Глава 20. «Начало всех бед». Часть 2
17 января 2025 г., 16:02
***
В раздевалке стояла странная, почти неестественная тишина. Ни голосов, ни шелеста мантий, ни скрипа замков на ботинках — будто кто-то вытянул воздух из помещения и вместе с ним забрал всё живое. Только где-то снаружи, за распахнутыми окнами, февральский ветер звенел в перекладинах, вторя тому, что творилось внутри. Но и ветер не спасал — наоборот, холодный воздух только подчёркивал, как душно здесь было. Не от температуры, от чего-то иного. Удушье стояло в груди, будто лёгкие обтянула колючая проволока. Гилберт сидел на краю скамейки, опустив глаза в лужу, собравшуюся под его грязными кедами. Он пришёл первым — ушёл с поля, не дожидаясь, пока закончится ссора. Не потому что не интересовало, а потому что не выдержал. То, что витало в раздевалке, давило, как змей, обвивающий шею. Словно привидение, рядом опустилась Доркас. — Плачет… — прошептала она, даже не взглянув на него. Голос её был глухим, с надрывом, как у человека, который сам с трудом держится на плаву. — Сильно. Не узнаю её. Гилберт не спросил, кто. Не нужно было. Он кивнул, даже не подняв взгляда. Доркас тоже посмотрела на лужу. Двое — и тишина между ними стала чуть плотнее, чуть тяжелее. — Я никогда раньше не видела, чтобы она плакала… — добавила девушка спустя минуту. И в этот момент они, возможно, были единственными в комнате, кто действительно жалел Эвелин. Не как игрока. Не как лидера. А как человека. Просто того, кто сегодня упал. А ведь каждый имеет на это право. Эвелин сидела в самом конце скамейки, немного в стороне, будто мир сам по себе решил отгородить её от остальных. Плечи её были опущены, взгляд — потухший. Она не всхлипывала, не шумела — плакала тихо, словно выгорала изнутри, тщательно и методично. Слезы, горячие и солёные, катились по щекам и капали на сложенную спортивную мантию. Пятна на тёмной ткани расползались медленно, будто время само растягивалось от боли. Сзади — четыре пары глаз. Они будто прожигали её спину, наполняя комнату злорадной энергией. Эвелин их не видела, но чувствовала. И знала: если она обернётся, они в один миг натянут фальшивую маску сочувствия, а стоит отвернуться — расплывутся в усмешках. Вот и вся суть. Стоит оступиться — и те, кто раньше восхищался, только и ждут, чтобы занять твое место. С пьедестала падают быстро, а сбрасывают — ещё быстрее. Она аккуратно сложила мантию, как будто этим действием пыталась собрать себя по кусочкам. — Ну чего ты так убиваешься? — раздался приторно-добродушный голос Софи. Та, что всегда была рядом, когда рядом быть не хотелось. Тонкие пальцы в жёстких перчатках опустились на её голову, как свинцовый обруч. Эвелин вздрогнула, но не отстранилась. Не смогла. Тело слушалось плохо — как будто стало тяжёлым, чужим. — Подумаешь, Исаак решил поиграть в серьезного капитана, — продолжала Софи, наклоняясь ближе. Её шёпот был липким, как ядовитый мед. — Может, это даже хорошо. Сама ведь умирала от скуки. Может, пора признать — квиддич не твоё? В последнее время ты нас только и тянула вниз. С хорошим ловцом мы бы уже сидели на вершине… — Софи, хватит! — чей-то голос прорезал пространство, будто трещина в стекле. Казалось, он прозвучал не снаружи, а прямо в голове Эвелин. Но он был реальным. Слова были острыми, как нож. Ив не сразу поняла, кто это. Мир вокруг будто сузился до одного — до девушки, что висела на ней, капая ядом ей в уши. — Отстань от неё, — повторилось. Но Софи только усмехнулась. Её глаза блестели — то ли от удовольствия, то ли от того, что наконец-то чувствовала себя сильнее. — Подумаешь, провал. У всех бывают неудачи. Только одни переживают — и идут дальше, а другие закатывают трагедии. Люди годами живут, не зная, что такое успех, и ничего — выживают. Привыкают. Ты тоже привыкнешь. Главное — не начать завидовать. Зависть разрушает. Особенно, когда нет, чем прикрыть свои промахи… Пальцы Софи скользнули к шее Эвелин, нащупали шнурок с кулоном. — Ты до сих пор носишь это? Как мило… даже не верится, что такая эгоистка способна быть сентиментальной. Видимо, я ошиблась в тебе. — Ошиблась она, — раздался новый голос у двери, язвительный и громкий. — Наконец-то Исаак спустил нашу звезду с небес! И брат у неё такой же — гляньте на эту семейку с коронами вместо голов! Смешно же. Кто-то прыснул в кулак. Смех. Слова, будто иглы. Эвелин не пошевелилась. Даже когда Софи ушла, унося с собой липкий шлейф своих ядовитых речей. Можно было бы вдохнуть полной грудью. Но воздух всё равно не входил. — Ты уверена, что всё в порядке? — Доркас уже стояла рядом, протягивая руки, будто боялась, что Эвелин в любой момент рухнет. — Ты белее мела. Давай к мадам Помфри? — Нет, не надо, — улыбнулась Эвелин. Улыбка была как нарисованная — пустая, неподвижная. — Всё хорошо. Она встала. Неуклюже, будто ноги не чувствовали пола. Оставила метлу. Мантия осталась на скамейке, аккуратно сложенная — как память о ком-то, кто здесь больше не нужен. Общая гостиная Когтеврана была на удивление безлюдна. Несколько младшекурсников сидели у окна, делая вид, что готовятся к завтрашнему зачёту, но на деле с интересом поглядывали в окошко. Эвелин едва переступила порог, едва успела стянуть мокрую мантию, как услышала голос, от которого внутри всё сжалось. — Ты просто убежала. Как всегда. Она резко обернулась. Исаак сидел в кресле у камина, ноги на столике, руки сцеплены на груди. Его лицо было освещено отблесками пламени — лицо усталое, злое и совершенно без следов сочувствия. — Я не в настроении, — холодно сказала она и повернулась, чтобы уйти. — Выплесни свое негодование на кого-то другого. — А когда ты вообще в настроении? — он поднялся, как пружина, резкий, слишком быстрый. — Когда тебе аплодируют? Когда тебе удаётся показаться лучшей? Когда на тебя смотрят снизу вверх? — Прекрати. — Нет. Сегодня я не собираюсь молчать, — голос стал громче, звенящий, упрямый. — Ты устроила спектакль на поле, всем испортила тренировку, ушла с видом оскорблённой принцессы, и теперь думаешь, что можешь просто исчезнуть? Проплакаться кому-то на колени и снова быть жертвой? Она сжала кулаки. Не из-за слов — от бессилия. От того, что он не понимает. Или делает вид. — Я просто хочу пройти наверх. — Слова вылетали с усилием, как через замёрзшие губы. — Мне не нужно это обсуждать. Не с тобой. Не сейчас. — Конечно. Потому что ты всегда уходишь. Ускользаешь. Только как ловец ты больше не уходишь — ты падаешь. Позорно. Как сегодня. — Заткнись! — вспыхнула она, обернувшись. — Ты сам загнал меня туда, Исаак. Своими "мы должны", "я хочу победить", "ты должна быть лучше". Я не железная! Я тоже имею право на слабость! — Но не в моём составе, — его голос стал почти хищным. — Не в команде, где счёт на табло важнее твоего мыльного пузыря с эмоциями. Ты ломаешься — уходи. Не ломай остальных. Эвелин вскинула на него глаза. Лицо бледное, губы дрожат. Но в глазах — не слёзы. Лёд. — А ты когда-нибудь любил квиддич? По-настоящему? Как игру? Он молчал. — Ты потерял себя в победах, Исаак. Но я — не твой щит и не разменная фигура. Я больше тебе не подчиняюсь. — Ты мне больше не нужна, — прошипел он, слишком быстро, чтобы успеть отмерить слова. Эвелин будто физически отпрянула, как от удара. — Тогда прекрасно, — ровно сказала она. — Мы оба получили, что хотели. Ты — свободу от меня. Я — наконец-то поняла, кто ты есть. Она развернулась и пошла к лестнице в спальню, уже не слыша, что он кричит ей вслед. Всё было отрезано. Ушло. За дверью, в спальне, пахло мятой и книгами. Марисса лежала на кровати с томом «Истории магии» на животе, но когда увидела подругу, сразу села. Эвелин не проронила ни слова — просто рухнула рядом, уткнувшись лбом в подушку. Долго не двигалась. А Марисса только молча положила руку ей на спину и осталась рядом. Никаких слов. Только дыхание. Только тепло.***
Столовая в доме №119 казалась нарочито просторной, почти театральной — слишком большой для той семьи, которая ею пользовалась. Пространство, полное света, высокие окна, фарфоровая посуда, сверкающий серебряный сервиз… Всё говорило о благополучии. Только за этим благополучием скрывалась холодная пустота, которую не замаскировать никакими свечами или нарезанным под линейку сыром. Гилморы не ужинали вместе. Никогда. За исключением тех редких, тревожных вечеров, когда миссис Гилмор, с пугающей мягкостью в голосе и искусственной улыбкой, вдруг приглашала всю семью к столу. И сегодня был именно такой вечер. Все молча заняли места. И хотя мать накладывала еду с показной ласковостью, улыбаясь краешками губ, каждый чувствовал — этот ужин ничем хорошим не кончится. Эдгар, сидящий ближе всех к двери, механически тыкал вилкой в салат, не притрагиваясь к еде. Он искоса поглядывал на отца, который, как ни в чём не бывало, заполнял рабочий дневник прямо за столом. Тот не поднимал глаз, но рука слегка дрожала. — Эдгар Фредерик Гилмор, — раздался звонкий голос Персефоны. Она сидела прямо напротив. Новое черное платье с кружевным жабо, неуклюже склочённый шиньон, приторный аромат розовой воды — в ней было что-то от фарфоровой куклы, что давно треснула, но упорно держалась. — Я не вижу, чтобы ты ел, — продолжила она, откладывая нож. Эдгар скривился. Официальный тон матери действовал ему на нервы. Он отодвинул тарелку. — Я наелся, — коротко бросил он, сдерживая желание вскочить и убежать. По левую руку от него сидела Эвелин. Бледная, как бумага, она давилась разваренными брокколи. Глотала, не разжёвывая — лишь бы не чувствовать мерзкий вкус. Но, уловив, как атмосфера за столом начала накаляться, медленно выпрямилась, убрала на пол закинутую на стул ногу и принялась есть так, будто от этого зависела её жизнь. — Тебе не нравится, что я приготовила? — спросила мать. Её голос стал жестче. Где-то на кухне зазвенело стекло. У Эвелин по спине пробежал холодок — так бывало всегда, когда в матери что-то ломалось. Её эмоции были связаны с домом напрямую, и один её раздражённый взгляд мог вызвать бурю. — Все едят, — продолжала Персефона, — никто не жалуется. А ты — "наелся". Придумай оправдание получше, чтобы покинуть стол. Эвелин знала, в чём дело, знала слишком хорошо — но рот будто склеило. Если она скажет хоть слово, удар достанется ей. Она молча глянула на брата. Тот, сжав подлокотники, как в капкане, метался глазами между ней и матерью. — Я тебя внимательно слушаю, Эдгар, — повторила Персефона, теперь уже ледяным тоном. — Персефона, — вмешался отец, не поднимая головы, — не устраивай сцен. Пусть поест позже, если не хочет сейчас. Не доводи до того, о чём будешь жалеть. — О, конечно, — язвительно отозвался Эдгар. Его голос сорвался на смех. — Хотите знать, почему я не хочу есть? Да всё просто: мне тошно сидеть рядом с этой… принцессой. С этой трусихой, которая всё время спасает только себя, когда кому-то по-настоящему плохо! Слова ударили по комнате, как по стеклу. На кухне со звоном рухнул сервиз — тот самый, свадебный. Где-то внизу Кока ойкнул и замер, как испуганный зверёк. Эвелин вцепилась в край стола. Кровь отхлынула от лица. Она хотела что-то сказать, оправдаться, крикнуть — но не смогла. — Эдгар! — выкрикнула она наконец. — Замолчи! — Ах, заговорила! — Он вскочил, опрокидывая стул. — Слишком поздно, сестрёнка. Ты всегда молчишь, когда это важно. И говоришь только тогда, когда можешь выставить себя милой и правильной. А теперь игра закончилась. — Сел на место, — процедила миссис Гилмор. Сын послушался ее. Эдгар чувствовал, что подлокотники и ножки кресла крепко вцепились в него. Дергаться и стараться встать было бесполезно. Он то поглядывал на сестру, покачивая головой, то наблюдал за матерью. Молчание опустилось, вязкое и липкое. Отец не проронил ни слова. Мать медленно вытерла губы салфеткой, как будто ничего не случилось. — Эвелин, — сказала она, глядя куда-то мимо, — доешь. Потом поможешь Коке собрать осколки. И снова за столом все ели в одиночестве, даже сидя рядом. — Успокойся, Эдгар, и скажи, что случилось, — голос Петро прозвучал устало, и он, не открывая глаз, потёр виски. Он не любил вмешиваться в домашние сцены. В его мире всё можно было уладить словами — не криком, не обвинениями, не битьём посуды. Он знал это на собственном горьком опыте. — Персефона, отпусти его, — сказал он тихо. Жена фыркнула, но, с раздражённым вздохом, взмахнула рукой. Заклинание рассеялось, и Эдгар, не глядя ни на кого, выскочил из-за стола и скрылся наверху, хлопнув дверью так, что тряхнулись стены. В столовой повисла звенящая тишина — не тишина примирения, а тишина после взрыва. — Тогда ты, юная леди, объяснишься, — холодно произнесла Персефона, повернувшись к дочери. — Если твой брат не в состоянии совладать с эмоциями, возможно, ты подскажешь, в чём причина. Что ты сделала? В её глазах заблестели слёзы. Ранила не только вспышка сына — ранило ощущение, что он становился ей всё чужее с каждым днём. И это была не вина, а непоправимость. У Эвелин сжалось горло. Всё внутри протестовало, но она знала — пора. Даже если Эдгар потом возненавидит её ещё сильнее. Даже если он уже её ненавидит. — Ты правда думаешь, что девятилетняя девочка может причинить вред почти взрослому мальчику? — проговорил мистер Гилмор медленно. — Может, просто ты его разбаловала… — Я порвала его книгу, — выдохнула Эвелин, всхлипывая, и тут же прижала руки ко рту. — Ту… с иллюстрациями, которую вы подарили ему на день рождения. Я знала, как он её любит. Именно поэтому я это сделала. Теперь никакие чары её не восстановят… Персефона молча отложила салфетку и встала. Сцена была закончена. Без истерик, без упрёков. Просто взгляд — холодный, пустой — и звук каблуков, удаляющихся вглубь дома. Остались только Ив и отец. Он всё так же сидел, не меняя позы, только теперь смотрел на дочь внимательно. Его взгляд не был строгим — скорее, настороженным, изучающим. — Объясни, — наконец сказал он. — Эдгар… он порвал струны на моей скрипке, — тихо начала она. — Сказал, что если нет инструмента, нет и таланта. Это был его ответ на то, что я... ну, один раз высмеяла его игру. Я играю лучше — и он это знает. Я сказала вслух. Вот он и сорвался. Ив сглотнула, глаза её блестели. Она хотела броситься к нему, спрятаться в объятиях, уткнуться в грудь и, как раньше, почувствовать, что рядом стена, за которой безопасно. Но что-то внутри мешало. Взрослело. — Я тоже хотела его проучить, — сказала она тише. — Только не думала, что он… что он так взбесится. Петро задумчиво вертел в руках свой старый, потёртый дневник — тот самый, с которым его всегда видели. Он был частью его образа, его молчаливой мудрости. — Вы близкие люди, Лини, — произнёс он наконец. — Родные. Ссоры между такими людьми — роскошь. У нас не так много времени, чтобы тратить его на вражду. — Это не просто ссора, — голос девочки сорвался, в ней прорвался тот самый детский надлом, который она так старательно сдерживала. — Вы не понимаете. Он ненавидит меня! Я — его враг номер один! Он смотрит на меня, как будто я... я ничтожество! — она заплакала, размазывая слёзы по лицу, забыв о манерах и достоинстве. Петро наклонился вперёд, взял её за руку и сжал. Твёрдо, но мягко. Как будто напоминал: «Я здесь». — Послушай, Лини, — сказал он. — Никогда, слышишь? Никогда не отвечай злом на зло. Даже если кажется, что иначе нельзя. Твоя сила — в том, что ты выше этого. Придётся идти дольше, тяжелее. Но однажды ты докажешь всем — и себе — чего ты стоишь. Эвелин глубоко вдохнула, пытаясь проглотить комок, разрывающий горло. Он гладил её по плечу, как раньше — будто всё ещё верил, что можно спасти, что-то исправить. Они сидели так долго. Впервые — и в последний раз. Это был их последний разговор. Эвелин вскочила, сбив лбом Мариссу, которая едва не упала на пол. — Эвелин! — прошипела та, потирая лоб. — Я и не замечала за все четыре года жизни с тобой в одной спальне, что, чтобы тебе окончательно проснуться, надо кого-то ударить...Да и со всей силы! Свет за окном был скорее дневной, чем утренний. В отличие от заспанной Ив, Марисса выглядела так, будто готовилась к приёму у министра магии: волосы аккуратно уложены, на плечах пальто, а шарф Когтеврана завязан так туго, что казался скорее петлёй, чем согревающим элементом одежды. — Вставай. Ты проспала. Мы опаздываем. — Куда ещё? — пробурчала Ив, закутавшись в одеяло. — Сегодня суббота. Я имею полное право валяться в кровати до самого понедельника. — Пропустить игру? Ни за что. — Марисса начала методично стаскивать с неё одеяло и кидать одежду прямо ей в лицо. — Одна тебя не оставлю, с твоей удачей ты ещё с лестницы навернешься. Давай, Иви, поднимайся. Вдруг твой страдальческий взгляд с трибун лишит Слизерин концентрации. — Они и так проиграют, — буркнула Эвелин. — У них в команде нет меня. Сказанное прозвучало жалко, иронично — и абсолютно искренне. Марисса расчёсывала ей волосы с той же нежностью, с какой разделывают репу: клочья оставались в расчёске, брюки не хотели налезать, а под коленкой тем временем зевала изящная дырка, о которой Мар предусмотрительно умолчала. Зачем расстраивать подругу заранее? "Я не иду туда злорадствовать," - напоминала себе Ив, поспешно застёгивая мантию. - "Я выше этого. Не отвечай злом на зло. Будь благородной. Будь хорошей..." Они пробирались сквозь толпу, спотыкаясь, сталкиваясь с учениками, натыкаясь на колени, сумки и чьи-то хвосты. — Я вот думаю, — хмыкнула Марисса, пока они пробирались к трибунам, — что нас прокляли. Ну честно. В нашем случае проклятие — объяснение всего, что происходит с нами уже...месяц? Два?. Ой, прости, Мартин. Ай, извини, Молли. Такая я, неуклюжая, ха-ха... Им пришлось вытеснить с лавки группу семикурсников. Те зашипели, но отодвинулись. На поле уже выстроились две команды. — КОГТЕВРААААААН!!! — завопил какой-то паренёк, задев транспарантом голову Ив. — ПОБЕДА В НАШИХ КОГТЯХ! Напротив, как единый змеиный шипящий организм, заревел Слизерин. — СЛИЗЕРИН ВСЕГДА ВЫИГРЫВАЕТ, ПТИЧКИ! ЛЕТИТЕ ДОМОЙ! Когда всё стихло, раздался голос комментатора. Это была Браун с третьего курса Гриффиндора. — А вот и команды! Вперёд выходит капитан Слизерина — Рауль Сэллоу! А теперь встречайте новенького капитана Когтеврана, Исаака Берда. Свежая кровь — свежие решения! Например, неожиданная замена ловца: бывшая звезда Эвелин Гилмор уступает место… — Мерлиновы панталоны… — прошипела Марисса, резко выпрямившись. — …новому ловцу — Уильяму БИРНУ! — объявила Браун, с нескрываемым ликованием. И тишина. Та самая, когда ещё никто не понял, насколько это абсурдно. Бирн, тот самый Уилл, что летал на метле в последний раз лет в восемь — и то, упав в кусты и разодрав одежду в клочья. Ловец. На главную игру года. — Он что, сошёл с ума?! — вскрикнула Марисса. — Этот идиот решил устроить фарс на глазах у всей школы? Зачем? Чтобы над Уиллом поиздеваться? На поле капитаны пожимали друг другу руки. Нет, скорее пытались раздавить кисти друг друга. Отчаянный жест — даже не спортивный. — Раз… два... три! — раздался свисток мадам Трик. Игроки взмыли в небо, и весь стадион загудел, как улей. — Я не буду на это смотреть! — воскликнула Марисса, зажмурившись. — Эвелин, это личное. Это не просто замена. Это подлость. Это плевок. Они устроили спектакль, чтобы ты сидела и смотрела, как твоё место отдают первому встречному. И этим первым встречным оказался Уилл! Уилл! Как над тобой издеваются. Да и над ним тоже... Ив молчала. Губы её дрожали. — Лу всё знал, — продолжила Марисса, яростно шипя. — Он знал. И ничего нам не сказал. Прикрывал их, как крыса, что прячется в подземелье. Я найду Берда после игры. Я ему врежу. Без слов. Просто — бах. За тебя. За Уилла. За то, что они сделали из этой игры. Это больше не было игрой. Это было унижение. И Ив вдруг поняла — быть выше зла не значит быть слепой. — Квоффл у Когтеврана! Софи Фелис рвётся к кольцам Слизерина — давай, Софи! — заговорщически подбадривала комментаторша Браун. — Она набирает скорость… но нет! Перехват! Банкс из Слизерина срывает мяч, летит в ответную атаку! — Ну нет же! — выдохнула Марисса, сжав пальцы в кулак. — БАМ! — Браун едва не закричала в микрофон. — Его сбивает бладжер! Гилберт, ты чудо! Банкс теряет квоффл, и — да, да! — снова Фелис! Мяч у Когтеврана! Ив невольно приподнялась, сердце застучало в горле. — Давай, Софи! Я давно не видела такого изящного манёвра — и… ГОЛ! ДЕСЯТЬ — НОЛЬ! КОГТЕВРАН ВПЕРЕДИ! Стадион взорвался синим ревом, трибуны дрожали от восторга. Софи сделала круг над кольцами Слизерина, торжествующе вскинув кулак. Эвелин показалось, что она задержала взгляд на них — с той самой тенью в улыбке, какой улыбаются не товарищам, а бывшим соперникам. Или врагам. И пальцами прошлась у шеи — точно по тому месту, где покоился медальон Ив. — Вот же мерзкая крыса с крыльями, — прошипела Марисса, крутя палочку в руках. — Дай мне только повод — я превращу полкоманды в мышей. Одну за другой. С длинными розовыми хвостиками. — ОЙ! — голос Браун снова взвился в воздух. — Новый ловец Когтеврана — Бирн — сталкивается в воздухе с Сэллоу! Но, о, Мерлин, он удержался! Парень реально держится на руках! Стальные пальцы, что тут скажешь. — О, пожалуйста, пожалуйста, не убейте его, — прошептала Эвелин. И громко, через боль в горле, закричала: — КОГТЕВРАН, ВПЕРЕД! ПОКАЖИТЕ ИМ! Шарф сине-серебряным пламенем взметнулся над её головой. — Они его пополам сложат, Ив. — Марисса склонилась вперёд, напряжённо следя за игрой. — Сожмут, сломают и спишут со счёта. А Берд будет делать вид, что всё идёт по плану. Уильям и правда старался. Он кружил, вглядываясь в пространство, порой устремлялся за отблеском золота — но был не в своей тарелке. На фоне игроков, которых годами тренировали ради этой сцены, он выглядел как неудачный дублёр. — Извинись перед ней, — убеждал Бирн, всё ещё в попытке вернуть друга на землю. — Просто… скажи. Ты ведь не хотел. Ты говорил мне сам — ты сорвался. — Слишком поздно, — Исаак сидел, опустив голову. Большой палец бегал по ободку старой колдографии, где он и Эвелин — оба в спортивных мантиях, в грязи и с разбитыми лицами — улыбались после той первой, героической победы на третьем курсе. — Я наговорил такое, чего не смог бы сказать даже в самой чёрной ярости. Это были… как чужие слова. — Да ты ей крылья оторвал, придурок, — резко бросил Уилл. — Ты же знал, что для неё квиддич — это больше, чем игра. Это её способ дышать, её язык, её жизнь. И ты — вырвал это у неё. Просто… вырвал. Как крылья у птицы! — Не надо, — выдохнул Исаак. — Я и сам знаю. Думаешь, легко осознавать, что, сколько бы ты ни просил прощения — тебе уже не верят? Что всё, что от тебя могут принять — это жалость? Даже не прощение. Жалость. А это хуже. Гораздо. Бирн замолчал. Он устало опустился на край кровати. — Марисса, кстати, говорит, что на них обоих что-то наслали. Немочь, проклятье, что-то странное. Ты не в курсе? Никто с зелёной эмблемой не шептал проклятий под нос? — Ты действительно хочешь свалить всё на магию, Уилл? — Я бы предпочёл проклятие. Потому что если вы сделали это сами — если сломали её без заклятий… это куда страшнее. Тебе так сложно извиниться? Сказать два глупых слова? И ты еще про какие-то чувства к ней говорил! Ты просто вырвал ей крылья, втоптал их в грязь и бросил эту грязь ей в лицо...Был бы я на месте Эвелин... — Мяч у Когтеврана... нет, уже у Слизерина! — взволнованно воскликнула гриффиндорка, с трудом следя за хаотичным движением игроков. — Но погодите... снова перехват! Квоффл у Доркас Медоуз! Она рвётся к кольцам Слизерина, отличная скорость, и... О, МЕРЛИН, ЭТО ЯВНОЕ НАРУШЕНИЕ! На глазах у всей трибуны слизеринский охотник Мальсибер врезался в Доркас — не в мяч, не в траекторию, в неё, в спину, согнутым локтем, словно специально бил по позвоночнику. Удар был грубый, резкий, с хрустом, от которого на трибунах кто-то тихо охнул. Доркас, едва удержавшись в воздухе, попыталась отплатить тем же, но Мальсибер уже вырвал квоффл и помчался в противоположную сторону. Судья? Судья промолчал. — Это был фол! Почему никто не свистит?! — вскрикнула Ив, подскочив на месте, но свисток остался сух и глух. — УИЛЛ! — не сдержавшись, Эвелин прыгнула на скамейке, маша руками, будто от этого могла подтолкнуть Бирна. — СНИТЧ! РЯДОМ! СПРАВА! ДА СМОТРИ ЖЕ! — она буквально указывала пальцем на крошечное золотое пятно, плавающее в метре от его головы. Ловец Слизерина тем временем зависал у трибуны, подбирая ветер — и, казалось, принюхивался, как шарпей. Бирн скосил взгляд, пожал плечами, не до конца уверенный в происходящем, но всё же резко развернул метлу и устремился к снитчу. — Мне так плохо никогда не было... — простонала Марисса, свернувшись калачиком на скамейке. Её лицо побледнело, а губы приобрели синеватый оттенок. Из-под бровей, натянуто сдвинутых, смотрели глаза с желтоватым белком — знак бессонной ночи и нервного напряжения. — Когда этот ужас закончится?.. — Через... секунду, — прошептала Ив, вцепившись в перила, наблюдая, как Уилл вытягивает руку к снитчу, будто сейчас наконец всё завершится. Но — нет. Из тени, словно из самого воздуха, вынырнул Девон. Он занёс дубинку, перехватив её двумя руками, и ударил Бирна в бок. Не в мяч, не в перехват, в человека. В ловца, летящего на полной скорости, без шансов защититься. — ПРИДУРОК! — взорвалась Эвелин. — Почему никто не дал штрафной?! Вы что, ослепли?! — Впервые на матче? — лениво пробурчал семикурсник рядом. Он почесал грязный прыщ у носа и добавил с ухмылкой: — Это же Слизерин. Им всё сходит с рук. Всё равно победа будет за ними, хоть по головам пройдись. Сиди и не мешай. — Что ты сказал? — Гилмор резко повернулась к нему, поднимаясь. Мантия сползла с плеч, а рука уже скользила к палочке. — Я ловец команды, гоблин тупоглазый. И ты понятия не имеешь, что здесь происходит. Ещё слово — и я превращу тебя в квоффл и сама сдам Слизерину. Это был самый грязный матч, который Эвелин видела за все годы. И, кажется, не только она. Игра перестала быть игрой. Мальчишки на метлах врезались друг в друга, дубинки летали по воздуху без разбора, кого бить. Девон внаглую соврал мадам Трюк, что спутал Уилла с бладжером. Конечно, кто бы не спутал почти двухметрового Бирна с металлическим шаром?.. Трибуны ревели — кто от гнева, кто от паники. Команды давно перемешались, и теперь квиддич был больше похож на воздушное противостояние. Метлы гудели, дубинки хлестали по чужим шлемам, в воздухе витали обрывки формы, крики, стоны. — ОСТАНОВИТЕ ИГРУ! — в панике закричал профессор Флитвик, не дожидаясь реакции судьи. Он спрыгнул с кафедры и побежал к краю поля. — Хватит! Я не позволю, чтобы моих студентов выносили с поля на носилках! Это уже не спорт! Берд и Сэллоу неслись на бешеной скорости. Они пытались сбить друг друга с метел, не заботясь, что внизу — ученики, что под ними — вероятность увечья, а над ними — небо. Исаак в отчаянии бросил метлу вниз, пытаясь уйти в пике, вырваться. Но не успел. Удар пришёл с правой стороны. Загонщик Слизерина, размахнувшись, врезал дубинкой под рёбра. В воздухе раздался хруст. Рёбра. Без сомнений. Берд закрутился, как тряпичная кукла, и рухнул. Беззвучно, медленно, но с каждым метром всё страшнее. Он врезался в землю, как разбившийся манекен — неестественно выгнутыми конечностями, словно шарнирного кукла, у которой отломались суставы. — Я не буду смотреть! — закричала Марисса, вцепившись в скамейку. — НЕТ! НЕЕЕТ! — она закрыла глаза, но кровь на снегу уже впечатывалась в её память. — ВСЕ РАСХОДИТЕСЬ! МАТЧ ЗАКОНЧЕН! — голос Дамблдора пронёсся над стадионом, словно гром. Учителя кинулись на поле, сбивая мантии, не разбирая в толпе, кого спасать первым. На задних рядах раздавались стоны. Кто-то падал в обморок. Один из младших мальчиков, наблюдая, как тело капитана собирают по кускам, не выдержал — вырвал на сапоги соседа, в то время как старшие ученики пытались закрыть ему лицо своими мантиями. — Я не пойду к мадам Помфри, не пойду... — бормотала Пасс, но голос её уже дрожал. Её трясло, будто от холода. — Иди сама, Ив... я не выдержу... Эвелин молча положила руку ей на плечо. Впервые за долгое время — без слов, без борьбы. Потому что больше не было слов. Кажется, проклятие неудач спустилось с воздуха на землю. И они все стали его частью. — …помимо прочего, мне пришлось срастить два сломанных ребра, обе ноги, левую руку и вправить вывих плеча… Щеку буквально разодрало, глаз заплыл... хорошо хоть уши уцелели. Бедный мальчик, — голос мадам Помфри звучал сдержанно, но гнев едва не прорывался сквозь привычную заботливость. Исаак слышал её, будто сквозь вату, где-то в глубине сознания, словно отголоски сна. Медсестра могла бы продолжить перечень повреждений — там был ещё целый список, — но, пожалев студентов, столпившихся у его кровати, решила не устраивать хоррор-лекцию. Он чувствовал её — тёплые, уверенные руки касались лба, поправляли подушку, прикрывали одеялом. Это была точно она, мадам Помфри. Остальные же — те, кто шумно дышал где-то над ним, перешептывался и нервно переминался с ноги на ногу, — были будто за пеленой. Лица расплывались, голоса не обретали имён. — Я же говорил, матч нужно было остановить! Его можно было переиграть, но кто же станет слушать декана... — прозвучал раздражённый голос. — И где в этот момент была мисс Гилмор? Почему на поле оказался мистер Бирн? Мистер Бирн, вы можете объяснить? — Я... я... — Уилл растерянно пытался что-то сказать. — Мы знаем, кто вы, мистер Бирн, — отрезал тот же голос. — Я требую объяснений. Почему это именно вы вышли ловцом вместо мисс Гилмор? Почему это она во время игры сидела на трибуне, как болельщик? — А Сэллоу?! — срывающимся голосом выкрикнула Пасс. — Его накажут?! Хоть баллы снимут? Хоть кто-то что-то с ним сделает?! — Мисс Пасс, не надо мне рыдать в ухо, — раздалось сухо. Кровать под кем-то чуть просела, передав Исааку дрожь — от напряжения или злости, он не понял. Дверь с грохотом распахнулась, и все вздрогнули. В палату стремительно вошли Эвелин и Лу, оба взъерошенные, с помятыми лицами, будто вытащенные из сна посреди кошмара. Глаза опухшие, волосы торчали в разные стороны — и ни капли извинений за вторжение. С глухим скрипом Эвелин плюхнулась на ближайший стул. Её ноздри раздувались, а взгляд, острый как лезвие, впился в Флитвика, стоящего ближе всех. — Профессор Слизнорт оправдал его, — сказала она с горькой усмешкой, уткнувшись лбом в ладони. — Оправдал. Исаак — на грани жизни и смерти, а этот слизеринский слизняк скачет от радости в подземелье! — голос её звенел от злости, и откуда-то из-за ширмы высунулось лицо второкурсника с язвами на лбу — даже он не смог устоять перед драмой. — Мисс Гилмор, прошу вас, без оскорблений и пониже голос, — попытался вмешаться в злостный монолог студентки Флитвик. — Здесь, в лечебном крыле, подобный тон... — Как же здесь не ругаться?! — взорвалась Эвелин, и комната будто стала тесной от её ярости. — Это абсурд, профессор! Абсолютная несправедливость! Я играю за команду четвёртый год, я повидала многое — травмы, удары, нечестную игру... Но то, что было на поле — это уже не спорт. Это преступление. Вы не можете просто... оставить это так. Слизерин не должен выйти из этой истории с парой снятых баллов, будто это просто опоздание на урок! Флитвик слушал её внимательно, будто фильтруя каждое слово. Он кивал, сузив глаза, а потом, словно не найдя подходящего ответа, повернулся и направился к выходу, пробормотав: — Не волнуйтесь. Все проблемы решаемы. — Конечно, решаемы, — буркнула Эвелин. Она опустилась на колени перед Мариссой, помогая той вытереть слёзы. Марисса всхлипывала без остановки, жалобно бормоча неразборчивые слова. Лицо её опухло, щеки распухли, словно после укусов пчёл — глаза еле виднелись из-за припухлости, а из одной ноздри предательски свисала зелёная сопля. Теперь она больше походила не на грациозную студентку, а на гоблина, впавшего в истерику. Но Эвелин это было всё равно. Каждый имел право быть гоблином, когда рядом твой друг валяется в постели, весь в бинтах и зельях. — Всё решаемо, когда ты валяешься без сознания из-за идиота на метле, — прошептала она сквозь зубы, снова бросив взгляд на неподвижного Исаака. — Если вы, юная леди, не перестанете вести себя таким образом, — мадам Помфри появилась с подносом, уставленным пузырьками всех форм и размеров: от крошечных, как для варенья, до банок, больше которых только тыквы. — Я вынуждена буду попросить вас выйти. Ив прикусила язык и сглотнула раздражение. Слова застряли в горле, острыми осколками гнева, но она заставила себя промолчать. Пальцы крепко вцепились в деревянные ручки подноса, словно это могла быть её якорем в реальности. Ругаться больше не хотелось. Вместо этого она начала машинально постукивать по древесине — ритмично, осторожно, как будто могла отбить себе успокоительную мелодию. Мадам Помфри наклонилась над Исааком. Одной рукой она поддерживала его голову, другой — медленно, с сосредоточенной аккуратностью, вливала в него густую, липкую, почти чёрную жидкость из пузатого флакона. Снадобье шло тяжело, капля за каплей, будто сопротивлялось. В палате повисла плотная тишина. Лишь чуть слышно хлюпало зелье в горле пациента, да кто-то из присутствующих тихо сглотнул. И тут же — почти одновременно — по помещению разнёсся крепкий, затхлый запах, похожий на смесь жжёной резины, плесени и чеснока. — Ну и вонючее же варево, — едва слышно прошептал Кристофер, зажимая нос рукавом. Гилберт тут же метнул на него неодобрительный взгляд, покосившись на мадам Помфри. Та, к счастью, словно не расслышала, продолжала сосредоточенно вливать зелье. — Вонючее, — неожиданно согласилась целительница, передёрнув плечами и поправляя чепчик, который почти полностью съехал на лоб. — Зато действенное. Если печень не откажет — уже через несколько минут ваш друг должен очнуться. А пока ему нужен покой... и тишина, которую вы, между прочим, сейчас нарушаете. Последние слова прозвучали с нажимом, и даже Марисса, всхлипывающая до этого не переставая, зажала себе рот платком, словно по команде. Комната притихла, и в воздухе повисло натянутое ожидание. Никто больше не осмеливался заговорить. Все только слушали. Скрип стула, когда Лу осторожно переместил ногу, прозвучал как гром. Где-то в углу едва слышно капала вода из неплотного краника. Марисса всхлипывала реже, уткнувшись в ткань платка до самого подбородка. Щёки у неё горели — не от стыда, а от постоянных слёз. Она выглядела так, будто ей кто-то навечно заблокировал способность дышать спокойно. Исаак всё ещё лежал без движения. Он был похож на восковую фигуру — бледный, с застывшим, напряжённым лицом. Вена на лбу пульсировала, будто из последних сил удерживая его на границе сна и сознания. Казалось, он вот-вот зашевелится, вдохнёт — и тогда все вздохнут с облегчением. Но время тянулось, а он по-прежнему не подавал признаков жизни. Прошло десять, может, пятнадцать минут. Мадам Помфри, тяжело вздохнув, выпрямилась и взяла у Ив поднос, на котором остались пустые флаконы, клочки бинтов и грязная салфетка. — Все, хватит. Он должен отдохнуть. Прошу всех покинуть палату, — твёрдо сказала она, не терпящим возражений тоном. — Вы же… вы сообщите, когда он очнётся? — спросил Уилл. Его голос прозвучал неожиданно ясно, несмотря на то, как синюшно выглядел он сам. Даже говорить ему, казалось, было больно. Нос его был страшным: распухший, кривой, запекшийся кровью. Помфри пыталась уговорить его позволить исправить это заклинанием, но тот отказался — боялся боли больше, чем собственной уродливости. Бок тоже ныл, несмотря на три слоя мазей, втертых по всем магическим рекомендациям. Но он держался. Не из храбрости — скорее из упёртой решимости не ныть, хотя именно на это и тянуло. Мадам Помфри кивнула сдержанно: — Конечно. Я лично дам вам знать. Команда молча вышла из палаты, каждый — в своих мыслях, в своей тревоге. Дверь за ними мягко захлопнулась, как занавес в конце акта. На мгновение все замерли в коридоре, переглядываясь. — Подождите… — Доркас остановилась, осматривая лица друзей. — А где Софи? Все оглянулись. Действительно, её не было. Ещё полчаса назад она шла с ними — точно шла, Доркас бы не ошиблась. Она даже помнила, как Софи поправляла за ней капюшон, когда они входили в лечебное крыло. — Она что, осталась внутри? — нахмурился Гилберт, уже было разворачиваясь к двери. — Или ушла раньше? — предположил Лу, озираясь по сторонам. — Не думаю, — пробормотала Ив, задумчиво всматриваясь в конец коридора, где алое пламя факела отбрасывало длинные тени. — Она что-то замышляет. Я знаю это. Все молча переглянулись. Тревога внутри начала набирать новый оборот.***
Понедельник выдался на редкость паршивым. Слизеринцы хихикали — не громко, но язвительно, едко, с тем самым скользким выражением на лице, которое говорит: мы победили, и нам за это ничего не было. Их перекошенные от удовольствия физиономии мелькали всюду: в коридорах, на лестницах, даже за соседними столами в Большом зале. — Осторожно, когтевранцы! Не расправьте крылья — вдруг снова оторвёт! — слышалось откуда-то сзади, и каждый раз кто-то фальшиво смеялся, сопровождая «шутку» довольным улюлюканьем. Кто был смелее — обзывался, бросал что-то язвительное в ответ, но чаще всего когтевранцы лишь стискивали зубы и шли дальше, не обращая внимания. Время покажет, кто был прав, — говорили они себе, хотя внутри всё кипело. В классе по нумерологии было чуть тише, но ненадолго. На задней парте кто-то шепнул слишком громко: — Эти орлы скоро будут учиться летать по больничке, как их Берд. Марисса вздрогнула. Эвелин, бросившая сумку под стол так, что она глухо стукнулась об ножку, отрезала сквозь зубы: — Спасибо Мерлину, что эти гады здесь не водятся. — Вообще-то, у нас сегодня сдвоенное с ними, — напомнила Марисса, озабоченно перебирая тетради. — Я про команду гадов ползущих, — уточнила Эвелин, раздражённо хлопнув себя по лбу, как будто прогнала навязчивую муху. — Не всех же слизеринцев сразу… Запах чая окутал её внезапно, обжёг ноздри. Она чихнула в полсилы, потом второй раз — громко, резко. Марисса с лёгким прищуром вдохнула и сказала: — Пахнет благовониями... восточными. И лимонами. Сладкими, сахарными. М-мм, вкус детства. На подоконнике, среди замшелых амулетов и склянок, действительно тлела палочка ладана, а на профессорском столе лежала тарелка с янтарными дольками лимона, обсыпанными крупными кристаллами сахара. Но щекотка в носу не была приятной. Словно пыльная перчатка чертила внутри. Из воздуха, как обычно без предупреждения, возникла профессор Пифия. Её появление каждый раз выглядело так, будто она шагнула из камина — медленно, обволакивающе, с запахом угля и пряных духов. В этот раз её ожерелье было особенно пугающим: острые, настоящие зубы — человеческие? животные? — натянутые на толстую нить. Такой же «браслет» украшал запястье. Она протянула носовой платок — тонкий, с вышивкой, слегка помятый. Эвелин инстинктивно дёрнулась, но потом вежливо отказалась. Представив, скольким носам этот платок уже послужил, она вытерла чихнувший нос рукавом мантии. Платок исчез, как будто его и не было. — Над вами, мисс Гилмор, скопилась чёрная энергетика, — прошептала Пифия, склонившись, как будто делилась сокровенным. — Она высасывает вашу жизненную силу. Голос её был шершавым, как наждачная бумага. Черные глаза — два засохших чернослива — уставились немигающе. Так смотрит кошка, когда оценивает, можно ли съесть добычу целиком. — Тёмная… энергетика? — переспросила Марисса, глаза расширились. Она уже мысленно представляла себе заклятие, карму и темный вихрь над головой подруги. — Да, слабенькая, явно наслал дилетант, но это даже хуже. Такие — нестабильны, — профессор уже кружила вокруг Эвелин, как чайка над гнездом. Её руки вдруг оказались в волосах девушки — тонкие пальцы, длинные ногти, будто гнутые ветки, вцепились в корни. Поначалу это казалось лёгким массажем, даже успокаивающим. Но потом… волосы словно закрутились. Взъерошились. Свалялись. Будто ведьма варила из них зелье прямо на голове. — Очень плохо! – воскликнула Пифия. – Мисс Гилмор, кому же вы перешли дорогу? — Никому, — выдохнула та, стараясь не морщиться. — У меня нет врагов… я вообще со всеми вежлива. Разве по мне не видно? — Очаг зла прямо здесь, под кожей. Как корни дерева уходят в землю, так и это... воронка тьмы травит вас изнутри… Зазвенел звонок. Спасительный, звенящий, как вода после пожара. Класс ожил. Шевельнулись стулья, зашуршали тетради. Пифия отняла руки и вытерла их о многослойную юбку, как будто после работы в саду. — Сегодня, дети мои, мы изучим Хиромантию! — её голос звучал обнадеживающе, но по-прежнему диковато. — Главные помощники — ваши руки. Ну-ка… кто хочет первым? Она нарочно избегала ближайшего к ней столика, где сидели Эвелин и Марисса. Пошла вглубь класса, к Моно, который, подумав, что его не видят, доедал булочку, аккуратно подложив под неё раскрытый учебник. Профессор потянулась к нему. Он, не зная, что делать, протянул руку — жирную, блестящую от масла, с сахарной пудрой под ногтями. — Что ж, мистер Аарон… — протянула Пифия, едва касаясь его ладони. — Вы — человек удивительной судьбы. Булочка моментально застряла у него в горле. — П-почему? — Линия Жизни — посмотрите-ка… симбиоз остальных. Удивительно. Так редко нынче встречается. Вам стоит гордиться собой. Моно смущённо икнул. Пудра посыпалась на учебник. Тем временем Эвелин съёжилась на стуле, прикрывая лицо учебником. Шик-шик… шик-шик… — профессор снова зашаркала по полу. Как старый комод, тащимый по чердаку. От этого звука хотелось сбежать, залезть под парту и заткнуть уши. Рядом Марисса, наоборот, оживилась. Она увлечённо смотрела на свою руку, разглядывая каждую линию, шепча что-то про «ветвление Судьбы» и «разрывы Сердца». Эвелин фыркнула. Вот уж точно — Понедельник. - Что-нибудь видишь? – поинтересовалась Ив у подруги. Поднимать голову, чтобы разок взглянуть на перекошенное от новых знаний лицо Мариссы, не хотелось. - Ничего не понятно, твоя темная энергетика мешает мне видеть, — пошутила она, но не услышав в ответ одобрительного смешка, замолчала. – На самом деле, ничего не понятно. Откуда одна линия, куда идет вторая, где соединяется с третьей? Дай-ка свою руку. Гилмор послушно протянула раскрытую ладонь. Пальцы Мариссы аккуратно, чуть с нажимом, щекотали вспотевшую кожу, строя невидимый маршрут по ней. Зашуршал страницами учебник, и подруга втянула носом пропитанный пылью и заваренным чаем воздух. - Если верить учебнику, это, конечно, субъективно, но у тебя очень короткая линия жизни. Она обрывается прямо посередине. Странно... Эвелин резко выпрямилась, словно кто-то больно ударил палкой ее по спине, и мотнула головой, в которую набилась одна ерунда. Отдернув ладонь и уткнувшись в нее носом, скосив суженные в подозрении глаза, фыркнула. Это был очень выразительный звук. Демонстративный. - Бред полнейший. Ты в это правда веришь? Как линия может определить продолжительность моей жизни? В своих планах я доживу до ста тридцати! Не успела Марисса открыть рот, как прозвенел спасательный звонок, и ее ответ утонул в поднявшемся гуле. Наконец-то прорицание закончилось!***
Эвелин стояла у раковины, уткнувшись в своё отражение. Она водила руками по лицу, словно пыталась стереть с него не просто усталость — всю себя. Воду лила с отчаянием, словно надеялась, что если станет холоднее, если губы онемеют, если пальцы затекут — исчезнет зуд, выжженный под кожей, тошнотворный, ползущий, как стая насекомых, спрятавшихся под ребрами. Но зуд не проходил. Он разгорался. Рядом, полусидя на мраморном краю раковины, молчала Марисса. Её обычно живая фигура казалась выцветшей, контуры — размытыми, как у призрака. Она глядела не на Эвелин, а на собственные ладони. За дверью весело гомонили соседки. Кто-то хохотал: — Представляете, пуффендуйцы так прилипли к лавкам, что у одного брюки остались на скамейке! Прямо перед профессором Флитвиком! Марисса усмехнулась, не отрывая взгляда от своих рук. — Им хотя бы весело, — тихо сказала Марисса, ни к кому не обращаясь. Голос её был выжат, плосок, как звук камня, брошенного в глухой колодец. Эвелин промолчала. Пальцы перестали тереть кожу. Она только стояла, дыша всё чаще, и вдруг резким движением расстегнула рубашку. Галстук соскользнул с шеи, как змея, медальон ударился о фарфор крана и качнулся на цепочке. — Фу… — пробормотала она, сморщив нос. — Он воняет, как старый гоблин... Марисса кивнула, всё ещё усмехаясь. - Кому-то просто стоит почаще принимать ванные. — О, точно, — поддержала Ив, устало усмехаясь. — Моя темная энергетика, которую рассмотрела Пифия, просто грязь в волосах! Марисса чуть оживилась, покосилась на подругу. — Ты из-за неё такая мрачная, да? — Нет, — Эвелин похлопала себя по щекам. — Просто… чувствую себя, будто из меня медленно тянут что-то. Как будто я стала… пустой. Хочется отмыться от этого... Наступила короткая пауза. Шум за дверью стал отдалённым, как будто происходил в другом мире. — Если честно, — тихо сказала Марисса, — у нас обоих как будто полоса невезения. Эвелин вдруг замерла. Она стояла спиной к зеркалу, смотрела вниз… а потом, медленно подняв голову, глянула в отражение. На секунду ей показалось, что лицо на неё смотрит не её. Бледное, уставшее, с чужими, ввалившимися глазами и грязным медальоном, качающимся на шее. Она не сразу поняла, что именно её насторожило. Но потом — увидела. Вдоль ключиц, прямо из-под цепочки, вверх к шее тянулись тёмные полосы. Тонкие, как трещины, словно кто-то нарисовал их пальцами, вымазанными в грязи. Она вздрогнула. — Что за… — пальцы нервно расстегнули рубашку дальше. Ткань слиплась от влаги, но она отдёрнула её — и застыла. Под грудью, от самого медальона, чёрные линии продолжали расти, расходясь по коже, как корни. Они были живыми. Медленно двигались, пульсировали. Словно что-то ползло внутри. — Пасс… — Эвелин сдавленно выдохнула. — Посмотри. Марисса подошла, сначала с ленивым интересом, потом — с замиранием. Лицо её стало бледным, губы приоткрылись. — Эвелин… Это что? Это... — Оно появилось сейчас. Прямо сейчас. — Гилмор схватила мыло, яростно начала тереть кожу, но чёрные полосы не исчезали. Только кожа вокруг покраснела, словно реагируя с болью на её панику. — Это из медальона, да? У тебя же он всегда на шее… — Где твой? — резко спросила Эвелин. Марисса на секунду замешкалась, потом показала на карман мантии. Она медленно, словно боялась самого жеста, начала снимать верх. И всё стало ясно. На её боку — такие же чёрные ответвления, жирные, как чернила, сползавшие с подола одежды. — Мы… прокляты? — голос Мариссы дрожал. — Мы же не умрём от этого? Это не смертельно? Скажи, что это не… — Тсс. — Эвелин приложила палец к губам. — Не паникуй. Просто… Она сорвала с себя медальон. Замочек оставил царапину на шее. Украшение было липким, будто покрыто слизью, и пахло теперь уже не просто гнилью — смертью. Настоящей, затхлой, холодной. — "От чистого сердца", да? — прошипела она. — Горгулья! Порывшись в мантии, нашла палочку. — Отойди. Может тряхнуть. — Ты уверена, что… — Отойди. Бомбарда! Заклинание было оглушающим. Сразу за ним — рев воды. Ледяной поток ударил в них обеих, сбив с ног. Зеркала треснули и лопнули. Стены завыли, потолок затрещал, осыпаясь чёрной пылью. Всё пространство ванной стало чужим, как будто само здание вздрогнуло. И только один предмет остался невредим. Медальон. Замочек треснул, крышка раскрылась — внутри лежал засохший лист базилика. Эвелин дотронулась — он рассыпался в пыль. А в зеркальных осколках они увидели себя. Не как обычно. А как чужих. Искажённых. Перепуганных. Замерших.
