указал на упавшую книгу. — Иногда отвлекался на уроки...Хотел, чтобы тебе не было одиноко, пока ты... ну... спал.       — Читал вслух?       — Иногда. Думаю, тебе понравилось бы. «Хроники ведьмовского моря». Там есть говорящий чайник и очень грустная рыба.       Они оба усмехнулись, и в этой улыбке было что-то большее, чем просто шутка. Она была о том, что всё самое страшное — уже позади.       — Голова не кружится? — мягко спросил Уилл. — Ничего не болит?       — Вроде цел. Хотя как будто поезд по мне проехал.       — Ага, и не один. Но мадам Помфри говорит, что ты быстро поправишься. Сказала, ты упрямый. Почти как Пивз, только приятнее пахнешь. Без понятия, как она чувствует запах от приведения...       Повисла тишина, и Исаак впервые за эти дни почувствовал себя... не просто живым, а нужным. Он лежал, слушая, как тик-такает будильник и как Уильям тихо перелистывает страницы своей книги. Просто сидит рядом. Не для галочки, не из вежливости, а потому что хочет быть рядом. И это было важнее любых зелий.       — Ты правда всё это время не отходил? — спросил Исаак спустя паузу.       — Мы все...Сначала кучкой, потом решили назначить дежурство. А куда нам было идти? — Уильям усмехнулся, уставившись в лампу. — Тут наш друг. А ты, знаешь ли… не самый терпеливый пациент. Кто-то должен был подстраховать.       Исаак снова отвернулся, не в силах скрыть того, как тепло защекотало в груди.       — Всё-таки хорошо, что ты — ты, — сказал он шёпотом.       — А ты — ты, — ответил Уильям. — Иначе мне бы точно некого было прикрывать, когда ты снова решишь принять бладжер на ребро.       — Не думаю, что теперь меня снова допустят к матчу.       — Пф. Дамблдор простит. Он же мягкий. Как плюшевые носки.Но с Флитвиком придется поругаться. Эвелин уже это сделала...       Они тихо засмеялись. Без истерики, без истощения. Просто по-дружески. И эта ночь, пахнущая лавандой и пыльной бумагой, вдруг показалась Исааку одной из самых правильных в его жизни.       

***

             Эвелин шла следом за профессором Флитвиком, будто тащила за собой каменную глыбу. Каждый шаг отзывался в животе тошнотворным комком. Весь день казался размазанной кляксой, бессмысленным сном, из которого она никак не могла выбраться. Волшебный свет от факелов на стенах плясал, словно издевался, и даже лёгкий запах малиновой выпечки, который обычно вызывал уютные воспоминания о тепле кухни и спокойных вечерах, теперь раздражал.       — Сладкое помогает бороться со страхом! — бодро пищал Флитвик, и его голос, обычно добрый и высокий, в этот раз казался Ив каким-то ненастоящим, слишком радостным на фоне происходящего. — Даже магглы знают! А вы, мисс Гилмор, боитесь, что метла вас не выдержит? Не волнуйтесь, ваша рассчитана до пятидесяти килограммов, а в вас, смею заметить, и сорока не наберётся.       — Я и не боюсь этого, профессор...Тренировки не дают набрать лишние килограммы, даже если очень хочется.       Он с энтузиазмом выуживал кексы из кармана, словно доставая сокровища, и раздавал, не глядя. Эвелин покачала головой. От одного запаха её желудок скрутило так, что она тихонько втянула воздух сквозь зубы. Сладости сейчас были как снег в июле — не к месту.       Марисса, напротив, даже не думая, схватила два и сунула в рот с жадностью, словно пыталась зажевать не кекс, а страх. Она плотнее запахнула халат и ковыляла следом, щёки у неё были набиты, как у маленького грызуна. Даже это выглядело сейчас не смешно, а немного жалко. Ив мельком подумала: "Вот бы и мне уметь всё пережёвывать, а не переживать."       Над головами вдруг раздался веселый свист. Пивз.       Он следил за ними ещё с выхода из башни. Вился в воздухе, нырял под потолок, вылетал обратно, как надоедливая оса. Ему явно доставляло удовольствие наблюдать за ними — напряжёнными, измотанными, подавленными. Он чувствовал это, как собака чует страх.       — Это же наша крошка Гилмор! — провизжал он, внезапно появляясь сбоку. Его голова провернулась на полный круг, и Марисса тихо всхлипнула, прячась за Эвелин.       Гилмор скрестила руки на груди и отвернулась, будто могла стать невидимой. Нет, только не сейчас. Только не снова это.       — Поймали всё-таки с Блэком за обжиманиями? — громогласно заявил Пивз, вращаясь теперь вокруг них кольцами. — А-ха-ха, ой, и тебя я видел с Блэком! — Он указал своим костлявым, кривым пальцем сначала на Ив, потом на Мариссу. — Вот это я понимаю! Блэки у нас нынче нарасхват! Обеих за нос водил, эх-хе-хе! — Пивз! — сипло, но твёрдо произнёс Флитвик и погрозил кулачком. — Немедленно!       — У-у-у, испугался! — Пивз скорчил рожицу, показал язык и с булькающим хихиканьем исчез сквозь стену.       — Продолжим, — почти вздохнув, сказал профессор.       Некоторое время в коридоре стояла тишина. Только их шаги вновь зазвучали, и стены казались вдруг слишком узкими, потолок — низким. Пространство сжималось.       — Он говорил, что видел тебя с Блэком, — шёпотом спросила Марисса, дёрнув Ив за рукав.       — Потом, — отрезала она.       Флитвик привёл их к горгулье, уродливой и мрачной. Кажется, она ухмылялась. Или это казалось.       — Лимонный шербет, — легко произнёс он, и камень дрогнул, разъехавшись.       Винтовая лестница крутилась почти беззвучно. Стены вокруг поднимались по спирали, и Марисса вдруг уцепилась за поручень.       — Голова кружится, — пожаловалась она на ухо Ив, — а вдруг я сейчас тут в обморок…       — Лучше терпи, — прошипела та. — В обмороке отчитываться сложнее.       Наконец, лестница остановилась. Перед ними — дверь. Старая, массивная, будто запоминавшая каждое слово, сказанное перед ней. Флитвик негромко постучал, и дверь отворилась сама собой.       — На этом наша прогулка окончена, — сказал профессор. — Увидимся утром. Подготовьтесь, мисс Гилмор. Речь — ваша сильная сторона.       Эвелин хотела возразить, что ей нечего говорить, что она — не виновата, что все произошедшее - просто недоразумение… Но слова застряли где-то глубоко в горле, и она только кивнула.       Кабинет Дамблдора был, как всегда, немного сюрреалистичен: полумрак, шорох портретов, тиканье странных приборов, редкий скрип кресел. Они сели в два неудобных стула у стола, как на экзамене по заклинаниям, где результат заранее кажется неутешительным.       — Я говорю, ты поддакиваешь, — прошептала Эвелин, теребя узел халата. — Без импровизации. Он умный, Мар, он поймёт.       — А если он спросит, зачем мы взрывали туалет?       — Скажем, что шла тренировка заклинаний. Или что хотели победить страх, как говорил Флитвик. Главное — уверенно.       В этот момент дверь отворилась, и вошла профессор МакГонагалл, строго и ровно. За ней, чуть менее уверенно, трое гриффиндорцев: Сириус Блэк, Джеймс Поттер и Питер Петтигрю. У всех троих — руки в карманах, глаза в пол, лица — вроде бы невиновные, но явно чем-то озадаченные.       — Добрый вечер, девушки, — сказала МакГонагалл, будто вовсе не удивляясь видеть их.       — Добрый вечер, профессор, — почти в унисон ответили они.       — Сядьте туда, — указала она на диван. — Ничего не трогайте. Профессор Дамблдор будет с минуты на минуту.       Она исчезла за другой дверью, и в кабинете повисло напряжённое молчание.       — А вы-то что тут делаете? — с нескрываемым интересом спросил Питер, почесав ухо.       Марисса, не моргнув, ответила:       — Взорвали туалет.       Сириус приподнял бровь, и на его лице мелькнула лёгкая усмешка.       — Весь? — уточнил Джеймс.       — Почти, — гордо добавила Марисса, будто речь шла о поимке редкого тролля.       Эвелин прикрыла глаза рукой. Её язык чесался добавить "чтобы утопить кое-кого", но она лишь молча вздохнула, уставившись на пол.       Часы тикали.       И все они — пятеро подростков — сидели в тишине, каждый со своей виной, своей усталостью и своими мыслями.              Эвелин хотелось исчезнуть. Раствориться в стене, стать одной из потускневших фигур на портретах, которые тихо посапывали в тяжелых рамах. Пусть бы кто-нибудь другой — из этих спящих директоров или директрис — покраснел за неё, сидел сейчас в этом неудобном кресле и под взглядом МакГонагалл оправдывался за взорванный туалет. Хоть кто-нибудь — только не она.       — Я же сказала: говорю я, а ты поддакиваешь, — прошипела она сквозь зубы, стараясь держать голос спокойным, хотя внутри всё кипело.       — Ого, — неуместно оживился Питер, широко раскрыв глаза. — А с виду и не скажешь, что вы на такое способны.       — Это случайность! — торопливо ответила Ив, и одновременно больно наступила Мариссе на ногу. — Мы же не нарочно! А вы-то тут при чём? МакГонагалл уже выяснила, из-за кого бедные пуффендуйцы остались без штанов?       Но мародёры хранили молчание. Словно и не услышали — или сделали вид, что не услышали. Сириус что-то ковырял в ногтях, Джеймс глядел в пол, Питер ел глазами странный прибор на полке. Ни один из них не проронил ни слова. Внезапно дверь распахнулась, и в комнату вошёл Дамблдор. Его лицо было непривычно серьёзным, но, к удивлению всех присутствующих, он всё же одарил их лёгкой, почти доброй улыбкой.       — Доброй ночи, господа… и дамы… негодники, — сказал он, проходя к своему столу. — Всё по очереди, прошу.       Эвелин моментально села ровнее, сердце застучало в висках. Настал момент.       — Профессор, — начала она и тут же почувствовала, как голос предательски дрогнул. Она заставила себя выпрямиться, сделать глубокий вдох и продолжила с нарастающей решимостью: — Это всё была случайность. Никто из нас не хотел ничего разрушать. Это глупое стечение обстоятельств! Мы стали жертвами проклятия… проклятия неудачников. Оно притягивает провалы, понимаете?       Она порывисто протянула руку, уверенная, что сейчас Марисса достанет медальон — ту самую злополучную безделушку, с которой всё и началось. Но подруга, залезая в карманы халата, только беспомощно хлопала глазами. Их небесно-голубой цвет был затуманен влагой.       — Я его… потеряла, — прошептала она, и эти слова прозвучали как удар молнии.       Эвелин уронила голову в ладони, будто кто-то выключил в ней свет. Вот и всё. Нет доказательства — нет и оправдания.       Но она поднялась. Её голос стал ровнее, почти твёрдым:       — Пару месяцев назад к нам в руки попали магические предметы… странные, но интересные. Мы изучали их. Сначала было весело, а потом началось — сыпь, слабость, и мы поняли, что предметы — прокляты. Я пыталась избавиться от одного из них, но… не рассчитала силу заклинания. И туалет... — она глотнула. — Туалет не выдержал.       — Мисс Гилмор… — начал Дамблдор, но она не дала ему вставить ни слова.       — Я одна виновата! Это я всё затеяла, это моя идея! Марисса не при чём! Я готова понести наказание за нас обеих. Всё что угодно — отмывать котлы от драконьей жижи, подметать за гиппогрифами, ассистировать в чайной профессора Пифии — я всё сделаю, только не наказывайте её!       Марисса уже тихонько всхлипывала рядом, прикрывая лицо ладонями. От её обычно задорного вида не осталось и следа. Ив украдкой погладила её по колену, чувствуя, как леденеют пальцы.       — Мисс Гилмор, — наконец снова заговорил Дамблдор, теперь мягко. — Я верю вам. Эвелин замерла.       — Верите?.. — переспросила Марисса, не веря своим ушам. — Правда? Дамблдор кивнул. Его взгляд скользнул по лицам присутствующих, и выражение на нём потемнело.       — Но даже если вы действовали без злого умысла — вы всё же нанесли ущерб замку. А значит, я должен ввести дисциплинарные меры. Не как наказание, а как урок. Все действия, даже самые отчаянные, имеют последствия.       Тишина повисла густая и липкая. В ней вдруг прорезался голос:       — Сэр, а справедливо ли это? — вмешался Сириус. Его голос был хрипловат, как будто он долго молчал.       Джеймс дёрнулся, будто кто-то толкнул его локтем. Он взглянул на друга, сжал губы, схватил его за рукав и с усилием потянул назад, будто хотел утащить обратно в кресло. Сириус оттолкнул руку, но замолчал. Только глаза его сверкнули — дерзко, по-гриффиндорски.       Дамблдор не ответил сразу. Он посмотрел на него долго, спокойно, но очень внимательно.       — В Хогвартсе справедливость и сострадание идут рядом. И иногда одно требует другого.       Он повернулся к девочкам.       — Завтра после занятий вы оба придёте к мадам Скрубб. Она нуждается в помощниках для генеральной уборки зельеварной. Это займёт несколько вечеров. Справитесь?       — Конечно, — прошептала Эвелин.       — Да, сэр, — добавила Марисса, всхлипывая, но уже улыбаясь сквозь слёзы. Дамблдор кивнул.       — Свободны. А вы, господа… — теперь он обратился к мародёрам. — Остаетесь.       Девушки переглянулись. Марисса прикусила губу, а Эвелин чуть дольше задержала взгляд на Сириусе, прежде чем подняться и направиться к двери. Внутри у неё всё еще дрожало, как желе, но дыхание стало чуть ровнее. Они были на волоске, но, кажется, удержались.       Возможно, ненадолго. Но этого — пока — хватало.              

***

              В Общей гостиной было весело. Праздновали выздоравливание Исаака. Гилберт, Кристофер, Эвелин и Доркас заняли диван. Лу и Марисса — кресла. Джон — третьекурсник и новый вратарь команды, Уильям и сам Исаак развалились около камина на полу, передавая друг другу бутылки со сливочным пивом.              Берда такое внимание к себе приятно поразило. Пролежав чуть меньше месяца в больничном крыле, где у него затекло все, что только можно, он пребывал в состоянии хандры, так что небольшое подбадривание пошло ему на пользу.              — Я с тобой больше никогда не пойду в Хогсмид, — смеялся Гилберт, пожевывая медовые ириски. Когда сладость прилипала к зубам юноши, и он не мог внятно говорить, девушки смеялись, подбрасывая в его миску еще больше конфет. — Серьезно, — с довольным чавканьем он повернулся к Эвелин. — С тобой просто невозможно ходить в Сладкое королевство! Твоему будущему парню с тобой очень не повезет.              — Скажи уже нормально, с чего такие претензии? — пихнула его локтем Доркас.              — Мы целый час просто смотрели на прилавок, потом еще минут сорок считали мелочь в кошельке, а потом еще двадцать минут выбирали, что можно купить на эту мелочь…              — Ага, — хмыкнул по этому поводу Кристофер. Это было такое многозначительное «ага», что всем стало страшно смешно от серьезных возмущений Гилберта.              — Дай угадаю, — к разговору подтянулся Исаак. С красными щеками и довольной улыбкой. — Она купила только летучие шипучки?              — Вы такие проницательные, ребята, — засмеялась Эвелин, забрасывая в рот пару шариков любимого щербата. Оторвавшись от мягкого дивана, она повисла в воздухе на пару секунд и со смехом приземлилась обратно. — Вы ничего не понимаете в сладостях.               Девушка взглянула на них с видом великого дегустатора, что не собирался считаться с мнением других.              — Пусть выскажется, а то посинел уже от сдерживания.               В гостиной появился уставший староста. Сгорбившись, он встал около камина, уперев руки в бока. Все приготовились к худшему.               — Отбой был десять минут назад. Почему вы все еще здесь?              И все…       Дальше им предоставилась утешительная возможность рассмотреть повнимательнее семикурсника, который, выставив острые локти, торчащие из мантии, таращился в никуда. Компания ожидала продолжение речи, а он стоял перед ними с таким видом, как будто к сказанному совершенно нечего добавить.               — А еще пол часика нельзя повеселиться? Завтра все равно суббота, — с обиженным видом спросил Исаак, пряча себе под свитер пустые бутылки, в которых когда-то плескалось сливочное пиво.              — Вытаскивай из него разрешение! Вытаскивай! — шептал ему на ухо повеселевший Уильям.              — По спальням, — с трудом выдавил из себя староста. Потом каждого из сидячего положения привел в стоячее, больно потянув за руку, и пока весельчаки не побежали вверх по лестнице, разбредаясь по комнатам, не сдвинулся с места.              — Эвелин, — поднимаясь, Гилберт закинул свою руку на плечи девушки. — Говорю быстро, а ты слушай внимательно. — Девушка кивнула ему и приготовилась слушать. — Софи очень боится крыс и бабочек. Из медальонов надо убрать базилик и хорошенечко их промыть, а от меток помогает обычная мазь от угрей. Все! Я тебе этого не говорил, ты этого не слышала.              — Вот только непонятно…              Что ей было непонятно, для Гилберта осталось тайной, он скрылся в своем повороте.              «Боится крыс и бабочек…».              Выходной подходил к концу. Эвелин и Марисса сидели на полу, окружённые бумажным хаосом: скомканные листы, распахнутые книги, чернильные пятна на манжетах. Они яростно бились с эссе по трансфигурации, но слова отказывались ложиться на пергамент. Мир за пределами комнаты казался далёким, но вот — настойчивый стук.       — Войдите, — протянула Марисса, не отрываясь от письма. Чернила дрогнули, и на середине слова вспухла жирная клякса. — Отлично, — пробормотала она с досадой, — теперь всё по новой…               Вздохнув, она порвала лист на мелкие части и принялась исписывать новый. Дверь скрипнула. Лу показался в проёме, как будто боялся быть втянутым в чары, что витали в комнате.              Переступив порог, он скривился, наморщив крючковатый нос:              — Вы решили выращивать мяту? — он специально сощурил глаза, присматриваясь к плантации на подоконнике.              — Чуть-чуть, — отложив перо, улыбнулась Мар. — Мы лечим подростковые прыщи. Мазь с добавлением мяты и крапивного сока, говорят, хорошо их подсушивает.              Юноша с пониманием кивнул, потирая болевший фурункул на подбородке, и продолжил мяться у входа, шаркая до блеска отполированными ботинками.               — Луиз, если ты пришел посмотреть на нашу комнату, то, пожалуйста, сделай это как-нибудь в следующий раз, а если ты по делу, то говори, не тяни!              — Лучше вам самим взглянуть, — пробормотал он и распахнул дверь.       Эвелин тут же вскочила.       — Я знала, — прошипела она, запрыгивая в ботинки. Марисса поскользнулась на чернильнице, но, не обращая внимания, побежала следом.              Лестница была плотно забита когтевранцами. Они топтались, переглядываясь и хихикая. Внизу, меж кресел и столов, металась Софи. Она визжала, дико крутясь на месте, и пыталась отмахнуться школьной сумкой от невидимых напастей.              Устав стоять, сели на корточки, разделив компанию с хохочущими первашами.              — Выучу какое-нибудь заклинание и так же буду колдовать, — мальчик рядом тыкал пухлым пальцем куда-то в пол. — Или животное настоящее можно заговорить!               — А от чего она убегает-то? — поинтересовалась Марисса у рядом сидевшего мальчика, что только недавно хрюкал от смеха.               — От крыс, они сегодня ее весь день преследуют. Хвостиком за ней бегают всем семейством. Там и мама-крыса, и папа-крыс и четверо их детенышей.               Грызуны громко пищали, пытаясь зацепиться лапками за колготки когтевранки, чтобы поползти вверх по телу.               — Отстаньте от меня! — крутилась Софи, неистово крича от страха.       — Она боится крыс? — прошептала Марисса.       — Обожает, — с усмешкой кивнула Эвелин. — Её крестная — зельевар. Как-то крыса залезла к ней в банку с настойкой. С тех пор — страх.               Фиолетовые щеки надулись от испуга, а глаза скосились от усталости. Вытащив палочку, она попыталась их отбросить от себя, но вместо того, чтобы убежать от волшебницы, грызуны прибавлялись, словно выбегали из всех спрятанных щелей.               Толпа захихикала громче. Визг Софи усилился.       — В волосах! Она у меня в волосах! — Софи закрутилась ещё быстрее, и правда — из её идеально уложенного пучка высунулась жирная крысиная морда, словно лорд этого бала безумия. Глаза у зверька сверкали, а лапки аккуратно вцепились в пряди. Как на троне.              Эвелин аккуратно убрала палочку обратно в карман школьной мантии, однако крепко держала ее в своей ладони. На всякий случай…вдруг шоу затянется еще.               — Как у тебя это получилось? — Марисса нагнулась к Эвелин близко-близко, чтобы ее услышала только она.               — Всего лишь вспомнила трансфигурацию второго курса. А крысы — это твои любимые заколки, с голубыми бабочками которые… И еще, — загадочно проговорила Эвелин, доставая из другого кармана мантии расковырянный амулет Мариссы. — Я обрызгала заколки толченным базиликом. Поэтому отныне вся немочь неудач, которую она наслала на нас, прилетит ей вдвойне.       Марисса хмыкнула:       — Думаешь, она поймёт, что это ты?       Эвелин наклонилась к ней, прошептала в ухо:       — Она почувствует. Я не тороплюсь раскрывать карты — пусть боится, догадывается, бредит.       А внизу, между визгами, уже началось нечто странное: крысы не просто бегали, они... выстраивались. В линию. В слово. Все затихли, наблюдая, как из хвостов, лапок и скользящих тел образовалось корявое, но читаемое:       "ЗА ВСЁ."       Софи вскрикнула, будто удар получился не метафорическим, а физическим. Она бросилась к выходу, расталкивая учеников, сломя голову вылетела из гостиной.       — А теперь, — тихо произнесла Эвелин, поднимаясь на ноги, — пусть попробует снова что-то шептать в спину. Пусть попробует снова испортить мне день. Этот урок она не забудет.

***

      Аудитория для Защиты от тёмных искусств, как всегда, была душной, как комната, забытая в прошлом веке. Длинные ряды учеников из всех четырёх факультетов сидели бок о бок, стараясь не встречаться взглядами лишний раз. Особенно слизеринцы и гриффиндорцы — их напряжение было почти осязаемо.       На кафедру вышел профессор Роспатч — высокий, жилистый, с лицом, будто вырезанным из пня. Его мантия скрипела при каждом движении, как высохшая кожа. Он смерил учеников взглядом, в котором не было ни искры терпения.       — Сегодня, — начал он мрачно. — мы поговорим о унижении как инструменте Тьмы.       Несколько человек переглянулись. Джеймс склонился к Сириусу:       — Надеюсь, у нас в программе дальше публичные расправы и как эффективно подавлять индивидуальность.       Сириус ухмыльнулся, но ничего не сказал. Он ждал.       Роспатч продолжил — длинной, тягучей речью о слабости, о боли, о том, как «мрак живёт внутри каждого, кто ищет жалости». Он говорил это, не глядя в глаза ученикам, но с отчётливой усмешкой, когда доходил до фраз вроде: «Сильный — тот, кто не помогает».       Эвелин сидела, ссутулившись, будто её вызывали к доске в нижнем белье. Лицо бледное. Руки сжаты. Казалось, она не слушала, но каждая фраза будто вырезала в ней новый след.       Марисса смотрела на подругу с тревогой — и с подозрением. Ей показалось, что Эвелин слишком спокойно всё это выносит. Даже ожидает.       И тут, когда Роспатч снова перешёл к обобщениям, случилось то, что навсегда останется в памяти всего четвёртого курса.       Раздался шелест. Лёгкий. Почти неощутимый.       А потом из чемодана профессора выскочила Тень — смешная, нелепая, карикатурная. Она закрутилась, вытянулась и превратилась в самого Роспатча. Только с длинным носом, скрипучим голосом и походкой павлина на кривых ногах.       — «Тьма — это вы, жалкие сопляки!» — заорал двойник, вертя палочкой как дирижёрской.       Шок был секундным. Сначала только пуффендуйцы начали тихо хихикать. За ними — слизеринцы, но уже с опаской. Когтевранцы делали вид, что ничего не происходит, но лица у всех были напряжённые.       Сириус сидел, положив ногу на ногу, и с видом знатока наблюдал за шоу. Джеймс едва сдерживался, чтобы не рухнуть на скамью от смеха. Питер уже вовсю икал. Римус, единственный, казался невозмутимым — но глаза его светились.       Тень-Роспатч продолжал:       — «Я ненавижу всех одинаково — но особенно тех, кто улыбается!»       Он вальсировал по полу, с показным драматизмом падал навзничь, хватался за сердце и вскрикивал: «Слишком много чувств в этой комнате, я не переношу их!»       Марисса резко повернулась к Эвелин.       У той дрогнули плечи. Губы были сжаты в тонкую нить.       — Это ты?.. — прошептала Марисса, и в её голосе смешались шок и растерянность. — Ты правда… решилась? Вот так? В лицо? Сразу после Софи...       Тень-Роспатч, тем временем, ткнула в воздух табличку: «Круцио себя, если хочешь быть честным!», и потолок вспыхнул.       Смех прорвало волной.              Марисса уронила голову на парту и хрипло закашлялась от смеха.       — О Мерлин, скажи мне, что это не сон! — прохрипела она сквозь слёзы. — Скажи, что я действительно вижу, как он танцует с табличкой «Круцио себя»!.       — Боже, я думала, что сойду с ума на его лекциях! А теперь — пусть он сам послушает себя! — непривычно для всех в голос расхохотался Лу, откидывая в сторону исписанный пергамент.       Уилл вцепился в край скамьи, задыхаясь:       — О, нет... табличка... табличка с Круцио... — и тут же упал лицом в учебник, умирая от истерики. — Надеюсь, Роспатч покажет на себе, как оно действует.       — Кто это придумал? — прошептал Исаак с искренним восхищением, крутясь на скамье в разные стороны. Он искал самых веселых, тех, кто не скрывает своего триумфа. — Это же... это же гениально. Это же магия высшего класса!       — И очень гриффиндорским подчерком, — добавила Марисса. — До последней капли.       В этот момент Тень-Роспатч крикнул:       — Я говорил вам: чувства — признак слабости! А теперь разрешите мне поплакать в уголке, как настоящий педагог!       Даже слизеринцы прыснули. Один из них, правда, тут же притворился, что чихнул. Профессор Роспатч побагровел. Он метался, пытаясь наложить контрзаклинания, но всё только усиливало эффект — проекция «зависла», повторяя на петле его самодовольный монолог:       «Сильный — тот, кто один! Кто не помогает! Кто угрожает!»       Когда в конце концов тень растаяла, в классе повисла гробовая тишина. Только тяжёлое дыхание профессора и приглушённые всхлипы учеников от переизбытка чувств.       Роспатч обвёл класс мутным взглядом.       — Поттер. Блэк. Люпин. Петтигрю. ВЫМЕТАЙТЕСЬ ОТСЮДА!       — Мы знаем, — с абсолютно невозмутимым видом прервал Сириус и поднялся. — В коридор. Наказание. Очки. Слава. Всё как обычно.       — Поверьте, — наспех накидывая на плечо сумку, произнес Джеймс. — Это не мы...это сам Мерлин Вас наказал!       Когда дверь за ними закрылась, класс взорвался снова. Смех, разговоры, хлопки по плечам, всплески рук.