Шалость не удалась, или Ещё одни Мародёры

***

      Пламя камина взметнулось зелёным столбом, обжигая глаза и кожу, но Эвелин шагнула в него с решимостью: более она не хотела находиться в старом поместье Гилморов. Пусть это будет побег, как скажут Фредерика и Фредерик каким-нибудь госятм на званном ужине. Пусть! Для Эвелин — уж точно не побег, а глоток свежего воздуха. Такой сладкий и манящий.        Вздох — щелчок в ушах, вкус золы на языке, запах старого дерева, сырости и… памяти. Когда вихрь переноса стих, перед ней раскрылась тёмная каминная. Воздух был тяжёлым, будто не проветриваемым годами. Дом встретил её не звуками — глухой, гулкой тишиной. Стены, кажется, затаились. Всё было знакомо до боли: скрип определённой доски под ногой, резьба на поручне лестницы, облупившаяся штукатурка в углу у часов. Но что-то изменилось. И не только в доме.       Эвелин стояла в каминной, на том самом ковре, где когда-то играла с братом в шахматы, откидываясь на локти и щёлкая карамельные леденцы. Всё вокруг будто потускнело: тяжёлые гардины обвисли, потрескавшиеся рамки с семейными фото были покрыты пылью. Пространство словно застыло, как музей боли и времени, в котором больше никто не жил по-настоящему.       — Кто здесь? — послышался голос из глубины коридора.       Хрипловатый, уставший, слабо дрожащий. И такой родной.       — Эвелин?       Мать. Стоящая в дверях, словно сама часть дома — такая же поблёкшая, хрупкая, обернутая во что-то старое, невидимое. Миссис Гилмор была в той самой потёртой мантии, которую носила зимой, ещё когда отец был жив. Волосы — редкие, тонкие, собранные в спешке. Лицо уставшее, бледное, словно вымытое дождями, глаза — затуманенные. Она будто существовала, а не жила. Как будто целыми днями бродила по дому, механически следя за рутиной, без цели, без смысла.       — Я вернулась, — выдохнула Эвелин. — И уже навсегда…        Ком в горле сдавил её голос, сделав его чужим.       Мать бросилась к ней, неожиданно быстро. Обняла так крепко, будто боялась, что дочка снова рассыплется в дым. Её пальцы вцепились в спину Эвелин, ногти дрожали сквозь ткань мантии. Серебристые пряди её волос спутались с вьющимися золотистыми волосами Эвелин, как нити двух судеб, которые снова нашлись, но уже не сплетаются так, как раньше.       Они молчали. Слёзы текли тихо, без всхлипов, без театра. Просто как из ран.       — Я думала, ты больше не вернёшься… Я так боялась, — шептала мать, гладя дочь по щекам. — Ты совсем другая…как исхудала, стала старше… Ты останешься теперь?       Эвелин смотрела в её глаза и не знала, что ответить. Нет, она не могла остаться. Здесь — время ломало. Но говорить это вслух было всё равно, что снова уйти.       — Поместье Гилморов — это теперь закрытая дверь для меня. Я… не хочу больше быть их продолжением, — тихо проговорила она.       Мать опустилась рядом, взяла её за руку, будто и сама нуждалась в поддержке.       — Но ты узнала… всё. Я чувствую это… Ты же знаешь теперь, что с ними. Что это не просто дурная кровь, — её взгляд упал на запястье дочери, и она резко отдёрнула руку, увидев ту самую метку. — Нет… нет… это снова… они… они забрали у меня и тебя?       Эвелин медленно кивнула. Губы сжались, словно она боролась сама с собой. Всё, что хотелось сказать, разом встало в горле — и правда, и боль, и страх, и бессильная ярость.       — Теперь это… — младшая слегка задрала рукав, оголяя еле просвечивающую метку. — со мной…       Мать разомкнула губы, всхлипнула, но вместо плача начала кричать — яростно, с надрывом:       — Проклятые… Поганая, гнилая родня! Им не было мало! Они… они сожгли твоего отца, затравили моего мальчика, теперь захотели и тебя?! — она вскочила, схватилась за край камина. — Я прокляну их! Всех до последнего! Их кровь — пепел, их души — в трясине! Они не заслужили ни мира, ни рода, ни продолжения!       Пламя в камине ярко вспыхнуло, озаряя комнату зелёным светом. Стёкла задрожали, занавеси задёргались от магического вихря, вихрь пыли поднялся в воздухе. Мать плакала и кричала, словно проклинала не только Гилморов, но и саму магию, саму судьбу. Эвелин закрыла глаза.       — Мама… — прошептала она. — Я не знаю, что мне делать. Говорить тебе или нет… Я боялась. Боялась, что сломаю тебя.       Миссис Гилмор, дрожа, опустилась на колени у кресла, обняв дочь за талию.       — Ты уже всё рассказала, милая… Я сломалась не сейчас. Я сломалась давно. Просто пряталась за дом, за память, за брата твоего, за тебя. Но ты — моя девочка. Ты — моя последняя свеча. И если ты погаснешь… я не знаю, зачем мне быть. Они все хотят отобрать у меня…до последний капельки. Все только потому, что твой отец выбрал не их кандидатку, а свою любовь…       Эвелин склонилась к ней, поглаживая сухие, дрожащие плечи. И в какой-то момент впервые поняла — её страхи не отпустят. Но и держаться за них больше не получится. Миссис Гилмор, всё ещё прижавшись к дочери, затихла. Дыхание её стало прерывистым, будто каждое слово теперь нужно было выцарапывать из глубины лет, которые она старалась забыть. Её пальцы медленно соскользнули с локтя Эвелин и легли на собственное колено — тонкие, костлявые, с побелевшими костяшками.       — Он бы тебя защитил, — сказала она, неожиданно тихо, почти ласково, — твой отец. Он бы не позволил этому случиться. Он бы всех нас защитил…и не знали бы мы, что такое грусть и несчастье.       Эвелин вскинула на неё взгляд. Этот голос, этот тон — слишком живой, слишком свежий для женщины, которая только что обрушивала проклятия на целую фамилию. В нём была нежность — горькая, упрятанная в памяти.       — Сколько бы времени не прошло, я всё равно вижу, как ты на него похожа. Даже не внешне — внутри. В тебе есть его упрямство. Его способность молчать, даже когда внутри всё рушится.       Она потерла лицо ладонью, утирая невидимую пыль — или, может, слёзы.       — Когда мы только поженились, он смеялся каждый вечер. Говорил, что построит нам дом, где не будет ни одного портрета с каменными лицами предков. Он не хотел быть одним из них. Он пытался бороться. Не сразу… сначала ему тоже пели в уши эти семейные байки про силу, про долг, про кровь. Но потом — когда начались сны, голоса, когда на него начали давить старшие… Он понял. И тогда испугался.       Эвелин слушала, боясь дышать. Она никогда не слышала об отце больше, чем скупые фразы вроде: «Он был занятой человек», «Он ушёл рано», «Он хотел лучшего для нас».       — Он не был слабым, Эвелин, — сказала мать, поглаживая дочкин локоть. — Но он не выдержал. Не из-за проклятия. Из-за страха, что не сможет нас спасти. Он думал, если уйдёт, если откажется, если отступит — то вас не тронут. Тебя. Брата. Но эта… семейка… они всегда возвращаются за своими. Как долг, который всё равно требуют назад.       Эвелин почувствовала, как сжимается горло. Горько было не то, что отец ушёл, а то, что даже он — самый сильный, как её учили думать — тоже не справился.       — Мама… — хрипло сказала она. — Ты ведь знала. Что всё это повторится?       — Знала, — кивнула женщина. — Но всё равно надеялась. Что ты родишься — и проклятие уйдёт. Что ты вырастешь, поступишь в Хогвартс, будешь умницей, и у тебя будет нормальная жизнь. Я пряталась за эту иллюзию. Как за щитом…       Эвелин провела ладонью по лицу, зарылась пальцами в волосы. Она чувствовала себя пустой. И одновременно — переполненной.       — Он… он любил тебя? — спросила она вдруг. Голос был осторожным, будто она задавала вопрос самой себе.       Миссис Гилмор улыбнулась. Горько, но по-настоящему.       — Он меня обожал. А больше всего на свете он любил тебя. Ты была для него искуплением. Он никогда не говорил это вслух, но я знала. Каждый раз, когда ты смеялась — он будто становился легче. А потом, когда с ним стало совсем плохо… он почти не смотрел тебе в глаза. Стыдился. Что не сможет тебя защитить. Что уйдёт раньше, чем ты поймёшь, кто он.       Она отвернулась, глядя в высокое окно. За стеклом закат выжигал небо — кроваво-оранжевое, как на старинных картинах. В доме снова стало тихо.       — Я не хочу, чтобы ты умерла, как он, — прошептала она. — Не хочу, чтобы ты исчезла, как мой мальчик. Ты должна вырваться. Пусть даже — ценой этого рода. Пусть даже — ценой всего.       Эвелин чувствовала, как в груди тяжело стучит сердце. Она не знала, что делать. Но, может быть, теперь хотя бы знала — ради кого она будет бороться.       — Тогда скажи мне, — произнесла она тихо. — Скажи всё. Всё, что ты знаешь о проклятии.       Миссис Гилмор взглянула на неё с едва заметной тенью страха. Но кивнула. Она встала медленно, с усилием, как будто годы легли на неё за эти несколько минут вдвойне, и направилась к потайному шкафчику в углу.       — Хорошо, Эвелин. Ты хочешь правду? Приготовься. Потому что в ней нет спасения. Но, возможно, есть выход.       Миссис Гилмор отворила дверцу старого, почти невидимого шкафа, встроенного в панельную обшивку стены. Петли заскрипели, будто не раскрывались годами, и из темноты донесся сухой запах пергамента, старой магии и чего-то — мрачного. Она достала аккуратно завёрнутый в потускневший синий шелк свёрток и положила его на стол перед Эвелин.       Ткань была вытерта в местах, где пальцы касались её чаще всего. Иви заметила: это хранилось не как реликвия, а как яд, который боишься выкинуть — потому что знаешь, что он когда-нибудь понадобится.       — Это всё, что у меня есть, — произнесла женщина. — Твоему отцу его передал старик Фредерик. Якобы, чтобы подготовить. Чтобы «понять и принять». Но он сжёг половину, не выдержал. Я успела вырвать оставшееся. Тогда ещё не осознавала, что спасаю не его, а тебя.       Она осторожно развернула свёрток. Внутри оказалась пара обветшавших писем, чётко и жёстко написанных рукой, в которой не было тепла. Печати были полурастаявшими, но всё ещё различимыми — герб рода Гилморов: орёл в когтях которого сжата змея. Символ контроля. Или проклятия.       Эвелин дотронулась до одного письма, почувствовав, как пальцы её вздрогнули. Магия, заключённая в строках, была едва ощутимой, но зловещей — как подземное эхо.       Она прочла первое предложение, и сердце у неё провалилось.       «Первенец — носитель. Ритуал повторяется каждое поколение. Магия крови требует жертвы, чтобы удержать силу рода…»       Она отдёрнула руку, как будто обожглась.       — Это… это жертвоприношение? — прошептала она, не веря, что читает.       — Не совсем, — устало ответила мать. — Это… как будто заложенный узел. Ты не рождена для жертвы — ты рождена с жертвой внутри. И, если не разорвать связь, не отрезать от магии рода — он возьмёт тебя. Так же, как взял твоего отца, как начал пожирать брата…       Миссис Гилмор долго молчала. Пламя в камине потрескивало, разбрасывая по стенам блики, будто отзвуки прошлых слов. Она сидела прямо, но лицо её потускнело — будто сама слилась с этим домом, полным забытых голосов и запылённой боли.       — Но я не первенец, — напомнила она глухо. — В этом ритуале всегда нужен первенец. Наследник. Я — вторая.       Миссис Гилмор горько усмехнулась. Почти беззвучно.       — Для Фредерика закон был тем, что он сам себе выдумал. Всегда. Он считал, что кровь важнее порядка рождения. Что «достоинство» проявляется не в хронологии, а в силе, в характере. В… податливости, — последнее слово она произнесла с отвращением. — Он видел, как ты растешь. Тихая. Умная. Сильная. Гордость рода, как он сам говорил. И когда стало ясно, что Эдгар больше не часть этой семьи, — он начал смотреть на тебя. И ждать.       Эвелин сжала ладони. Что-то холодное прошлось вдоль позвоночника — не страх, а осознание.       — И когда он понял, что я… подходящая, — прошептала она, — он наложил метку.       Мать кивнула. Её глаза блестели, но не от слёз — от ярости, которую она больше не могла сдерживать.       — Он давно готовился. Я знаю. Искал момент. Всё должно было быть по правилам — его правилам. Он не стал бы делать этого, пока не был уверен. А потом… ты поехала туда на лето, потом еще на лето… и я почувствовала: что-то изменилось. Сама же тебя подала им на блюдце…       Эвелин встала, будто не могла больше сидеть в этом кресле, как будто под ней закипала старая магия. Она подошла к окну, уставилась в темноту сада, где некогда с братом искала светлячков.       — Я не достойна этого, — сказала она. — Я не хочу быть его наследием. Его сосудом.       — И не будешь, — твёрдо сказала мать. — Ты всё ещё ты. Он не лишил тебя воли. Он связал, да. Но узел можно разрезать. Мы найдём способ, Эвелин. Даже если придётся вскрыть каждую гробницу Гилморов и сжечь до тла все книги, что они оставили.       Эвелин кивнула. Спокойно, но в этом кивке уже не было растерянности. Только решимость — тусклая, но растущая. Она не выбирала эту роль. Но могла выбрать — как её закончить.       Комната на чердаке осталась такой же, как и в её детстве. Запах — старой древесины, сухой магии, затхлой бумаги — обволакивал сразу, будто втягивал внутрь, в застывшее время. Паутина в углах, поблёкшие обои, старая кровать с лоскутным покрывалом, давно пропахшая тоской. Только Эвелин больше не была той пугливой девочкой, которая когда-то пряталась здесь от теней. Теперь она пришла к ним сама.       Ступени под ногами скрипели жалобно, будто дом вздыхал от её возвращения. С каждым шагом сердце колотилось сильнее. Что она надеялась найти здесь? Ответы? Или — хоть чей-то голос, который не лгал?       Портрет висел всё на том же месте — наполовину скрытый гобеленом, который никто так и не снял. Эвелин дрожащими пальцами отдёрнула ткань. И сразу увидела его.       — Папа… — выдохнула она. Почти беззвучно.       Фигура на холсте ожила с ленцой старого привидения. Его лицо — знакомое до боли, искажённое временем и забвением. Волосы, как всегда, небрежно спадающие на лоб.       Улыбка едва тронула губы, прежде чем соскользнуть в тень.       — Лини… — прошелестел он, будто ветром сквозь щель. — Моё солнце в туманную погоду. Как же ты выросла… Красавица.       Его голос был хриплым, будто потрёпанным вечностью. Но в нём было то самое тепло, которого ей так не хватало все эти годы. Она зажмурилась — от этого звука, от слов, от того, что они не были просто воображением.       — Я… — она сглотнула. — Я не знала, жива ли хоть часть тебя. Я боялась подняться сюда. Думала, ты исчез. Думала, не простишь.       — Я не ушёл, — тихо сказал он. — Я остался ради тебя.       Эвелин вздрогнула. Злость, зажатая в груди, вырвалась как сноп искр.       — Ради меня? — её голос дрогнул, стал громче. — Ты остался — и ничего не сделал! Ты видел, как всё рушится. Как брат исчез, как мама затихла, как я ломаюсь. Видел, как дед… он сам метку наложил! Сам выбрал меня! Я не первенец, я не должна была… Это было не моё! А ты… ты знал?       Он молчал. Лицо его будто осело. Боль — не театральная, не яркая, а старая, съедающая изнутри, всплыла в глазах.       — Он ждал, — вымолвил отец. — Долго. Искал, кто будет подходящим. И решил, что ты — та самая. Он… считал, что только ты выдержишь. Он сошёл с ума, Лини. Давным-давно. Он говорил, что род — это река, которую нельзя остановить, только перенаправить. А ты — якорь, по его словам. Я пытался… я умолял.       — Почему ты не остановил его? Почему ты не спас меня?       — Потому что я был уже тенью, когда понял, — прошептал он. — Я остался в портрете, не в жизни. Мои слова стали пеплом, мои поступки — запоздалыми мыслями. Прости меня.       Эвелин сжала руками виски.       — Я носитель. Я чувствую, как он внутри меня дышит. Эдгар… сбежал, потому что не смог. А я? Если тоже сломаюсь? Если стану одной из них?       — Нет, — ответил он твёрдо. — Ты уже не как они. Потому что ты пришла. Потому что хочешь понять. Потому что боишься — и всё равно идёшь вперёд. Это и есть твоя сила.       Сзади послышался сдавленный всхлип. Маленькая фигурка домовика Коки пряталась за дверью, сжимая угол грязного передника.       — Простите… Кока не хотела мешать… Просто Кока рада, что молодая госпожа снова говорит с господином… Кока всё разогреет, всё тёпленькое… как в детстве…       Эвелин не ответила. Только подошла ближе. Приложила ладонь к холодной раме портрета — и закрыла глаза.       — Я останусь. Пока не пойму, как избавиться от этой метки. Пока не узнаю, что стало с Эдгаром. Пока не верну себе себя. Если я начну забывать, кто я — ты мне напомнишь. Хорошо?       — Я напомню, — прошептал он. — Каждый раз. Пока хоть капля меня будет жить в этом доме. Пока хоть тень моей любви дышит в этих стенах.       Эвелин кивнула. За этим кивком — стояли годы молчания, одиночества, и наконец — голос. Семья, какая бы изломанная она ни была. И, может быть, начало конца этого проклятого круга.       Пауза повисла в комнате, словно сама тишина пыталась осмыслить то, что произошло. Лини стояла, всё ещё касаясь рамы портрета, будто та могла передать ей хоть крупицу тепла — не холста, а живого прикосновения. Она не отпускала, потому что не могла. Потому что если уберёт руку — всё исчезнет, рассыплется в пыль, как это бывало раньше. Но не в этот раз.       Отец молчал. Его взгляд был полон чего-то нового — осознания, что его дочь больше не ребёнок. Что она стоит перед ним не как отражение прошлого, а как узел судьбы. Последняя возможность что-то исправить.       — Ты ведь тоже знал, — заговорила она тихо. — О ритуале. О метке. Знал, что она накладывается на первенца, но только если он достоин. Только если в нём достаточно… магии, тьмы, силы. Только тогда род просыпается и делает свой выбор. Я… я никогда не должна была ею стать.       Отец кивнул. Без оправданий.       — Да. Ты не была предназначена. Но отец… он был одержим. Он верил, что наш род может обрести прежнюю силу — если метку получит не просто первенец, а подходящий. Он чувствовал в тебе потенциал. Бездонную магию. Тонкий сплав света и тьмы. Эдгар был мягче. Слишком похож на меня.       — А я? — голос Эвелин стал резче. — Я не была похожа ни на кого, вот и решила семья: раз непохожая — значит, можно лепить, как захочется?       — Ты была слишком сильной, — просто сказал он. — А значит — опасной. Для рода, для него. Но и незаменимой. Он боялся тебя… и потому выбрал тебя. Вот так глупо и страшно работает их логика.       Эвелин тяжело вздохнула. Непонимание — цепкое, липкое — всё ещё ползло по ней, как роса по коже.       — Мама прокляла бы весь род, если бы могла. Она чуть не прокляла тебя.       — Пусть проклинает, — отец взглянул на неё мягко. — Я не боюсь. Потому что ты вернулась. Потому что ты всё ещё здесь. Не среди них, не в их храме древней лжи, а здесь — в доме, где ты была любима.       Тишина снова растеклась по комнате. Только где-то в углу поскрипывали доски — от времени, от ветра, от магии, которой здесь было слишком много и слишком мало одновременно.       — Ты останешься? — вдруг спросил он. — Хотя бы ненадолго?       Эвелин взглянула на окно. За ним разливался вечер. Тот самый, как в её детстве — янтарный, затонувший, словно свет в бутылке.       — Да. Останусь. Надо навести порядок. И внутри тоже.       Она повернулась к двери, но в последний момент вновь посмотрела на портрет:       — Папа… ты ведь не исчезнешь?       — Пока ты помнишь — я останусь.       Эвелин кивнула. Больше ничего не сказала. И ушла — по скрипящим ступеням вниз, туда, где ждал дом, наполненный тенью, воспоминаниями… и шансом, что ещё не всё потеряно.

***

      Первый месяц на посту старосты оказался для Эвелин настоящим кошмаром! Не потому что было трудно — трудности она умела перебарывать. А потому что теперь от неё ждали идеальности. Идеальности во всем: начиная поведением — и заканчивая внешним видом.       Хогвартс готовился к приходу осени, будто к длинной грустной песне: воздух пропах сыростью, корицей и тлеющей листвой, из кухни тянуло тыквенным хлебом, а в углах каменных коридоров оседала печаль с привкусом чернил.       Но Эвелин пыталась быть примером. Пыталась быть идеальной, хотя от этого ее уже хорошенечко так воротило.       Её форма всегда была выглажена, короткий хвост — плотно стянута серебристой лентой, ботинки блестели. Но под этой отполированной оболочкой чувствовалось напряжение — как будто она каждую секунду сжимала в себе бурю.        Гилмор была слишком ровной, слишком тихой — и это было странно для той, кто когда-то могла устроить шоу с фейерверками в Большом зале. Возможно, под килограммовым слоем идеальности она пыталась скрыть свой страх: страх перед темнотой, страх перед ночными кошмарами, страх шепота на ухо… Страх того, что она так сильно хочет скрыть от остальных…       — Лу, ради Мерлина, — выдохнула она сквозь зубы, стоя у двери в Общую гостиную Когтеврана с тревожно выровненным списком дежурств в руках. — Мы уже почти опоздали! В одиннадцать мы должны сменить… — немного стушевалась и принялась бегать взглядом по всей комнате. — мы должны сменить…кого же мы должны сменить? Забыла!       — М-м, тебе нужно хорошенечко отдохнуть, Ив, — спокойно отозвался Лу, не поднимая глаз от книги. — Кроме «спасибо», нам больше ничего не положено. Поэтому не надо так близко к сердцу все принимать…       Он сидел на полу, обложившись томами как крепостью, и казался абсолютно недоступным для окружающих тревог. Луиз никогда никуда не спешил. И приучал к тому же Эвелин.              — Мы оба старосты. Напомню. Мы должны быть… представителями порядка! — Эвелин хлопнула сумкой по бедру, и всё равно та повисла чуть криво, словно отказывалась её слушаться.       — Представители порядка…я на такое не подписывался, если что, — лениво отозвался он. — Мое дело — следить за Исааком, защищать факультет от потери очков и сохранять собственное равновесие, которое, кстати, ты пытаешься уже вторую неделю нарушить.       И — как по заказу — в комнату влетел Исаак.       Он был вихрем. Не юноша, не ученик — катастрофа в мантии. Листья в волосах, щёки раскраснелись от бега, глаза сияли идеями.       — Ив! У меня возник вопрос! — заорал он с порога. — Если, допустим, третьекурсники случайно зашли на кухню, а потом случайно зачаровали пироги так, что они теперь поют гимн Хогвартса…это очень плохо? Ты не подумай, ничего такого не произошло…пока. Но вот если это произойдет, что будет? И сколько очков могут снять из-за этого инцидента? Насколько сильно будет ругаться Флитвик? А может…       — Силенцио, — ровно сказала Эвелин, взмахнув палочкой.       Мгновенно наступила тишина. Такая абсолютная, что в ней стало слышно, как шуршат страницы книги Лу и как кто-то на лестнице испуганно икнул.        Исаак раскрыл рот, удивлённо хлопнул себя по горлу, но звука не последовало. Он еще раз повторил действие, но ничего не произошло. Оставалось только хлопать глазами и широко раскрывать рот, выражая свое недовольство.       Эвелин подошла к нему почти вплотную, её шаги по каменному полу звучали отточенно, как удары по нервам.       — Я. Ещё. Одной. Бредовой. Идеи. Здесь. И. Там. Не потерплю, — сказала она тихо, но очень внятно. — И если хоть один из твоих личинок беспорядка, которых ты дрессируешь, ещё раз зачарует мебель, котёл или наш ужин — они будут чистить совятник до Рождества. Без перчаток. И ты вместе с ними!       Исаак недовольно сдвинул брови, но согласно кивнул на грубое высказывание подруги.       —Фините Инкантатем.       — Жестоко, Ив, — прошептал он, тяжело вздохнув — Я чуть душу не потерял без возможности говорить.       — Ты потерял право на голос, когда предложил третьекурсникам зачаровать тыквенные пироги, — отрезала она. — А теперь иди в комнату! Сделай так, чтобы я тебя не видела и не слышала ближайшие шесть часов.       — Ладно, ладно! Староста, ты победила. Иду. Молчу. Боюсь, — он поспешно поднял руки. — Даже думаю чуть-чуть.       Лу наконец поднялся, с ленивой грацией закинув сумку за плечо.       — Признаться, я впечатлён. — он кивнул в сторону третьекурсников, что до сих пор стояли на лестнице, подслушивая, как пьесу, их разговор. — Похоже, они теперь даже дышать будут только с твоего разрешения.

***

      Свет от палочки Эвелин отсвечивал на полированном полу, плясал на стенах и мерцал на доспехах, что молча стояли вдоль коридора. Девушка шагала уверенно, но напряжённо. В руке у неё был свернутый график ночного обхода, и она мысленно проверяла список зон, которые нужно было осмотреть до полуночи. Рядом, как всегда, зевая, плелся Лу. Руки в карманах, мантия расстёгнута, галстук едва держался на шее.       — Третий коридор справа — закрыт после девяти, — напомнила Эвелин, взглянув на карту.       — Я как раз его не хотел проверять, какая удача! — лениво пошутил Лу. — Можно быстренько обойти центральную часть и пойти обратно греться под теплые одеяла…       — Мы должны обойти, Лу. Это наша обязанность.       — Ты даже звучишь, как Флитвик, — улыбнулся он.       Они свернули за угол — и столкнулись лицом к лицу с двумя другими патрульными. Сначала Эвелин увидела знакомую рыжую прядь, потом — задумчивый профиль, мягкий взгляд. Лили Эванс и Римус Люпин.       — А, это вы, — спокойно сказала Лили, остановившись. Она даже улыбнулась, но как-то осторожно, почти дежурно. — Привет!       — Доброй ночи, — кивнул Римус. Его голос был мягким, но в нем скользнуло что-то неуверенное.       Он не стал смотреть в глаза Лу или Эвелин, а словно сосредоточился на их фоне — на гобелене, на стене, на чем угодно.       Наступила неловкая пауза.       Две когтевранские фигуры и две гриффиндорские. Стояли напротив, словно не знали, кто должен сделать первый шаг. Было в этом что-то странное — вроде бы все знакомы, вроде бы не враги, но разговор как будто не клеился. Не враждебность, нет. Просто… скованность.       — Мы как раз заканчиваем свою часть, — наконец произнесла Лили. Она смотрела на Эвелин, но без прежней теплоты, скорее — с формальной вежливостью. — Всё спокойно. Поттер и Блэк в гостинной, и по разговору никуда не собираются.       — Спасибо, — ответила Эвелин, принимая у неё небольшой свиток с пометками. — Мы продолжим с северного крыла.       — Постарайтесь не слишком устать, — добавил Римус, чуть улыбнувшись.       — Постараемся, — отозвался Лу.       На мгновение они снова замолчали, будто никто не знал, как правильно попрощаться. В конце концов, Лили слабо махнула рукой, и они с Римусом растворились в дальнем проходе.       — Они всегда такие… тихие с нами? — тихо спросила Эвелин, когда шаги гриффиндорцев скрылись за поворотом.       — Может, они тоже побаиваются, что ты их в лягушек превратишь за неправильное дежурство?       — Очень смешно, Лу, — пробормотала Эвелин, но без раздражения. Слова прозвучали скорее как попытка отогнать что-то — мысль, ощущение, воспоминание — не его шутку.       Они свернули в боковой коридор. Здесь было тише, плотнее — воздух стоял почти недвижимо, и свет от её палочки казался чуждым, как будто нарушал привычный покой замка. С каждой секундой Эвелин ощущала, как напряжение внутри медленно нарастает, затягивая её, как вязкое болото.       Она шла с прямой спиной, уверенным шагом — так, как учили, так, как ожидали. нельзя было расслабляться. Не сейчас, не рядом с Лу, никогда…        Внутри всё было не так. Там, под кожей, глубже плоти уже поселилось что-то чужое. Метка. Она не болела — просто была. Тихая. Терпеливая. И именно в такие ночи, в этих тёмных коридорах, когда замок дышал глухо и гулко, она будто оживала.       Не словами. Не звуком. Состоянием.       Лу что-то рассказывал — кажется, про Поттера и ужин с взрывающимися мятными конфетами. Он шёл лениво, шаг в шаг с ней, слегка зевая, словно ночь и полутьма ничего не значили. Он не замечал, как она иногда чуть замирает, чтобы прислушаться. Не понимал, почему она стала тише, жёстче, как будто под её кожей шелестит нечто, требующее усилия, чтобы не выпустить его наружу.       — Ты заметил, как Лили с нами разговаривала? — спросила Эвелин, и голос её звучал как-то приглушённо. Будто ей нужно было самой напомнить себе, что можно — и нужно — говорить.       — Довольно вежливо. Вроде даже как обычно, — ответил Лу. — Она более разговорчива со своими подружками, Люпином и… Снейпом. В крайних случаем, с Поттером.       Эвелин даже не улыбнулась. Только перевела взгляд с гобелена на каменную стену, будто что-то пыталась прочесть. Тишина в ней снова начала пульсировать. Стало трудно отделить звуки снаружи от того, что происходило внутри неё. Метка, казалось, ловила темноту, подпитываясь ею. И чем дальше от факелов, чем глубже в замок, тем отчётливее это ощущалось.       Лу не знал. Не мог знать. Он видел только поверхностное — чуть сдержаннее голос, тише шаг, реже улыбка. Он, возможно, списывал это на усталость или нервы, на бесконечные ночные обходы. Он не видел, как она по ночам не спит, потому что в темноте за гранью снов что-то зовёт.       — Ты точно в порядке? — неожиданно спросил он. — Ты как будто… я не знаю. Слишком сильно изменилась. В последнее время, так вообще, ты меня сильно пугаешь…       Она сделала шаг вперёд, не оборачиваясь.       — Всё нормально, Лу, — сказала она тихо. — Просто ночь такая. Неспокойная.       Он замолчал, но она знала — он всё ещё смотрит. Он не настаивал, и за это она была ему благодарна. Потому что если бы он спросил прямо, если бы посмотрел дольше, если бы захотел понять — ей бы пришлось либо лгать, либо сказать правду. А правду, ту, что шепчет ей во сне, таить было легче, чем говорить.       Метка под кожей откликнулась — не болью, но давлением, словно кто-то незримо провёл холодной рукой по позвоночнику. Она резко остановилась. Прижала пальцы к кисти руки — к той самой точке. И в этот миг, среди темноты, поняла — оно снова рядом…       То, что всегда прячется.       То, что просыпается в тишине.       То что шепчет:

я здесь. я часть. я жду.

      Свет её палочки скользнул по стенам, и тени за их спинами будто шевельнулись. Но, возможно, это был только сквозняк.       — Пошли обратно, — резко прошептала Эвелин. — Я устала…      

***

      Стадион был подернут серым полупрозрачным покрывалом облаков, ветер налетал порывами, трепал мётлы, зависшие в воздухе, как испуганные стрекозы. Трибуны почти пусты. Несколько одиноких фигур, кутающихся в шарфы, держались ближе к краю. Среди них — Эвелин, плечи подняты, руки сжаты на коленях, в пальцах — лист с пометками: имена, время, ошибки. Чернила немного расплылись от влажности, но она всё равно продолжала сверяться.       Рядом — Исаак. Волосы в беспорядке, шарф наискось, лицо раскраснелось от ветра. Он щурился, но улыбался, будто бы этот пронизывающий холод — ничто по сравнению с тем, что творилось на поле.       — Спасибо, что пришла, Ив, — сказал он, с лёгкой хрипотцой. Простудился. — Без тебя бы я точно не справился… Не понимаю, как их правильно оценивать. Все зеленые еще, как весенние слизни. У меня даже нет желания кого-либо из них брать в команду. Переломаются еще на первой же игре. Как вспомню Карла в наш первый год и что он вообще пережил с нашим дуэтом…       Эвелин молча проследила взглядом за девочкой, которая, вцепившись в метлу, дрожала в воздухе как листок. Та дёрнулась при очередном манёвре и чуть не рухнула вниз. Эвелин хмуро сделала пометку: «Паникует при резких поворотах. Потенциал — да. Уверенность — нет».       — Я пришла потому, что ты попросил, — наконец сказала она, не отрывая глаз от бумаги. — Не потому, что у меня было свободное время. Его у меня нет…       Исаак усмехнулся краем губ, бросая в воздух яблоко и ловко перехватывая его на обратном пути.       — Знаю. Ты же всегда приходишь. Только позови — и ты рядом.       Эвелин перевела на него взгляд. Голос её был ровным, но под ним читалась натянутая струна, что дрожит от напряжения.       — Вот именно. Я — всегда. А ты — всегда проверяешь границы. Меня, Флитвика, правил. Даже своей команды.       Он криво ухмыльнулся, будто признал вину, но не спешил каяться.       — Я не проверяю…вы меня просто разбаловали своей мягкостью и добротой. Вот я и делаю, что в голову взбредет.       — Это не упрёк, Исаак, — Эвелин опустила глаза. — Просто иногда ты ведёшь себя так, будто я — страховка по умолчанию. Как будто можешь рисковать, потому что я всё улажу. Всегда! И это сейчас не про мою мягкость, а про мое терпение. Которое вот-вот лопнет и настанет конец всему тому, что тебе в голову лезет!       Он опустил взгляд, яблоко чуть поскользнулось в руке, и он едва не уронил его, но тут же подхватил.       — Я… знаю. Точнее…понимаю. Но остановиться не могу. Вы все совсем забыли про нас, про нашу когтевранскую пятерку. Все словно в один момент повзрослели на десяток лет, а меня выставляете неуклюжим ребенком! Меня! А сами-то не лучше были…прошло здесь совсем ничего…а вы все уже забыли. Ты вообще сама когда общалась в последний раз с Мариссой? Ладно, глупо, вы соседки по комнате. Уилл! Ты с Уиллом даже перестала здороваться! Ты даже отсела от него на истории магии!       — Возможно и так…мы отдалились друг от друга, — её голос стал мягче. — Я не прошу тебя быть другим. Только… иногда не забывай, что я тоже человек. Что если ты творишь безумие — не перекладывай последствия на моё «разберусь». Разберись сам!       — Значит, виноват во всем опять только Исаак! Нам срочно всем нужно поговорить! Всем! Абсолютно! И мне наплевать, что у тебя там какое-то расписание поминутное, у Лу — свидание с древними томами, у Мариссы — пикси знает, какое занятие, и у Уилла…       С поля донёсся глухой грохот — один из мальчишек, поймав квоффл, радостно влетел в другого. Оба завопили, мётлы пошатнулись, кто-то закружился в воздухе, не в силах выровнять траекторию. Исаак тихо чертыхнулся и шагнул вперёд, разрывая разговор.       — Похоже им нужен капитан, — бросил он через плечо. — Но, Ив… если ты когда-нибудь скажешь «нет» — я услышу. Обещаю.       Она смотрела ему вслед и впервые за долгое время не чувствовала раздражения. Только тихое — почти домашнее — облегчение. Она кивнула:       — Спасибо, Исаак. Потерпи еще немного, и наша великолепная пятерка снова войдет в игру…       Тренировка продолжалась. Младшекурсники мотались по полю, как неуклюжие совята — кто-то с криками, кто-то с отчаянным визгом. Один вцепился в метлу обеими руками и зажмурился, летя наискосок; другой, с болтающимся шнурком, чуть не перевернулся при резком повороте.

***

      Большой зал утопал в мягком свете сотен парящих свечей. В их тёплом, золотистом сиянии всё казалось чуть менее утомительным: суета дня отступала, голоса студентов сливались в общий гул, а ароматы тыквенного рагу и свежей выпечки наполняли воздух уютом.       За столом Когтеврана уже собралась вся компания. Эвелин сидела рядом с Лу и Мариссой, слегка поёживаясь от прохлады — казалось, сквозняки замка сегодня особенно настырны. Уилл методично размешивал пюре на тарелке, задумчиво вглядываясь в дымящийся стакан с чаем.       — Друзья мои, — неожиданно вынырнув из воздуха, начал Исаак, театрально разводя руки, — объявляю открытым сезон шалостей и абсурдных идей. Кто со мной?       — Ты опять? — простонала Лу, не отрываясь от тыквенного пирога. — Исаак, только не на этой неделе. У меня уже два эссе и один кошмарный сон с профессором Бинсом.       — Я не прошу многого, — поспешно продолжил он, присаживаясь рядом. — Легкая, безвредная шалость. Так, чтобы дух Хогвартса проснулся и напомнил о себе. Иви, — он повернулся к Эвелин с чуть хищной улыбкой, — ты же не позволишь нам скатиться в унылую учёбу, верно?       — Смотря, что ты называешь «лёгкой шалостью», — устало заметила она, поправляя тугой галстук и отодвигая локон с лица.       — Мне кажется, это хорошая идея! — вмешался Уилл, оживляясь. — Нам срочно нужно сплотится. Иногда мне чудится, что я совсем забыл ваши голоса… А лицо Ив так тем более.       — Забудешь лицо Ив, когда оно мелькает из каждого поворота, — сухо напомнила Марисса.       Смех пробежался по столу. Эвелин качнула головой, но уголки губ невольно дрогнули.       За соседним столом, за гриффиндором, тоже было весело — но совсем по-другому. Там царил хаос с налётом беззаботности. Сириус Блэк сидел, откинувшись на скамью, крутя в пальцах веточку клюквы. Его взгляд случайно — или нет — скользнул к столу Когтеврана. На мгновение их глаза с Эвелин встретились. Не было улыбки. Лишь мимолетный взгляд, который когтевранка сразу отвела, продолжив разговор с одним из своих друзей.       — Оу, кто-то тут уронил свой достоинство на пол, — раздался веселый голос Джеймса, который тут же хлопнул Сириуса по плечу. — Что за взгляд, дружище? Ты так обычно смотришь на зеркала.       — Иди ты, Джеймс, — отозвался Сириус, с лёгкой, но не вполне искренней ухмылкой. — Просто думаю.       — Страшное дело, — подал голос Римус, не поднимая взгляда от книги. — Может, лучше прекратишь?       — Серьёзно, — Джеймс наклонился поближе, — как только мы расселись, ты стал подозрительно молчаливым. Это потому что староста Когтеврана опять тебя проигнорировала?       Сириус смерил его взглядом.       — Она не игнорирует. И вообще я на нее не смотрел!       — Ах, конечно, — фыркнул Джеймс. — Повелся, значит, смотрел.       — Ребята, — вмешался Питер, с набитым ртом, — может, нам стоит начать сезон шалостей? Например… подменить чашки с чаем на миски с кашей?       — Питер, это даже не шалость. Это… завтрак, — заметил Сириус. Но в его голосе уже проскользнуло привычное веселье.       Позже, когда ужин подходил к концу, и свечи начали гаснуть одна за другой, Эвелин задержалась у окна Большого зала. На улице уже темнело, и ветер гнал по небу лёгкие клочья тумана. В отражении стекла на мгновение снова мелькнул силуэт Сириуса, проходящего мимо. Но он не остановился.       — Иви, — позвал Исаак сзади. Он подошёл, немного отдышавшись, будто бежал. — Я решил завтра устроить второй просмотр некоторым ребятам…потом думаю, нужно устроить маленькую тренировку с командой, чтобы точно войти в режим. Ты будешь?       — Я буду, — кивнула она. — И идите без меня…я догоню.       На фоне весёлого смеха гриффиндорцев, звучащего всё дальше, и тихих шагов учеников, расходящихся по своим башням, Эвелин впервые за день почувствовала, что её сердце дышит чуть свободнее. Ответственность — всё ещё на ней. Но теперь — и немного надежды.       Как только Исаак ушел, она забралась на широкий каменный подоконник. Тот был слегка прохладным, но привычно надёжным. Подтянув колени к груди и обняв их руками, Эвелин уставилась в темнеющее небо, где первые звёзды вырастали в чётких линиях между башнями Хогвартса. Ветер чуть колыхал занавеску, и её лёгкий шелест был единственным, что нарушало тишину.       Она чувствовала, как внутри постепенно стихает гул дневных мыслей. Словно всё накопленное — тревоги, мелкие раздражения, напряжение от встреченных взглядов — стекало по её спине и исчезало где-то в камне под ней. Ей просто нужно было переварить всё. Остановиться. Отпустить строгую, выверенную до мелочей версию себя — и хотя бы на несколько минут позволить быть обычной.       Щелчок массивной двери вывел её из задумчивости. Она не повернулась, но уже знала — кто бы это ни был, он двигался слишком уверенно и лениво для старосты, слишком бесшумно для первокурсника.       Шаги замерли неподалёку. Заметили её. Несколько секунд тишины.       — Неожиданно… — голос был тихим, почти мягким. — Я думал, когтевранцы не практикуют прятки у окон.       Эвелин медленно повернула голову.       Сириус.       Её взгляд встретился с его — неосторожно, но прямо. Он стоял рядом, прислонившись плечом к арке у окна. Его волосы были чуть растрёпаны, галстук сдвинут набок. Он выглядел так, словно только что сбежал от разговоров — возможно, так же, как и она.       — Это не прятки, — спокойно ответила Эвелин. — Я так отдыхаю после тяжелого дня.       Он хмыкнул, взгляд ускользнул куда-то мимо её плеча, за окно.       — Завидую. У тебя явно получается.       Эвелин не ответила. Лишь слегка сжала пальцы на коленях. Сириус молча провёл рукой по каменной кладке рядом с собой, будто проверяя, можно ли сесть. Потом всё же опустился на край подоконника напротив неё, на почтительном расстоянии.       — Слушай, — начал он чуть неуверенно, — нас ведь снова поставили в пару по зельям?       — Похоже на то, — она смотрела на него внимательно, уже чувствуя, куда всё идёт. Он прищурился, словно обдумывая следующий шаг. Не стал юлить.       — Я подумал, может… не будем в этот раз тянуть с попытками меняться? — его голос был ровным, но в нём проскальзывала едва уловимая просьба. — Просто примем это и… будем работать вместе. Без всей этой напряжённой чепухи.       Эвелин слегка наклонила голову, изучая выражение его лица. Там не было вызова. Не было ни тени дерзости, с которой он привык говорить.       — Это предложение… перемирия?       Сириус усмехнулся, но без задора.       — Можно и так. Я готов вас, мисс Гилмор, терпеть пару часов в неделю. Если, конечно, и вы готовы меня терпеть.       Она кивнула, и он медленно направился прочь из зала. Не торопясь. Не оглядываясь. Когда за ним захлопнулась массивная дверь, Эвелин ещё долго сидела на подоконнике, уже не думая о том, как сбежать от мыслей. Она просто дышала. И странным образом в груди стало чуть легче.

***

      Сириус поднимался к башне, не спеша, руки в карманах. Его лицо было хмурым, но не от раздражения — скорее, от сосредоточенности. В голове у него, как заевшая грампластинка, прокручивался только один момент — её почти невидимая улыбка. Слишком редкая, слишком живая.       Он не собирался делать ничего особенного. Просто предложил быть напарниками. Просто сказал: «давай попробуем». Но её спокойствие, её тонкий голос, её взгляд — всё это почему-то врезалось глубже, чем он ожидал.       На лестнице он догнал Римуса.       — Ты чего такой? — лениво бросил тот, переглянувшись. — Обычно ты после разговоров с ней ведёшь себя так, будто сбежал от горгульи. А сейчас…       Сириус пожал плечами.       — Сейчас… просто договорились. Всё будет иначе.       — Ого, — протянул Римус. — Неужели без дуэлей взглядом? Обменом колкостей и поливанием друг друга зельями?       Сириус чуть усмехнулся, но ничего не ответил.       

***

      В спальне царила густая, приглушённая тишина — такая, что слышался каждый шелест простыней, каждый короткий вдох. Соседки уже спали.       Под пологом кровати Эвелин, как и в другие ночи, зажглось мягкое свечение. Тёплое, приглушённое, будто свет лампы под одеялом в детстве. Там, среди подушек, книги с закладками и чашки с остатками тёплого мёда, она и Марисса устроили своё маленькое царство. Мир, в котором можно было позволить себе быть менее идеальной.       — Ты опять смотрела, — негромко произнесла Марисса, лёжа на спине, уставившись в потолок. Её пальцы лениво стучали по подушке. — За ужином. Он — на тебя, ты — на него. Сначала вроде случайно, потом оба притворяетесь, что интересует только пюре из тыквы.       Эвелин не ответила сразу. Она сидела, обняв колени, подбородок уткнулся в мягкую ткань пижамы. Весь её вид кричал: «я не хочу говорить». Но молчание тянулось слишком долго, отчего Марисса громко принялась дышать. Она всегда так делала, когда не получала ответ на вопрос, на который она точно хотела знать ответ!       — Он просто… — Эвелин пожала плечами. — …смотрит. На всех. Это его… манера. Ты увидела то, что захотела увидеть.       — Не на всех. — голос Мариссы был мягким, но упрямым. — Ты же знаешь. Он смотрит так, будто ищет ответ. Или надеется, что ты его дашь.       Эвелин дёрнула одеяло, укутываясь плотнее, словно оно могло защитить её от чужих слов.       — Я не могу позволить себе тратить силы на… — она замялась, словно не могла подобрать слово, — …на что-то, что даже не факт, что существует.       — Он существует, — спокойно сказала Марисса, по-детски улыбаясь. — И он смотрит. А ты… ты отворачиваешься, потому что боишься, что, если посмотришь в ответ, то уже не сможешь притворяться, будто тебе всё равно.       Эвелин зажмурилась. Пальцы её дрожали, сжимая край подушки. Некоторое время они молчали. Только лёгкое потрескивание от охлаждающейся магии лампы сопровождало тишину. Минуты текли, как мед, и казалось, разговор иссяк. Но вдруг Марисса снова заговорила:       — Ты знаешь… это всё начинает походить на сказку. Когтевранка и гриффиндорец. Он — пламя, ты — лёд. Ты — порядок, он — хаос…       — Спи, Марисса, — пробормотала Эвелин, не поднимая взгляда. — Ради Мерлина!       — Хорошо-хорошо. Просто… — Марисса прикусила губу и добавила почти шёпотом: — Хочется, чтобы ты хотя бы на миг позволила себе не быть сильной.       Тишина. Долгая.       — А если… — Эвелин вдруг заговорила, почти не дыша, — если всё, что я чувствую — это ошибка? Что если я придумала себе эти взгляды, моменты, намёки?       — Тогда узнаешь это. Но разве не лучше — знать, чем всю жизнь делать вид, что ничего не происходит?       Эвелин кивнула. Неуверенно. И всё же — кивнула.       Марисса уже было повернулась на бок, когда внезапно пробормотала:       — Просто всё вокруг будто влюбляются. Даже Исаак…       Эвелин резко подняла взгляд.       — Что — Исаак?       Марисса замерла.       — Ничего, я… — Она закашлялась, натянуто усмехнулась. — Просто он… он… Эвелин… — Марисса села, опершись на локти. — Я не должна была. Это не моё дело. Просто… иногда он смотрит на тебя, как будто ты солнце, к которому он так привык, что боится сгореть.       Эвелин отвела взгляд. В ней что-то дрогнуло — как будто открылась ещё одна щель в стене, которую она так старательно строила всё это время.       — Почему ты раньше молчала?       — Потому что он тоже молчит. Потому что я не хотела навязывать тебе ещё одну сложность. Но ты ведь спросила.       Эвелин сжала пальцы.       — И давно ты это знаешь?       — Не так давно, на самом деле…а он…а он…уже давно. Но только, молю, ничего ему не рассказывай. Не расспрашивай! Придет время, он сам во всем признается. А если ты не чувствуешь того же, лучше не делать вид. А если чувствуешь… — Марисса замялась, — тогда тебе придётся честно себе ответить: кого ты видишь, когда закрываешь глаза? Его? Или Сириуса?       Ответа не последовало. Только чуть более плотная тень коснулась лица Эвелин. Она лежала, как статуя в полумраке, с открытыми глазами, глядя в темноту.

***

      — Иви, проснись, прошу! — шепотом, но с явной паникой в голосе, Исаак принялся трясти подругу за плечо.       Эвелин нехотя приоткрыла глаза, сонно оглядела темный купол обсерватории, где серебро звезд лилось сквозь стеклянные своды, потом перевела взгляд на себя. Синий галстук сбился набок, волосы растрепались. Она машинально пригладила их и поправила форму, но веки тяжело опускались, и голова вновь потянулась к прохладной поверхности парты.       Каждую среду, ровно в полночь, когда сон мягко затягивал сознание в свои нежные сети, пятикурсники собирались в астрономической башне, приникали к телескопам и вели записи: названия звезд, линии орбит, блуждание планет по небу. Мир был далёк, холоден и прекрасен, но в эту ночь Эвелин хотелось только одного — спать. Исаак сжимал в руках испещрённый чернильными пятнами пергамент — их совместный проект: звёздная карта, к которой они возвращались с разной степенью энтузиазма уже третью неделю.       — Мы забыли про скопление Вуаль! — ахнул он, бросив быстрый взгляд на работу соседа. — Быстро, дай перо!       Иви, едва держась в сознании, протянула ему перо. За считанные минуты Исаак поставил, кажется, тысячу точек — беспорядочных, размазанных, но упорно образующих кляксу, которую он пытался выдать за скопление звёзд.       Закончив, он тяжело выдохнул и с облегчением опустился рядом, как раз в ту секунду, когда преподавательница по астрономии подняла взгляд от своего стола.       — Это… даже на «удовлетворительно» не тянет, — произнесла девушка сдержанно, но в голосе проскальзывало отчаяние.        Она вспоминала, как неделю назад, слегка прикрыв глаза, позволила Исааку взять на себя инициативу: «Доверься мне. Всё будет на высшем уровне!» — уверенно сказал он, унося их пергамент и два атласа.       — Ну ты и придира, — хмыкнул Берд, с каким-то искренним удовлетворением глядя на карту. — Уверен, никто лучше нас не справился. Посмотри: все созвездия — на месте. Даже у Мариссы и Лу нет такого.       — Ты уверен? — Эвелин прищурилась. — По-моему, Орион должен быть ближе к Тельцу.       Она наклонилась над картой. Соединенные линии, образующие созвездия, будто ожили: крошечные точки скакали, перемещались, сливались, как будто играли друг с другом в догонялки. Они никак не хотели оставаться на своих местах.       — А вот и нет, — усмехнулся Исаак, лукаво щелкнув её по носу. — Заклинание копии еще никто не отменял.       Он взмахнул палочкой, и неуклюжие пятна слились в чёткие геометрические фигуры. Карта засияла мягким светом, словно оживая в ответ на прикосновение.       Эвелин невольно улыбнулась.       — «Прекрасный» шанс попасть в личный черный список преподавателя. Любое неосторожное действие — и ты сидишь один в темном классе с нулевыми знаниями предмета на пересдаче.       — Это возможность для нас — получить высший балл, и для тебя — остаться на посту старосты хотя бы до конца года. Ты летишь по всем предметам, как во время квиддича на землю, разве Флитвик к тебе не подходил?       — Подходил, — беспокойно заерзала на стуле Эвелин. Разговор перешел от унылого к крайне неприятному, отчего хотелось скрыться с глаз. Уползти под парту и не высовываться, пока из класса все бы не ушли. — Он крайне огорчен моим поведением и отношением к учебе. И-и-и-и подумывает заменить меня, скорее всего, Мариссой.       — Поэтому, когда тебе предлагают помощь, не отказывайся.       — А еще лучше — перестать ныкаться по ночам в коридоре, рассаживая около слизеринской гостиной мандрагору! Я уже не знаю, что и придумывать в твое оправдание…       — Тихо ты! — шикнул на нее Исаак, оглядываясь по сторонам.       Вокруг зевающие сокурсники, желающие побыстрее оказаться в теплой кроватке. Только Марисса и Лу, сдававшие первые на проверку работу, странно косились на друзей, прижимая указательный палец к губам, чтобы те замолчали.        — Хорошо, если ты против мандрагоры, что предложишь взамен? — принялся торговаться Исаак, даже не смотря на Эвелин. Он готовился к сдаче, повторял вопросы из учебника, иногда делая пометки на тыльной стороне ладони.       — Я…я… — девушка не знала, что и сказать. — Предлагаю тебе спать ночью! И не около гостиной Слизерина, а в своей! Мы снова возвращаемся к тому разговору! Я только пришла в норму, хоть немного опустила всю намалеванную идеальность и вздохнула полной грудью…       — Тогда в один хороший день мы все приклеимся к стулу в Большом зале, а четверка гриффиндорцев будет смеяться над нами. Все будут смеяться над нами.       — Понятно, — вздохнула Эвелин, пожимая плечами. — Ты хочешь утереть нос гриффиндорцам… — она прекрасно знала, что это правда, которую друг никогда не примет: он упорно будет доказывать обратное, даже под сывороткой правды не признается.       Исаак пришел в смятение. Никто еще не говорил, что он «хотел кому-то утереть нос». Пришлось отшучиваться:       — В тебе говорит сейчас самая настоящая староста. Засиделась ты за полтора месяца на этом месте.

***

      Конец октября. Долгожданный поход в Хогсмид вызывал суету даже у тех, кто притворялся, будто вовсе не ждал этого дня. Осенние дожди наконец уступили место ясному, хотя и прохладному утру. Воздух был свеж, с лёгким запахом мокрой листвы и хвои, пробивавшимся даже сквозь стены замка.       В комнате девушек царила суматошная атмосфера: Марисса крутилась перед овальным зеркалом, слегка склонив голову, и щурилась на своё отражение. На веках — мерцающие голубые тени, которые она уже в третий раз подправляла, стараясь поймать идеальный перелив цвета.       — Во Франции сейчас бум на укрепляющие эликсиры красоты, — сообщила она в пространство, обмакивая пальцы в очередную баночку. — Эта — из магнолии. Кожа как у вейлы, говорят.       — Если ты ещё одну банку выльешь себе на лицо, зеркало треснет, — хрипло зевнула одна из соседок сверху, перекидывая руку через край кровати.       Марисса фыркнула и гордо выпрямилась.       — Просто вы не разбираетесь в эстетике.       На соседней кровати, поджав ноги и окружённая горой атласов, сидела Эвелин. Она методично, почти с одержимостью, ставила точку за точкой на новой звёздной карте. Пересдача по астрономии ждала её в понедельник, и после проваленного совместного проекта с Исааком времени на передышку не оставалось. Всё — с нуля. Всё — вручную.       — А созвездие Волка рядом с кем?.. — пробормотала она, щурясь в вытертую страницу. — Не могу прочитать, полкарты расплылось…       — Центавра, — автоматически ответила Марисса, поворачиваясь к подруге. — И ты всё-таки не идёшь в Хогсмид? Там сегодня праздник в «Сладком Королевстве», будет розыгрыш огромной карамельной совы.       Она подошла и села рядом, скрестив ноги, поглядывая на карту.       — Всё правильно, можешь уже заканчивать, — хихикнула она, когда Эвелин, заметив крошечную кляксу рядом с Венерой, в отчаянии потянулась к углу пергамента. — Из-за такой ерунды никто и не взглянет дважды.       — А если взглянет? Я не хочу провалиться второй раз, — выдохнула Эвелин и вдавила перо в пергамент так, что тот чуть не прорвался.       — Ты слишком к себе строга, — мягко сказала Марисса. — Ты же не одна. Всё получится.       Она встала, вдруг озарённая какой-то идеей, и направилась к своей кровати. Встав на колени, заползла под матрас, чертыхаясь сквозь зубы, пока искала что-то между ящиками и свёрнутыми шарфами.       — Что ты там…? — начала было Эвелин, но замолчала, когда Марисса вынырнула с пыльной, но аккуратно перевязанной коробкой.       — Та-дам! — торжественно произнесла она, распуская ленту. Изнутри появились: длинные янтарные бусы, серьги в виде бабочек и клеверов, пара браслетов с подвесками-скорпионами, а в самом низу — заколка в форме стрекозы с крылышками, отливающими на свету лавандовым.       — Я знала, что она тебе понравится. Тебе она идёт больше, чем мне, — сказала Марисса, осторожно убирая волосы Эвелин с лица и закалывая прядь. — Можешь оставить себе.       Эвелин замерла. Пальцами коснулась заколки. В зеркале отражалась она — уставшая, с тенью синяков под глазами, но… немного другая. Теплее. Живее.       — Спасибо, — тихо произнесла она. — Я… не знаю, как ты всегда угадываешь, что мне нужно.       — Потому что я тебя знаю, — просто ответила Марисса и улыбнулась. — У меня была точно такая же, но я обронила ее где-то в поезде…       В эту секунду в комнату вбежал Лу, запыхавшийся, с красным от ветра лицом.       — Готовы? Третьекурсники уже у входа, профессор Бэнкс велел проверить списки, — прокричал он, оглядывая девушек.       — Мерлиновы кальсоны! — Эвелин резко встала, смахивая с колен звёздную карту. — Я совсем забыла, что мы идём с ними как сопровождающие.       — Ох, Эвелин…из крайности в крайность, — хмыкнул Лу. — Мар, ты идёшь с нами?       — Нет уж, я заслужила день без визгов, соплей и палочек, направленных мне в затылок, — усмехнулась Марисса. — Иви, держись. Только не потеряй там своих подопечных в «Зонко».       — Или себя, — добавил Лу, — особенно если зайдём в «Сладкое Королевство». Там будет хаос.       Эвелин натянула ярко-желтый плащ, последний раз взглянула в зеркало, на заколку, и… улыбнулась. Чуть-чуть. Но искренне.       — Я справлюсь, — тихо сказала она. И впервые за долгое время — действительно верила в это.       Вместе они шли в хвосте колонны, оглядывая подопечных — третьекурсников Когтеврана. Те возбуждённо болтали, переговаривались, кого-то приходилось одёргивать, чтобы не отбивались от группы.       — Не забудьте, в «Сладком Королевстве» ведите себя прилично, — в очередной раз предупредил Лу, повысив голос, чтобы перекрыть гомон. — И никаких заклятий между прилавками! Я не хочу объясняться, почему леденцы начали бегать.       — И никаких пари на тему: «кто больше съест конфет с привкусом тухлых яиц», — добавила Эвелин, слегка морщась. — Мы всё ещё под надзором. Даже если вы не думаете об этом.       Они добрались до «Сладкого Королевства», и тут же третьекурсники бросились к прилавкам с визгами и восторгом, словно выпущенные из клетки щенки. Лу прижался к дверному косяку и окинул магазин усталым взглядом.       — Напомни мне, почему мы согласились быть сопровождающими?       — Потому что нам обещали плюсик к поведению и доброе слово от Флитвика, — сдержанно улыбнулась Эвелин. — И потому что ты не мог отказать, когда тебя попросили при всех.       — А ты пошла потому, что решила, будто заслуживаешь наказания, — с ехидцей добавил Лу.       — Возможно, — пожала плечами она. — Или потому что Уильям просил купить сладких тараканов. Он ведь остался с Исааком?       — Да...решил к вам в охотники присоединится, вот его и Исаак учит всему.       Эвелин прошлась вдоль стендов, то и дело одёргивая тех, кто пытался спрятать конфету в карман.       Шипучек, её любимых, не оказалось — полка, где они обычно лежали, зияла пустотой. Пришлось сразу направится к уголку самых противных и невкусных конфет.       Пристроившись около стенда «О вкусах не спорят!», разглядывая леденцы со вкусом крови, что третьекурсники набирали мешками, она потянулась за карамельными тараканчиками.       — Фу, — поморщилась Эвелин, тихо выплюнув в пакет разжеванного таракана, которого так решительно пыталась попробовать. — Какая гадость!       — Только истинные искатели острых ощущений едят тараканов, — услышала она знакомый голос у себя за спиной.       Сириус стоял, привалившись к стойке, с той своей чуть насмешливой улыбкой, которая будто бы говорила, что он в любой момент готов придумать приключение — и тут же в него втянуть.       — Представь, как они маршируют по твоему желудку, — добавил он с преувеличенной серьёзностью. — Парад в честь твоего вкусового безумия.       Эвелин фыркнула и прижала пакет с конфетами к груди, будто он мог их отобрать. Блэк кивнул на её покупки:       — Закупаешься?       — Вроде того. А ты?       — Жду Пита, — кивнул он в сторону витрины. — Он решил выяснить, можно ли распаковать шоколадную лягушку, не покупая. Боится, что попадётся Гриндевальд второй раз подряд.       — Так ты и не с ним?       — Он на улице, — пожал плечами Сириус. — Решил, что я — надёжный товарищ и сам справлюсь с очередью из трёх первокурсников.       Эвелин уже собиралась пройти мимо, когда он мягко шагнул рядом, подстраиваясь под её движение.       Юноша легонько потянул её за локоть и тихо, чуть наклонившись, прошептал:       — Делите одну заколку с подругой?       Эвелин почувствовала, как щеки заливает румянец. Машинально коснулась заколки в волосах.       — Что, хочешь такую же? — сухо бросила она, не глядя.       — Я более по части кожаных браслетов, — хмыкнул Сириус, — но должен признать: тебе идёт. Хотя… если я не ошибаюсь, она была у Мариссы?       — Если и так, то что? Вторая заколка упала в вагоне, а Марисса только сейчас вспомнила о ней. Или ты тоже такую хочешь?       Сириус прищурился и внимательно разглядывал украшение, которое чуть задевало уголок её глаза.       — Упала? Интересно… — его глаза заблестели. — А если я скажу, что знаю, где она сейчас?       Глаза Эвелин загорелись, и хоть вокруг собиралась толпа третьекурсников, она не обращала внимания. Только вот сама Эвелин и Лу были здесь не просто так — они должны были следить за младшими, а получалось так, что младшие — наблюдали за ними.       — Откуда ты знаешь про вторую заколку? — спросила она, стараясь держать голос ровным.       — Я видел…       — Где? У кого? Говори!       — Это уже секрет, мисс Гилмор, — он с улыбкой отпустил её локоть. — Питер ждёт на морозе, моё время с вами истекло. До встречи! И — не ешь больше тараканов. Даже в карамели.       С каждым разом их встречи становились все страннее и страннее. Со стороны казалось, что он просто играет с ней, веселиться, а она велась на него как глупая девочка, на которую впервые обратили внимание…

***

      — Мистер Бирн, только не говорите, что это была идея мисс Гилмор? — мадам Помфри сидела около него. На тумбочке разложены открытые склянки со зловонными отварами. Вся школа чихала и кашляла, поэтому целительницу задерживать из-за парочки синяков на ноге не хотелось.       — Ни в коем случае, это мое осознанное желание, — он завозился, опуская глаза. Вжал голову в плечи и рассматривал свои стертые в кровь ладони, будто чего-то стыдясь. Того, что недостаточно упорно занимается? Своей взбалмошности? Или желания выделиться? — После того неприятного инцидента с Исааком на прошлом курсе, мне правда захотелось научится летать на метле. У них как раз сейчас набор в команду!       — Ваше осознанное желание не оправдывается, — строго сказала целительница, ощупывая позеленевшую ногу. — Так вы еще и не хотели ко мне идти!       Из закатанной до коленки штанины выглядывало что-то напоминавшее надутую перчатку цвета засохших соплей. Уильям только хотел пошевелить пальцами, как мадам Помфри недовольно шикнула на него.       — Мистер Бирн, если вы хотите побыстрее вылечиться, оставьте самовольности.       В эту же минуту в палату ввалился перепуганный Исаак.       Впалые щеки с бледными веснушками вымазаны в грязи, в растрепанных волосах — трава да куски земли. В руке — две поломанные метлы, его и Уилла.       «Неудачное столкновение, — так выразился капитан команды, собирая по частям нового охотника. — Хорошо, что в трибуну не врезался, быстро его поймал. Так об землю грохнулся, ну с кем не бывает?».       — Ваши неудачные столкновения вошли в привычку, мистер Берд, — целительница постаралась его вытолкнуть в коридор, но Исаак, словно приклеился к полу, не сдвинувшись с места. — Мистер Берд, я вынуждена пожаловаться на вас. Сначала мисс Гилмор, потом Вы, теперь мистер Бирн! Кто следующий?       — Когда дело касается друга, я не могу бездействовать, — он то и дело ощупывал шишку на лбу, надеясь, что так головная боль быстрее пройдет. Даже не задумываясь, чтобы попросить мадам Помфри настойку ромашки.       — Нам всем будет намного лучше, если вы покинете палату, приведете себя в порядок, умоетесь, поменяете одежду. И чистым сможете вернуться сюда.       Помфри отвернулась от Исаака, наполнила стакан отваром и подала его Уиллу, готовому заснуть за продолжительной перепалкой. Хлебнув первый глоток, Бирн закашлял, насколько же неприятным было лекарство, словно ушную серу размешали с водой.       Как только больной сделал последний глоток, отложив стакан в сторону, мадам Помфри вместе с возмущающимся Исааком удалились.       — Уилл, не переживай. Жди вечером всех! — послышался крик друга, пока женщина не хлопнула громко дверью перед его носом.