Глава 24. "Начало приключений". Часть 2
21 июня 2025 г., 21:34
***
— Исаак Фредерик Берд! Голос Эвелин вспорол тишину, как острое лезвие — плотную ткань. Она стояла, сложив руки на груди, заслонив собой вход в общую гостиную Когтеврана. В полутьме её глаза блестели настороженно, как у филина. Она знала. Чувствовала: он опять что-то задумал. — Куда собрался? М? Отбой уже как час, а ты здесь прохлаждаешься, — наседала староста, осматривая Берда с ног до головы. — Только попробуй сбежать от меня, Исаак. Не вынуждай тебя заклинать! Исаак замер, словно ожившая статуя. На нём висело длинное, небрежно накинутое пальто, а шарф был закручен как попало — один конец болтался, другой почти волочился по полу. Он вспотел, хотя в башне было прохладно. Шагнул вперёд — и сразу отступил. Как крыса, пойманная на полпути к кухне. — Я… э-э… я не иду никуда! — заторопился он, отворачивая палочку Эвелин с опасливой деликатностью. — Ты, может, спишь ещё? Это не я. Это твоя тревожная совесть. Она принимает мой облик. Почти как в том разделе по защите от тёмных искусств — помнишь, где страх становится зримым? Эвелин смерила его взглядом, способным остановить тролля. — Перестань нести чепуху, Берд. Не поведусь! Я только что от профессора Флитвика. Он — в ярости. И, угадай, почему? Имя Флитвика прозвучало как приговор. Лицо Исаака вспыхнуло, как зелье, к которому подлили не того ингридиента. Уши стали цвета спелой свёклы. На протяжении пяти часов, вместо празднования Хэллоуина, Исаак отдраивал абсолютно весь Большой зал от сахарной ваты, вместе с бухтящим себе в бороду профессором, сидящим за соседним столом. Ох, и сколько хорошего тогда он услышал про себя, правда, много хорошего вперемешку с плохим. «Мистер Берд, если бы не ваши шуточки, цены вам не было бы! А так, увы и ах…». — Я, эм… да, понимаю, — промямлил Исаак, почесав затылок. — Это, ну… наши дела с Флитвиком. Но сейчас — это не прогулка. Честно. Это… это важно. Для нас. — Важно? — Эвелин прищурилась. — Для нас? Не говори, что снова втянул остальных. Исаак на мгновение закусил губу, потом пожал плечами: — Они сами! — воскликнул Исаак, вскинув руки. — Клянусь галлеоном! Я всего лишь… вдохновил. Чуть-чуть. Слово за слово, идея за идеей — и вот, мы снова здесь. Но ты, ты ведь не такая уж железная, как хочешь казаться. Я уверен — внутри тебя давно бурлит. Просто ты держишь крышку покрепче, чтобы ничего не всплыло. Неужели ни разу за этот год тебе не хотелось… ну, просто побыть собой? Без таблички «староста», без вечной правильности. Хотя бы один раз? Эвелин почувствовала, как в груди что-то дрогнуло. Как будто кто-то лёгким заклинанием тронул её сердце — совсем не сильно, но достаточно, чтобы пошла трещина. Щёки начали жечь, предательски и по-настоящему. Неужели он… прав? Иногда ей действительно хотелось сбросить с себя эту маску «идеальной ученицы», перестать быть только надёжной, правильной, предсказуемой. Но сейчас — нет. Сейчас — она стена. Или пыталась ею быть. Да, она гордилась своей репутацией, своей точностью, своей надёжностью. Но ведь были моменты, когда ей хотелось выбежать за рамки правильность: прокричать что-то непристойное, сжечь расписание или заколдовать слизеринский стол, чтобы тот со всеми студентами поднялся к потолку. Исаак, увидев это мимолётное колебание в её глазах, сделал шаг вперёд, заговорил тише, почти шёпотом: — Пожалуйста, Иви. Один раз. Последний. Ради Мерлина, ради… ради всех летучих шипучек в мире. Она колебалась. Очень долгое, тяжёлое «не-да» висело между ними, как раскалённая проволока. — Нет, — сказала Эвелин твёрдо, но шёпотом. — Если попадётесь, ты будешь объяснять всё сам. Без моей помощи! Она схватила его за локоть и потянула назад, в гостиную. С лестницы доносились шаги. Сердце подпрыгнуло, как испуганная жаба. — Ну всё, всё, не тяни, — пробормотал Исаак, стараясь не дышать. — Это Филч. И его кошмарная кошка. — Миссис Норрис, — прошипела Эвелин. — Она всё чувствует. Даже если ты просто задумал сбежать. — Нет тут никого! — донёсся снизу скрипучий голос завхоза. Вскоре послышался еле различимый писк миссис Норрис. Они вжались в стену, как будто та могла их поглотить. Исаак, обычно болтливый, был теперь молчалив, как камень. Время растянулось. Казалось, ещё секунда — и их найдут. Но шаги удалялись. Тишина. Потом — скрип двери. Из тёмного проёма выглянули три головы. — Чисто? — прошептал Лу. Его волосы, как всегда, жили своей жизнью: одна прядь сползла на нос, мешая смотреть. Он огляделся, шмыгнул носом. — Это был Филч? — Да, — кивнул Исаак с торжествующим видом. — И да, мы чудом не попались. Потому что Иви — с нами. — Что?! — выдохнула Эвелин, резко разворачиваясь к нему. — Я не говорила, что иду! Лу, ты хоть знаешь, куда вы… — Конечно знает, — подал голос Уильям, выходя из тени и похлопывая Лу по плечу. — План продуман до деталей. В этот раз — всё чётко. Мы даже отсчитали шаги Филча по лестнице. И запасной маршрут, если на встречу полетят приведения. — И пароль выучили, — вставила Марисса. — А эта птичка? — Бирн кивнул на дверной молоток в форме бронзового орла. — Вдруг опять заорёт свою загадку на полбашни? — Только если ты не закроешься, — прошипела Марисса, таща за собой Бирна. — Первый раз решили всё продумать — и опять всё сыпется. Она тут же прилипла к Эвелин, помогая натянуть пальто и подсовывая под ноги тёплые сапоги вместо тапочек. — Я знала, — прошептала она с улыбкой, — что Исаак продавит твой здоровый смысл, как арбуз под заклинанием сжатия. Я, ну… заранее немного покопалась в твоих вещах. Только чтобы не тянуть в последнюю минуту. Не злись. Эвелин только открыла рот, но закрыла. Она чувствовала: ночь обещала быть совершенно не такой, как остальные. Молча надела пальто. Шарф сам оказался у неё в руках. Тёплый, тёмно-синий, с серебристыми прожилками. Напоминал ей, как всё началось — пять лет назад, в поезде, когда она впервые увидела Исаака, Лу, Мариссу и Уильяма. И они уже тогда были такими же. Бессмысленными и нелепыми... — Один раз, — пробормотала она, завязывая шарф. — Один. Потом вы все мне по галлеону должны будете. И месяц помогать с обязанностями старосты. — С радостью! — хором ответили трое, а Бирн просто зевнул и кивнул. — И что же вы там затеяли? — голос Эвелин, чуть дрогнув, прозвучал спокойнее, чем ей хотелось. — Хоть расскажите мне, пока ещё не поздно всё остановить. — Огненную крапиву. Добыть. Сегодня. Или никогда, — мрачно объявил Лу. — «Огненная крапива»… — с каким-то роковым тоном повторила про себя Эвелин, как будто сама фраза уже тянула за собой череду последствий, от которых хотелось бежать в противоположную сторону. Она отчетливо видела, как это будет: Исаак, сверкая глазами, находит кусты того самого растения, чьи листья пышут жаром; варит зелье, от которого уши закручиваются в узел; и, конечно же, устраивает очередной фокус — неважно, на ком. И главное — он будет ухмыляться во весь рот за завтраком, наблюдая, как кто-то дерёт глотку от аллергии. — Огненная крапива… — повторила она, словно пробуя вкус этой фразы. На языке осталась горечь, в животе — нехороший холодок. — Прекрасно. Почему бы сразу не поискать в запретном лесу василиска? Или, может, кому-то захотелось поплавать в озере с кальмаром? «Почему же никто, кроме меня, не видит, к чему это все ведёт?», — подумала она, скрестив руки и бросив укоризненный взгляд в сторону Лу. — Ты допустил это? — резко обратилась она к другу, что прятался за плечом Бирна, как первокурсник за маминым передником. — Тебе совсем плевать? Флитвик же лопнет от злости! Или ты надеешься, что он простит тебе всё, если ты будешь мило улыбаться, когда нас поймают? Ты еще себя старостой называешь, Лу! Где же твои манеры и вселенское благоразумие? — Эвелин, ты же знаешь Исаака… — начал Лу, осторожно выглядывая из-за плеча Бирна. Его голос был виноватым, почти умоляющим. — Всё уже было решено, когда я спустился. Они меня даже слушать не стали, честно! Он был… вдохновлён. Понимаешь? Так вдохновлён, что я просто… не стал мешать. Это, может, и безумие, но... Эвелин фыркнула и поправила воротник мантии. Она не верила ни одному слову. Лу опустил голову. Его шарф почти полностью скрывал лицо, но по глазам было видно — устыдился. — Превосходно, — процедила Гилмор, отводя взгляд. — Раз всё уже решено за меня, то хоть сделаем это быстро. Я вас провожу. Но если хоть что-то пойдёт не так — хоть одно неосторожное движение, один звук — я оставляю вас там и иду к Флитвику. Без колебаний. — Все будет так, как ты и сказала, — уверенно заявил ей Исаак. — Я лично буду тебя оберегать от веток и луж. Они свернули в боковой проход, ведущий к одному из выходов с первого этажа. Замок спал, как огромный зверь в тишине. Только редкие капли из невидимой трещины где-то под потолком нарушали этот покой. Эвелин шла впереди. Под её ногами мягко скрипели старые доски, и каждый шаг отзывался в сердце тревогой. Замок в ночи был иным — чужим. Темнее, глубже. Звуки отражались от каменных стен, и в каждом отголоске мерещился Филч или его кошка. «Сейчас мы завернём и врежемся прямо в грудь Филчу. Или, что хуже, наступим миссис Норрис на хвост…», — всё время думала Эвелин, щурясь в темноту за каждым углом. Где-то вдалеке проскрипел портрет, ворчливо перекликаясь с другим. С потолка капнула вода. Шаги стали тише, сердца — громче. Каждый звук казался предвестником поимки. Но — пронесло. В холле они отодвинули тяжелый засов. Дверь скрипнула, будто специально. — Аккуратно, — зашипела Марисса, оглядываясь по сторонам. В лицо ударил ноябрьский ветер — холодный, колючий. Он пробрался под мантии, за шиворот, под рукава, заставив Эвелин невольно поёжиться. Волосы у Мариссы сразу встали дыбом, а Лу нервно затянул шарф до самого носа. Кто-то чихнул. Кто-то выругался. — Прекрасная ночь, чтобы нарушить пару школьных правил, — пробормотал Бирн. Они вышли, оглянулись. Замок за спиной казался теперь не защитой, а чем-то чужим, из другого мира. Они уже не были в безопасности. Их путь лежал по лугу, теперь уже мокрому от инея. Трава хрустела под ногами, кое-где оставляя чёткие следы. — В книге написано, что они растут целыми кустарниками около водоемов, поэтому надо двигаться дальше, — весело заявил Исаак, махая перед своим лицом палочкой, на кончике которой мерцал огонек голубоватого цвета. «Идея гениальная, конечно», — с мрачной иронией подумала Эвелин. Минус сто пятьдесят очков. Именно столько снимут с Когтеврана, если их поймают. А ещё — месячные наряды у Филча, выговор, письмо родителям… и, возможно, запрет на поездку в Хогсмид до следующего учебного года. Внутреннее чутьё подсказывало ей, что ничего хорошего из этого не выйдет. И это чутьё не подводило её ни разу. — Давайте просто соберём всё побыстрее и уйдём, — сказала она, низко, чтобы не нарушать гнетущую тишину леса. — Я не намерена здесь находиться больше часа. Это край. — Быстрее? — переспросил Исаак, возмущённо фыркнув. — Ты что, Иви! Наслаждайся прогулкой. Здесь чудесно! Посмотри: вот тропинка, а вон, если приглядеться, башни Хогвартса в просвете между деревьями. Прекрасная ночь, между прочим. Он обернулся, ухмыльнулся — этот жест знал каждый из них. Полушалость, полупровокация. Но сейчас он, как всегда, перешёл черту: — Трусишка! — Я не трусишка, Исаак. Когда мы в последний раз здесь были, нас чуть… — Не говори им, — шикнула Марисса на подругу. — Им не надо знать про тот случай. — Вас что? — Ничего…перебили почти все любовные зелья со страху… Исаак расхохотался, но Эвелин не смеялась. Она опустила взгляд. Её ботинки почти полностью погрязли в топкой грязи, и каждый шаг отдавался в костях липкой тяжестью. Казалось, сама земля не хотела отпускать их обратно. С каждым метром путь становился всё более мучительным. Трава резала щиколотки острыми, ледяными лезвиями. На ботинках уже невозможно было различить кожу — только серый, вязкий слой грязи, облепляющий до самых шнурков. Лес будто дышал — не ветром, нет — влажностью, древней сыростью, пробирающейся в лёгкие и под одежду, в мыслях отзывающейся как «опасность». Под ногами шевельнулось что-то упругое, мокрое, скользкое — может, слизень, а может, что-то похуже. Эвелин вскрикнула тихо, дёрнув ногой. Сразу захотелось сорвать с себя мантию, вытряхнуть, стряхнуть, спастись. А над головой — ветви. Они переплелись настолько густо, что свет от палочек отскакивал от них, как от зеркал. Лес был почти черным, и казалось, что деревья здесь не просто растут, а смотрят, слышат, ждут. Насторожено. Слишком внимательно. В отличие от Мариссы, спокойно шагающей плечо к плечу с ней. Она с интересом разглядывала каждый куст, каждый торчащий корешок, словно снова была на занятии по травологии, а не шла по опасной чащобе. На губах у неё блуждала странная полуулыбка — насмешливая, как будто она всё знала заранее. Совсем не походила на ту самую Мариссу, которая когда-то, бледная как мел, убегала отсюда с дрожащими коленями и криками от любого шороха. — Как ты это выносишь? — прошептала Эвелин Мариссе. — Мы же обе знаем, что здесь... не всё спокойно. Марисса только усмехнулась. — Я поняла одну вещь. Если бояться каждый шорох — сойдёшь с ума. А если смотреть внимательнее — лес отступает. Он дикий, да, но не злой. Не сразу. Золотоволосая хотела ответить, но промолчала. Мысли запутались в узлах тревоги. «А я? Что со мной случилось?», — с тоской подумала она. Раньше бы с азартом бродила по ночному лесу, мечтая встретить кентавра или светлячков из легенд… Она ускорила шаги, надеясь первой найти злосчастное растение, нарвать его, несмотря на жгучую боль в ладонях, о которой предупреждал Исаак, и убежать обратно в теплый замок. — Хватит дуться, — негромкий голос прозвучал сбоку. Лу появился, будто вырос из земли, и легко коснулся её локтя. — Думаешь, никто не заметил, как ты себя ведёшь? — Я не дуюсь, — буркнула Эвелин, не сбавляя шага. — Просто не так я представляла себе вечер пятницы. Уют, книги, камин… а не поиски черт-знает-чего посреди промёрзшего леса. Исаак опять в своём репертуаре. Удивительно, что он ещё не сломал себе ничего. — Всё может быть, — вздохнул Лу. — Но ведь ты здесь. Не осталась в спальне. Значит, часть тебя всё же захотела прийти. — Я пришла, чтобы следить за вами, — упрямо возразила она. — Не забывай: я единственная, у кого хватит ума вас остановить, если что-то пойдёт не так. — Эвелин, — юноша чуть улыбнулся. — никто не просил тебя быть нянькой. Мы пришли, потому что верим друг другу. Даже Исаак в какой-то степени. Ты не замечаешь, как ты изменилась? Эвелин остановилась. Посмотрела на него. — Изменилась? — Да. Ты всегда была умной, да. Ответственной — безусловно. Но теперь ты всё время настороже. Как будто всё, что мы делаем, — это потенциальная катастрофа. Когда-то ты сама была первой в этих вылазках. Искала приключений. А сейчас ты боишься даже шагнуть в темноту. Она медленно выдохнула. Хотела возразить, но в горле застряли слова. Лу ушёл, оставив её на тропе, с пульсирующей мыслью: а вдруг он прав? Эвелин продолжала идти уже одна, даже не заметив, как постепенно исчезли все звуки. Ни смеха Исаака, ни ворчаний Уильяма, ни даже лёгкого плеска шагов Лу — ничего не осталось. Мир вокруг словно вымер. Даже привычный хруст под ногами вдруг утих, как будто земля под её ступнями стала мягкой, бесшумной, податливой. Лес не просто замолчал — он замкнулся, словно втянулся внутрь себя, поглотив все следы жизни. Кроны деревьев над головой смыкались плотнее, затеняя небо, словно защищая тайну. Воздух стал влажным и густым, а трава под ногами — жухлой и ломкой. Осталась только она. Она и лес. Что-то изменилось. Лес словно почувствовал её страх и отозвался, дёрнул ветви, сжал тени. Впереди послышался шорох. Тихий, но определённо реальный. — Ребят? — голос дрогнул. — Ребят, выходите. Это уже не смешно. Я… я признаю, я перегнула. Поигрались — и хватит. В ответ — только глухое молчание. Настолько плотное, что казалось, можно удариться о него головой. — Кто здесь?! — выкрикнула девушка громче, голос её эхом прокатился меж деревьев и затих, не отразившись. Тропа впереди показалась ей более узкой. Она шагнула туда, где шорох повторился. Меж деревьями мелькала тень. Она достала палочку и прошептала: — Люмос. Голубоватый свет фонариком осветил дорогу впереди. Всё выглядело, как раньше: корни, мох, ветки. Но не было ни следа её друзей. Развернувшись, Ив отчетливо увидела очертания чего-то громадного — чего- то, что не сводило с нее больших блестящих глаз. На другом конце тропы, как будто только что вышедший из мрака, стоял огромный чёрный пёс. Его глаза светились янтарём, отражая огонь палочки. Морда была вытянута, оскалена, зубы — длинные, как ножи. Он смотрел прямо на неё, не шелохнувшись. Она не могла пошевелиться Дыхание перехватило. Ни заклинания, ни шагу, ни звука. Пёс шагнул вперёд. Тихо. Величественно. Как тень, что осознала своё право быть здесь. Это его территория. Её пальцы сжали палочку до побелевших костяшек. Назови его… И он исчезнет… — проносилось в голове. Но она не могла. Потому что внутри уже начало просыпаться другое. Тепло вспыхнуло в левом запястье — метка. Её личное проклятие, тайна, которую она носила под длинными рукавами. Метка дрогнула, будто проснулась от сна, и тут же вонзилась болью, глубокой, тянущей, как ледяной коготь, царапающий кость изнутри. — Нет… не сейчас… — выдохнула она беззвучно. А потом услышала голос. Тот самый, что шептал ей во снах. Голос, что приходит из трещин в реальности. Чужой. — Моя. Моя, моя, моя… Каждое слово — как яд. Медленно, капля за каплей, он просачивался в разум, нарушая границы, нарушая покой. Слова были липкими, зловещими, они не просто звучали — они отзывались внутри костей, вибрировали под кожей, заполняя пустоты. Тьма будто бы ожила. Деревья вокруг шевельнулись, как в водовороте. Ветер замер. Даже воздух стал плотным, вязким, будто его налили в лёгкие ложкой. Пёс приблизился. Теперь Эвелин ясно видела его глаза. Не янтарные. Серые. Цвет сырого пепла, размешанного с пылью. В них не было света — только бездонная пустота, где что-то тихо скреблось, как когти по стеклу. Он смотрел вглубь неё, в самое её существо, туда, где метка светилась багровым. Он… видит её… Чует… — Еще один шаг, — глупо было начинать разговор с хищником, что вот-вот готов полакомиться тобой, сокращая расстояние. — И я… Мгновение — и он прыгнул. В воздухе раскрылся, как тень, выпущенная из-под контроля. Она успела только инстинктивно отшатнуться назад, упав на спину, земля приняла в жесткие объятия, ударив в волосы, в лёгкие. Палочка вылетела из пальцев, свет её потух. Клац. Зубы — прямо у лица. Острые, как клинки, блеснули в сантиметре от её щеки. Горячее, липкое дыхание обожгло лоб. Но он не кусал. Он замер. Он ждал. Взгляни на него… Метка пульсировала всё ярче. Теперь боль стала невыносимой, будто под кожу вживили раскалённую проволоку. А голос стал громче. — Ты знаешь его. Узнаешь. Позволь. Позволь мне… В ту секунду Эвелин впервые подумала, что сойдёт с ума. Не от пса. От себя. — Депульсо! — закричал знакомый юношеский голос, и пса отбросило в сторону. Покатившись кубарем, зверь столкнулся с деревом и больше не шевелился, жалобно скулил, с неистовой злобой в помутневших глазах, смотря на приближающегося к Эвелин Исаака. Давал время, чтобы убежать. — У тебя входит в привычку, попадать в беду, — отшутился юноша, подхватив на руки подругу. Зверь же тревожно втянул воздух, задрожал, и, с треском ломая сучья, понесся прочь, оставляя черную полосу, вывернутую комьями земли. — Как бы я хотела избавиться от такой идиотской привычки, — еле прошептала Ив. Её рука всё ещё дрожала. Под тканью мантии метка сияла красным, будто пыталась прожечь ткань изнутри. — Все-таки садовый гном меня проклял, когда я его пнула. — Если шутишь, то всё с тобой отлично, — с натянутой улыбкой бросил Исаак, все еще тяжело дыша после случившегося. — Мы… мы нашли крапиву. Только… только спуститься к Визжащей хижине надо. Он замялся, и, склонившись к самому уху Эвелин, прошептал, будто боялся, что лес услышит их разговор. — Чёртова дрянь творится… здесь. Кто-то… что-то… ходит, наблюдает… А теперь ещё и этот пёс… Это не просто зверь, Ив. Я знаю, ты это почувствовала. Главное сейчас — успокойся. Поняла? Эвелин не ответила. В её голове по-прежнему гудел вой. Серые глаза пса стояли перед ней, как проклятие. А еще — метка. Она до сих пор пульсировала на её руке, словно врастая в кожу. Боль тянущая, нестерпимая, будто кто-то дергал за ниточку, пришитую к её сердцу. — Мы рядом, Эвелин. Всё ближе. Откройся… — снова зашептала тьма внутри. Голос был похож на шелест сухих листьев, едва различимый, но такой властный. — Там нет водоема… около хижины, — хрипло прошептала она, морщась от боли. — А ты откуда знаешь? — Исаак вскинул брови, но уже сам себе отвечал. — А я вот знаю. Там ручеёк, небольшой… еле заметный. Если пройти вдоль склона — выведет прямо к подножию холма. Сквозь деревья пробиралась Марисса, падая и вставая, вся в листьях и иле. Она взвизгнула, завидев Эвелин в руках Берда, и бросилась вперёд. — Что с ней?! — голос её надломился. — Почему она дрожит? Вся в грязи! Ты… ты упала? Что происходит?! Но Ив не ответила. Её тело мелко трясло. Из груди вырывался рваный смех. Она запрокинула голову и смеялась — так, будто бы кто-то невидимый тянул за ниточки её сознания. Над ней мелькали ветви, одна за другой — всё одинаковые, одинаково мёртвые. От этого однообразия у неё кружилась голова. Смех был не радостный. Он звучал пугающе, чуждо. Он не был её. — Она… с ней всё нормально, — попытался успокоить остальных Исаак, хотя сам в это не верил. Только он дошел до всклоченных ребят, обеспокоенных долгим отсутствием друзей, как из глубины леса послышался протяжный вой. Эвелин вновь громко рассмеялась. Смеялась и ничего не могла с этим поделать. Марисса ойкнула и подбежала к ним. — Тсс… — она прижала ладонь к губам подруги. — Успокойся… пожалуйста… нам всем конец, если ты не замолчишь. Эвелин кивнула, зажмурилась. Голос в голове, метка, серые глаза — всё слилось в одну мучительную головную боль. Она держалась за реальность, как за занозу в ладони. Лишь бы не отпустить. — Звук с другой стороны доносится, — шмыгнул носом побледневший Лу. — До хижины отсюда идти примерно десять минут быстрым шагом. Спустится к воде — еще пять-семь минут. Он поправил съехавшую с плеч куртку и, глядя себе под ноги, пошел. Эвелин осторожно выглянула из-за плеча Исаака. Позади — лес, густой, давящий. Чернота была почти осязаемой. Деревья казались слишком высокими, слишком живыми. А потом… всё исчезло. Мысли — словно кто-то стер их, вытолкнул из головы. — Вы знали, — заговорил Исаак, слишком бодро, словно стараясь отогнать страх, — что в этих местах обитают оборотни? Старые. Те, что любят когтевранцев. Мягкое мясо. Хрупкие косточки. И знаешь, — он повернулся к Эвелин, — они оставляют зубы как трофеи. — Прекрати! — фыркнула она, стараясь казаться безразличной, но сжала пальцы на палочке крепче. — И отпусти меня наконец-то! — Что? Просто делюсь полезной информацией! — поставив подругу на твердую землю, невинно развел руками Исаак. — Если что, я предупреждал! — Не смешно, — буркнул Лу, бледнея. Марисса зашипела на него и толкнула в бок, но было уже поздно. Что-то в лесу изменилось. Воздух стал гуще, как будто впитал в себя чужой запах. Смех постепенно стих. Даже Уильям замолк, вслушиваясь в… вой? Звук неуловимо близкий. Громкий, тягучий, идущий волнами. Все резко остановились, прислушиваясь. Вой повторился, на этот раз почти у самого уха. Почва будто вздрогнула от приближения чего-то крупного и тяжелого. — Назад! — выкрикнула Эвелин, но было поздно. И в этот момент он появился. Пёс. Из тьмы. Из самой чёрной дыры между стволами. Огромный. Шерсть — как ночь. Мягкая, густая, и в то же время спутанная, как клочья дыма. Его глаза — серые, живые, не собачьи. Они видели. Не просто смотрели — исследовали. Он не зарычал сразу. Он шел. Размеренно. Тяжело. Как будто знал, кого ищет. Один прыжок — и он оказался рядом с Эвелин. Хруст. Клыки впились в её лодыжку. Боль была яростной, мгновенной, как будто в тело вонзилось раскалённое железо. Она закричала, ударив пса кулаком. Но он не отступал. Он держал её. Не терзал. Удерживал. — Нет! — Марисса вскрикнула, не зная, что делать. Все застопорились. Страх приковал их к месту. Пёс стоял, тяжело дыша, держа Эвелин в лапах. Он скалился, предупреждающе рыча на каждого, кто делал шаг вперёд. — Он не даёт нам её забрать, — прошептал Уильям, растерянно держа палочку. А Эвелин, несмотря на боль, смотрела на зверя с изумлением. Он не добивал. Он будто бы… тянул её прочь, прочь от чего-то худшего. Или от кого-то. Вой повторился. Громче. Глубже. За деревьями, на холме, медленно, неотвратимо, показалась фигура. Человеческая… и не совсем. Руки длинные, с когтями. Грудь иссечена шрамами. На лице — не лицо, а маска из плоти, перекрученная, уродливая. Глаза — как янтарь, пылающие изнутри. Он не спешил. Он смотрел. Он ждал. И пёс, всё ещё сжимая ногу Эвелин, не отрывал взгляда от фигуры. Он оберегал. Он не позволял ей уйти навстречу. Оборотень. Высокий, искривлённый силуэт, вытянутое в морду лицо, лапы с вытянутыми когтями, серо-бурая шерсть и глаза, полные чужого, нечеловеческого рассудка. Он не спешил. Он знал, что страх делает за него половину работы. — О Мерлин… — прошептала Марисса. — Мы должны убираться отсюда, — прохрипел Лу, хватая Мариссу за руку. — Сейчас же. — А Эвелин?! — завизжала она. — Мы не можем её оставить! — Он защищает её, — выдохнул Уилл, прищурившись. — Смотри. Он… он не даёт ей уйти вперёд. И не даёт нам подойти. Эвелин, приподнявшись на локтях, смотрела в глаза псу. Его серые зрачки, глубокие, почти человеческие, дрожали. В них был ужас. Он боялся. Он пытался остановить нечто, что приближалось. Она стиснула зубы. Подтянулась. Изо всех сил толкнула пса от себя. Он взвизгнул, но не от боли, а от протеста — он не хотел, чтобы она двигалась. Но Эвелин поднялась, прихрамывая, кровь капала с ноги. — БЕЖИМ! — закричала она. И всё рухнуло. Оборотень взревел. В один миг он сорвался с места. Земля задрожала. Лес вспыхнул эхом. Он несся, срываясь в прыжках, его когти крошили подлесок. Он нёсся на запах крови. Пёс залаял — коротко, рвано, отчаянно. Он метнулся вперёд — и удар! Два тела столкнулись с такой силой, что воздух содрогнулся. Глухой, влажный треск — когти впились в плоть, зубы сомкнулись на загривке. Пес и оборотень сцепились, как молот и наковальня. — БЕГИТЕ! — завопила Эвелин, разворачиваясь. — СЕЙЧАС ЖЕ! Их не нужно было уговаривать. Лу схватил Уилла, Марисса вырвалась вперёд, Исаак подхватил Эвелин под плечо. Они неслись по лесу, ветви хлестали по лицу, корни цепляли ноги. Дыхание сбивалось в груди. Мир качался. Лес закручивался в спираль. Позади них — бойня. Пёс прыгал, срываясь с когтей, вгрызаясь в брюхо чудовища. Оборотень бил его лапами, разрывая плоть, поднимая в воздух. Каждый удар — как звук разламываемого дерева. Каждый вой — как вопль мертвецов. — Он не продержится долго! — кричал Исаак. — Мы должны добежать до воды! Только вода может остановить! — Почему?! — выдохнула Эвелин, хромая, опираясь на него. — Там — защита! Барьеры. И школьные и наши с Лу. Мы… поставили их раньше. Я… я не знаю, сработают ли! Но ты думаешь, я совсем дурак идти ночью в Лес, зная, что тут невесть что может произойти? Позади раздался пронзительный, нечеловеческий визг. Не вой. Не лай. Что-то между. Что-то сломанное. Громкий треск — и пёс отлетел в сторону, ударившись о ствол дерева. Он заскулил, но тут же поднялся. Он не сдавался. Он знал, что если проиграет — они умрут. Оборотень развернулся и вновь прыгнул. Время словно распалось. Пёс увернулся, рванул ему под брюхо, когтями распорол кожу. Тьма хлестнула из ран. Но чудовище не чувствовало боли. Оно билось, как буря. Оно рвало всё, что вставало на пути. Оно не отступало. — Быстрее двигайтесь! — закричал Лу. — Мы почти у воды! — Он догонит нас, — прошептала Эвелин. — Даже если мы добежим. Марисса споткнулась, Уилл подхватил её. Позади — глухой удар. Скулёж. Тяжёлое дыхание. И — тишина. Все замерли. — Он… — начал было Лу. Ветки позади разлетелись. Из темноты вылетело тело пса. Он катился по земле, переворачиваясь, и остановился — весь в крови. Он пытался встать. У него дрожали лапы. Грудь вздымалась. Оборотень вышел следом. Медленно. Кровь стекала по его когтям. Он шёл, не торопясь. Потому что знал — больше некому защитить. Больше не сдерживают. — Эвелин… — прошептал Исаак. — Нам конец. — Это все из-за тебя! Я предупреждала! Пёс поднял голову. В глазах — боль. Он поднялся и сделал шаг вперёд, вновь встречая чудовище грудью. Когти оборотня рассекли ему бок, кровь брызнула дугой, но пёс не отступил. Он ринулся в последнюю атаку, кусая, роя землю, вынуждая врага пятиться. Их битва, будто вырванная из древней легенды, уносилась от ребят вглубь леса. Исаак, Лу, Марисса, Уильям и Эвелин уже не бежали — они летели, спотыкаясь, падая, поднимаясь, держась друг за друга. Каждый шаг отдавался болью в суставах, в груди свистело от перехваченного дыхания, ноги горели. Но страх гнал их вперёд. Впереди забурчал ручей, крохотный, как и говорил Исаак, почти пересохший. Его кристально-чистая вода струилась между корней, тихо шептала. Как родной голос среди кошмара. Без слов, не сговариваясь, они бросились в него. Холод ударил в кости. Марисса вскрикнула, упав на колени. Лу нырнул с головой, будто желая смыть ужас. Уильям схватился за корягу, дрожа всем телом. Эвелин позволила себе упасть спиной в воду, чувствуя, как лес, наконец, отступает. Исаак, всё ещё держа руку на палочке, стоял в воде, словно в боевом оцеплении. Его глаза не отрывались от деревьев. Он ждал, что оборотень прорвёт защиту. Но небо оставалось тёмным. Лес больше не рычал. — Он… отстал? — с трудом выговорила Марисса, стуча зубами. — Он точно отстал… — Нет, — ответил Исаак. — Пёс увёл его. Утащил вглубь. Туда, к хижине. — Мы должны пойти за ним! — рванулась Эвелин, но Исаак остановил её. — Ты не видишь? Он жертвует собой. Он отводит оборотня. Дай ему сделать это. Он знает, что делает. — Он спас нас… — прошептала она, и её голос сорвался. Пауза. Никто не знал, что сказать. Вода тихо журчала. Листва чуть шелестела. Тишина была почти оскорбительной после всего, что они пережили. — Мы должны выбраться отсюда, — хрипло сказал Лу. — До замка ещё час, если идти в обход. По прямой — меньше, но там туман и старые заклинания. Мы не справимся без помощи. — А ты справишься с тем, что нас там ждёт? — мрачно отозвался Уильям. — Либо мы идём сейчас, либо ночуем здесь и молимся, чтобы утром нас не нашли по костям. — Лучше кость в Хогвартсе, чем мясо в брюхе оборотня, — отозвался Исаак. — Но идти надо. Пока есть силы. Все начали подниматься. Они были на грани. Одежда висела мокрой тряпкой, руки тряслись, ноги подгибались. Каждый шаг был мукой. Но медленно, шаг за шагом, они двигались к спасению. Только одна из них шла с прямой спиной и пряным ароматом в карманах. Эвелин, пока остальные собирались с духом, незаметно склонилась у края оврага. Там, под нависающим корнем, среди покрытых инеем камней, росло то самое растение. Листья — рваные, с красноватыми прожилками, будто огонь запутался в зелени. Она осторожно, почти с любовью, сорвала одну. Потом ещё. Огонь тут же обжёг ладони. Боль вспыхнула, как хлыст. Но она не издала ни звука. Только стиснула зубы, пряча растение в глубокие карманы пальто. Ещё. И ещё. Пальцы пульсировали. Кожа на них покрылась пузырями. Но на лице Эвелин была решимость. Не страх. Не истерика. Она знала, зачем ей эта крапива. — Эвелин! — позвал Исаак. — Ты идёшь? Или тут решила остаться? Она быстро поднялась. Карманы хрустнули. Боль в руках пульсировала, но она ответила ровно: — Уже бегу. И пошла следом. Ни один из них не заметил, как пальцы её медленно сжимались в кулаки. Ни один из них не знал, что боль в её руке — не только от крапивы. Метка на запястье снова вибрировала, реагируя на что-то в глубине леса. Тьма не отступила. Она просто наблюдала.***
Они молча шли вдоль воды, пряча лица в воротники. Земля под ногами всё ещё дрожала — не физически, а как будто в памяти. Память тела дрожала от недавнего ужаса. Эвелин шла последней, и каждый шаг давался с трудом. Камни под подошвами скользили, и единственным утешением было то, что с каждым шагом очертания замка становились всё ближе. Каменные башни, освещённые редкими окнами, казались молчаливыми гигантами, хранящими покой. Но покоя в них не было. Эвелин чувствовала это. Что-то в замке изменилось. Она не могла бы сказать, что именно — может, освещение, может, сама атмосфера. Казалось, что стены ждали. Когда они, наконец, поднялись по скользкой тропе ко входу, мокрые, поцарапанные, перепачканные болотной жижей, каждый молча молился, чтобы обойтись без лишних встреч. Не хотелось ни разговоров, ни вопросов. Только — добраться до спальни, рухнуть в кровать и спрятаться под одеяло, как будто всё произошедшее было лишь ночным кошмаром, который исчезнет с первым лучом солнца. Но судьба решила иначе. Как только они ступили на последний камень лестницы, огромные створки входных дверей с грохотом распахнулись сами собой. И на пороге, будто вытёсанные из самой ночи, стояли трое. Профессор Флитвик выглядел на голову выше обычного — не физически, но по выражению лица, по напряжённости в плечах, по ярости, мерцающей в его обычно тёплых глазах. Профессор МакГонагалл стояла рядом, сжав палочку так крепко, что её костяшки побелели. Позади, как зловещее послесловие ко всему, стоял завхоз Аргус Филч — сутулый, но ужасающе внимательный. Рядом, как всегда, прильнув к ноге, — миссис Норрис, глаза которой блестели, как две капли масла на воде. — Мерлинова борода, — первым отозвался Флитвик, голос его дрожал. — Что вы себе позволяете?! — Это… это недоразумение, — Исаак попытался выдавить из себя лёгкую усмешку, но тут же сник под тяжестью взгляда декана Гриффиндора. — В три часа ночи! Промокшие, в грязи, по колено в иле! — рявкнула МакГонагалл, и её голос был громом, перекрывшим дыхание всех присутствующих. — Недоразумение?! Что вы делали за пределами замка? Лу невольно икнул, Марисса только сильнее вцепилась в руку Уильяма. Тот стоял, как камень, не проронив ни слова, лицо его было мрачным, напряжённым. — Профессор Флитвик, — Лу вышел вперед, снимая куртку и демонстративно поправляя скосившийся значок старосты на груди. — Вышло маленькое недоразумение. — Маленькое недоразумение? — уже удивилась МакГонагалл, взглянув на перепачканную в грязи Эвелин, что старалась спрятаться за спину Мариссы. — Спасибо, отныне только так будем называть пропажу аж девяти студентов — недоразумением… — Так-с. Все! — встрепенулся Флитвик, нервно почесывая седую бороду. — Живо ко мне в кабинет! — повернувшись к Минерве, мужчина добавил, неуклюже перебирая ногами. — Если мои нашлись, то ожидайте с минуты на минуту ваших… — Нет, — коротко бросила МакГонагалл. — Сначала — в лазарет. Мадам Помфри нужно осмотреть каждого. Потом — разговоры. И не волнуйтесь, профессор Флитвик. Мы найдём остальных. Найдём. Так или иначе. Филч, довольный, как всегда в минуты чужих бед, смерил каждого пристальным взглядом и прошипел: — А я говорил… говорил, что от когтевранцев одни неприятности. Никто не отвечал. Они, молча, прошли внутрь, медленно, как осуждённые, ступая по холодным плитам холла. В больничном крыле мадам Помфри встретила их с привычным ворчанием и ворохом зелий. — Снимайте всё мокрое. Оборачивайтесь пледами. Садитесь. Не кашлять. Не трогать палочки. Не двигаться слишком резко — это опасно при переохлаждении. Да, и вот вам — противошоковое. И вам. И вам. Когда она добралась до Эвелин, та попыталась что-то сказать, но мадам Помфри приложила палец к её губам: — Тсс. У тебя пульс, как у охотничьей совы. Ложись. Сейчас…Мерлин, что с твоей ногой, дитя? Прошло больше часа, прежде чем всех отпустили. Вернувшись в коридоры, они направились к кабинету Флитвика. И только теперь Эвелин поняла, насколько была уставшей. Плечи болели, ноги подкашивались. Но тяжелее всего было внутри...***
Это не было обычной подростковой выходкой. Нет. Всё, что произошло в ту ночь — хруст веток, испуганные взгляды, водоворот теней и вой зверя — это было полное нарушение всех правил, сотканных веками. Нарушение, от которого дрожат портреты в коридорах и холодеют пёрышки у сов, сидящих на карнизах башен. И хуже всего — ни один из когтевранцев, собравшихся в кабинете декана, не осознавал масштаба содеянного. Каменные стены были лишены привычной теплоты — вместо этого они излучали холод строгого порядка. Камин не горел, а в углу подмерзал блестящий золотом кубок Хогвартса — напоминание о том, что любое нарушение может стоить победы всей школе. На столе стояла массивная старинная чашка, и каждое её дрожание казалось отголоском напряжения в комнате. Исаак сидел, будто всё происходящее — просто недоразумение. Лёгкая улыбка, небрежно закинутая нога на ногу. Он с искусной наглостью играл в безмятежность. Марисса и Уильям пытались подражать Исааку. Но их вымученные позы, в которых чувствовалась неестественность, выдавали напряжение. Спины были слишком прямыми, пальцы судорожно сжимали подлокотники. В их глазах читалась тревога. Лу же стоял, как и Эвелин, — посреди кабинета,. Колени подкашивались, губы побелели от сжатых челюстей. Он был на грани — и выглядел, как человек, который вот-вот сорвётся с обрыва. — То есть… вы утверждаете, что оказались… случайно… всей компанией… ночью… в Запретном лесу? Голос профессора был мягким, но в этой мягкости слышалось опасное спокойствие перед бурей. Лу молча кивнул. На мгновение, казалось, он сам начал сомневаться в собственной версии событий. Что это было? Простая ошибка? Или нечто гораздо более серьёзное? — А вы, мисс Пасс, — профессор повернулся к Мариссе, — скажите мне, почему Запретный лес называется запретным? Девушка застыла, как под заклятием. Её губы дрогнули, глаза метнулись к Лу, потом к Уильяму. Наконец, она прошептала: — Потому что… студентам запрещено туда ходить… — Прекрасно, — отрезал Флитвик, скрестив руки. — Тогда почему вы там находились? Беловолосая вспыхнула, будто её обожгли. — Это была… прогулка… — выдавила она. — Мы не собирались ничего плохого… просто… иногда другие тоже… — Ничего плохого? — едва слышно повторил профессор. — Интересная формулировка. Особенно после того, как из-за этой "прогулки" патруль кентавров был вынужден поднять тревогу. Или вы хотите обсудить это тоже как "нечто незначительное"? Исаак вдруг вскочил, словно подброшенный пружиной. — Всё из чистого любопытства! — воскликнул он. — Я… это я всё предложил! Если бы не я, никто бы не пошёл! Лу, Эвелин, никто из нас… Флитвик поднял ладонь, требуя тишины. — Наконец-то кто-то это сказал. Спасибо, мистер Берд. Конечно, я всё знал. Просто ждал, кто из вас перестанет юлить. Он взглянул на Лу и Эвелин, которые опустили головы. — Все вы, — продолжил он, — в среду, после игры Когтеврана и Пуффендуя, явитесь в кабинет профессора Слизнорта. Думаю, вы догадались, для чего? — Да… — выдохнули в унисон провинившиеся. — Тогда идите. На этот раз — прямо в гостиную. Ни шагу в сторону. Серая Дама будет вас сопровождать. И если потребуется, будет сопровождать до конца учебного года. Он замолчал. Взгляд стал цепким. Затем — почти небрежно: — Мисс Гилмор, задержитесь на минуту. Когда дверь за остальными захлопнулась, и в коридоре раздался лёгкий шелест парящего призрака, Флитвик обернулся к Эвелин. Она стояла, как будто глотнула ледяной воды. Лицо испачкано, мантия порвана в нескольких местах, волосы спутаны. — Что с вами произошло в лесу? В голосе не было обвинения. Только заинтересованность… и тревога. Перед ним парила чашка чая, которая вертелась, мешая обозревать собеседницу. Флитвик время от времени уворачивался от неё, словно спорил с невидимым собеседником. — Вы не из тех, кто легко пугается, мисс Гилмор. Я знаю вас уже… несколько лет. Что именно вас так напугало? Эвелин медленно выдохнула. — Иногда даже сильные боятся. Когда слишком много всего сразу… трудно сохранять равновесие. Флитвик кивнул. Потом — серьёзнее: — Постарайтесь привыкнуть быстрее. И передайте это мистеру де Труа. Ваша прогулка стоила факультету двухсот очков. Это — второе ваше наказание. Просто знайте, что теперь вам и вашему прекрасному другу надо быть еще более строгими по отношению к студентам. Потому что? — Потому что любая оплошность студентов теперь будет сказываться на общем счёте. — Из-за кого? — Из-за нас… Эвелин сжалась. Она уже прикидывала, сколько дополнительных эссе напишет, сколько баллов можно будет набрать на предстоящих занятиях… — И да, — добавил он, — если бы я поступал строго, как другие деканы… вы с мистером де Труа уже не были бы старостами. А мистер Берд — не капитаном нашей команды по квиддичу. И самое главное — в ней бы не было вас, мисс Гилмор. А я то знаю, как вам важен и пост старосты и позиция ловца. Но… Флитвик поднялся, отставив чашку в сторону. — Но вы всё ещё дети. А дети, как бы глупо они себя ни вели, заслуживают шанс на исправление. Он посмотрел на неё в упор. — Это ваш шанс, Эвелин. Не упустите его. Она кивнула. Молча. — Ступайте.***
Коридоры Хогвартса гудели вечерней тишиной — такой плотной, что каждый шаг казался громче, чем следовало. Где-то вдалеке тикали часы, в витражах мерцал лунный свет, а под сводами лестницы в Когтевранскую башню стояли трое: Эвелин, Исаак и Уильям. Остальные уже поднялись выше, под надзором Серой Дамы, бестелесной и строгой, как лед. Эвелин шагнула к Исааку, всё ещё сжимая в пальцах смятый и тлеющий от прикосновения лист огненной крапивы. Он трепетал, как дыхание перед бурей. — Держи, — сказала она, протягивая находку. — Один остался. Остальные… не пережили путь. Исаак взял лист осторожно, словно это было что-то священное. Его пальцы скользнули по её ладони. Дольше, чем это было нужно. Он задержал взгляд на ней — дольше, чем должен был. — Ты… — его голос дрогнул. — Ты невероятная, Ив. Она слегка нахмурилась. Не от недовольства — от растерянности. Казалось, её ноги снова чувствовали ту холодную воду, в которую они падали в лесу, тот вой, который резал слух. И… тот взгляд — Исаака — наполненный отчаянной благодарностью. Он вдруг сделал шаг ближе. Лицо чуть склонилось. Его рука осталась на её пальцах, взгляд метался между её глазами и губами. — Ив… я… Он наклонился. На секунду — может, меньше — время замерло. Ни Флитвика, ни школы, ни наказания. Только двое подростков, переживших ночь ужаса, теперь стоящих на границе чего-то нового и пугающего. Его губы почти коснулись её щеки, когда… — Эй! — раздался резкий, но тихий голос Уильяма. Он быстро оказался рядом, схватил Исаака за плечо и чуть оттянул назад. — Не сейчас. Исаак, как будто вынырнул из сна. Он резко отпрянул, осознав, что делал, и его уши мгновенно стали багровыми. — Я… прости. Я просто… — он посмотрел на Эвелин. — Ты спасла нас всех. И я подумал… — Она это знает, — мягко сказал Уильям и добавил тише уже для Исаака. — Но не так. Не сейчас. Не после того, что было. Исаак кивнул. Слова не шли. Только внутри всё горело — не от стыда, а от слишком много накопленного. Эвелин стояла молча. Она не ушла, не отвернулась, не разозлилась. Но и не ответила. Только опустила взгляд и сказала: — Береги лист. Используй с умом. Уильям кивнул Эвелин, похлопал друга по спине и потянул его за собой вверх по лестнице. Исаак обернулся на секунду. В лунном свете её волосы сияли серебром, а в глазах было то самое спокойствие, которого не хватало ему самому. Она казалась далёкой, как статуя на вершине башни — живой, но неприступной. Когда они скрылись за поворотом, Эвелин осталась одна. Сзади раздался лёгкий шелест. Серая Дама зависла у потолка, глядя на девушку с выражением… почти сочувствия. — Люди так любят говорить, — прошептала она. — А потом удивляются, когда чувства оказываются тяжелее слов. Эвелин не ответила. Просто тихо направилась вверх, к башне. И на каждом шагу с неё как будто слетала ещё одна маска: старосты, умницы, уверенной девушки. Осталась только та, кто в эту ночь поняла: не каждый подвиг — ради очков. И не каждое прикосновение — признак готовности. Тонкий шелест шагов, треск старого паркета — трое когтевранцев без слов вошли в спальню. Внутри было темно и сыро: окна запотели, постели не застелены, всё пахло дождём, костром и чем-то ещё — тревожным, несмываемым. Запретный лес всё ещё жил в их дыхании. Лу первым сбросил мокрую мантию и рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Голова — в подушку, руки — раскинуты, как у героя на поле после битвы. Он ничего не говорил, только изредка всхлипывал, но не от слёз — от усталости. В груди будто застрял крик, который не выходил. Исаак стоял у окна, не двигаясь. В кулаке — мятая, почти обугленная крапива. Он смотрел на неё так, будто пытался понять: стоило ли оно того. Его отражение в стекле казалось чужим. Уильям деловито поставил палочку на тумбочку, потом сел на край своей кровати, скрестив руки. — И что это было, Исаак? — его голос был тихим, но в нём слышалась сталь. — Что? — обернулся тот, слишком быстро. — Ты прекрасно знаешь что. Там, у лестницы. Ты почти поцеловал её. — Почти, — отозвался Исаак, опуская плечи. — Но не сделал же. — Не потому, что сам остановился, — Уильям укоризненно поднял бровь. — Я тебя отдёрнул. Лу с трудом приподнялся на локтях: — Чего вы опять? Мы чуть не умерли в этом чёртовом лесу, а вы ссоритесь из-за поцелуев? — Это не ссора, — ответил Уильям. — Это… напоминание. Что у всего есть время. Исаак вздохнул, устало, почти обречённо: — Ты правда думаешь, что я не знаю? Что это рано? Я чувствую это каждую секунду. Но… в ту секунду там, перед ней, — он прижал пальцы ко лбу, — я не думал. Хотел просто… чтобы она знала. — Она знает, — тихо сказал Лу. — Мы все знаем. Наступила пауза. Только старинные часы в углу мерно тикали, будто отсчитывая остатки той странной, затянутой ночи. Уильям встал. Подошёл к Исааку, мягко положил руку ему на плечо: — Слушай. Ты не обязан ей ничего доказывать так. Ни сейчас, ни потом. Она всё видела. Ты вытащил нас оттуда. Рисковал. Понимаешь? — Я не ради доказательства, — отозвался Исаак. — Просто… после того, что мы пережили, мне показалось, что если не скажу сейчас — больше не скажу никогда. Да я и не скажу! потому что даже не знаю, как это сделать! — Значит, ты и правда что-то понял, — слабо усмехнулся Лу. — Запретный лес — лучший учитель честности. Исаак наконец уселся. Пальцы ещё дрожали, когда он разжал кулак, и на ладони остался только пепел — от огненной крапивы, которую он машинально сжал слишком сильно. Он смотрел на него, как на предвестие чего-то большего. — Что теперь? — спросил он, ни к кому конкретно. — Теперь… — сказал Уильям, лёжа на спине, — теперь мы живём. Ждём Слизнорта. Теряем двести очков. Пишем миллион эссе в наказание. И держим язык за зубами. — И пытаемся снова стать примерными старостами? — спросил Лу, глядя в потолок. Все трое расхохотались. Не громко — не весело. Но искренне. Смех был с привкусом ночного кошмара, но и облегчением: они прошли это вместе. Минуты текли. Тела начинали проваливаться в мягкость кроватей, как в сон. Вечер растворялся, и только где-то на дне сознания пульсировала мысль: утро всё расставит по местам. Или перепутает ещё сильнее. Перед тем как уснуть, Исаак ещё раз взглянул на руку. Лист исчез. Остался только тёплый след от того, что дала ему Эвелин. Спальня когтевранок медленно погружалась в тишину, похожую на ткань, которой заботливо укрывают после бури. За окном тяжело дышала ночь: в стекло стучался ветер, лениво перекатываясь по скатам крыши, будто сам Хогвартс нашептывал: «усни, усни, ты уже в безопасности…» Но внутри было неспокойно. Марисса сидела на своей кровати, скрестив ноги и закутавшись в плед до носа. Лицо её было бледным, уставшим, но глаза неотрывно следили за подругой, что стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Эвелин молчала. Её тень на полу казалась удлинённой, напряжённой, как струна перед тем, как лопнуть. — Ты ведь знала, — вдруг тихо сказала Марисса. — Что он попытается. Эвелин вздрогнула, но не обернулась. — И всё равно осталась с ним одна. — Мы не были одни, — устало выдохнула она, наконец отрываясь от окна. — Мы были… в компании обстоятельств. Он просто оказался рядом. Как всегда. — Он тебя любит, — Марисса сказала это просто, без обвинения. — Все это видят. Даже Флитвик, наверное. Это почти… трогательно. Почти — если бы не тот момент, когда он чуть не поцеловал тебя. И ты не ответила. Эвелин подошла к кровати подруги и медленно опустилась на край. — Потому что я не могу. — Не можешь? Или не хочешь? — Не чувствую, — тихо сказала она. — Не так. Не как должна... Он мне дорог. Очень. Я всегда буду рядом, если ему понадобится помощь. Я горжусь тем, что он доверяет мне. Но… я не могу выдумать чувства, которых нет. Я люблю его...люблю, как брата...как лучшего друга. Но не как юношу... Марисса некоторое время молчала. Плед соскользнул с её плеч, и она аккуратно поправила его, будто пытаясь спрятать дрожь. — И всё же… ты кого-то любишь. Вопрос повис в воздухе. Не требовал ответа — и всё же висел. Эвелин закрыла глаза. — Зачем ты спрашиваешь? — Потому что я твоя подруга. Потому что я вижу, как ты улыбаешься — едва заметно — когда кто-то проходит мимо. Как напрягаешься, когда кто-то смеётся рядом с тобой. Как стираешь с лица каждое лишнее выражение, чтобы никто не заметил, как тебе… больно. Эвелин не выдержала. Резко встала и пошла к комоду, машинально перебирая книги, флаконы, расчески — всё подряд. Лишь бы отвлечь руки. — Это не имеет значения, — сказала она. Голос у неё был ровным, как у старосты на собрании. — Это не изменит ничего. Он… этот человек… он не должен знать. И не узнает. Всё и так достаточно сложно. — Он? — Марисса подняла брови, но промолчала. Эвелин покачала головой. — Нет. Не сейчас. И не спрашивай. Это… слишком хрупко. Я едва держусь, чтобы не разбиться окончательно. Марисса подошла ближе, обняла её сзади, прижавшись лбом к её плечу. — Ты не одна, Эв. Даже если решишь любить молча.***
Больничное крыло в утренние часы напоминало старую часовню — гулкое, пропитанное запахами исцеляющей магии и историй, о которых никто не хотел бы вспоминать. Свет скользил по полу, разбиваясь на цветные треугольники витражей, и казалось, будто сама комната дышала тяжело, как человек, только что переживший что-то страшное. Сириус лежал на узкой койке, уставившись в трещину на потолке. Его волосы сейчас спутались от пота и крови . Он был бледен, губы пересохли, на щеке — багровый след когтей. Повязка на плече побелела от пропитавшей её мази. На соседней койке, в почти зеркальном положении, находился Римус. Его руки были в бинтах, грудь плотно стянута, а на шее всё ещё виднелись следы от собственных клыков. В полумраке глаза — обычно спокойные, наполненные некой печальной мудростью — сейчас горели тревогой и слабой злостью. — Ты дурак, — сказал он хрипло, не поворачивая головы. Голос был сухой, как старый пергамент, но каждый слог резал точно. Сириус приподнял голову с подушки и выдал слабую усмешку: — Приятно снова слышать от тебя комплименты. Особенно после такой взбучки...я думал, ты мне кишки вспороть решил. — Не смеши меня, — отрезал Римус. — У меня всё ещё ребро торчит в другую сторону. Не знаю, что хуже: это или мысль, что ты мог сдохнуть, влезая туда, куда не следовало. Он повернул к нему голову. Лицо было измождённым, на висках — капельки пота. — Зачем ты пошёл за ними, Сириус? Ты же знал, что я превращусь. Знал, что могу тебя убить. Не потому что хочу, а потому что... я просто не я в это время. Сириус медленно кивнул, оторвав взгляд от потолка. Он казался уставшим, сломанным на уровне, который не чинят зелья и кости, что срастутся. — Я не мог иначе. — «Не мог иначе», — передразнил Люпин. — Чёрт тебя побери, это не ответ. Это слова героя из дешёвого романа. Она была просто одной из них. Не твоей девушкой, не сестрой. Просто студенткой. И они все сами полезли в этот чёртов лес. Сириус долго молчал. Затем: — Если бы я не прыгнул на неё, когда ты рванулся, ты бы её порвал. Римус прикрыл глаза. Лицо исказилось. Он помнил всё смутно — отрывками, как куски разбитого зеркала: запах крови, бегущие фигуры, растущие когти, пульсирующее безумие. И потом — чёрная тень, впившаяся в его шею. Тот самый пес. — Сколько раз мне ещё просить прощения… — выдохнул он. — Не за что, — Сириус слегка повернул голову, посмотрел на него. — Ты был оборотнем. А я — идиотом, который решил сыграть в героя. — Ты вцепился ей в ногу! — вдруг рявкнул Римус, сквозь судорожный смешок. — Она...может, хромой на всю жизнь останется! Сириус хрипло рассмеялся. Это было больше похоже на кашель. — Я просто пытался всех удержать на месте, пока ты не пришёл в себя. Хоть что-то.
