Лагерь

      Юноша с девушкой сидят близ ветвей для костра в полном молчании с момента завершения диалога. Каждый думает о своём, не желая отвлекать другого. Они аккуратно перебирают свёртки с травами, выбрасывая ненужные стебли куда-то в сторону.       Лошади так и пасутся на другом берегу озера. Молодые кони изредка пускаются в задорный бег вдоль кромки воды, дабы размять затёкшие ноги. Они громко ржут, нередко встают друг напротив друга, чтобы проверить крепость рогов, и шугают подошедших к водопою белок. Белая кобыла же тихонько пощипывает желтеющую траву рядом с берегом. Она неслышно переходит с места на место и снисходительно поглядывает на юных лошадей.       — Стефаний, Евангелина! — слышатся громкий зов со стороны лесной чащи.       Парень с девушкой недоумённо переглядываются, тут же подскакивают со своего места и устремляются в чащобу. Они идут громко: шуршат лиственным кровом, хрустят веточками и сучками.       Стеф и Ева петляют меж высокими стволами. Пышные кроны и длинные ветви едва не ударяют по их лицам.       Они наконец-то выходят на небольшой обрывистый склон, где видят звавшую их темноволосую женщину в пурпурной рясе и вороного жеребца, которые расположились на берегу близ тихой речки.       — Помогите мне донеси наш ужин, — усмехается женщина, кивая на тушку кабана, ранее незаметную средь бурого, даже красноватого покрова из лиственной подстилки.       Парень и девушка вновь переглядываются и тихонько смеются.       — Мы уж думали, что что-то случилось, — качает головой Стефаний. Он задумчиво рассматривает побеждённого вепря, прикидывая, как бы донести его не очень-то лёгкую тушу.       — А я никогда не сомневаюсь в Мастере, — хмыкает Евангелина, лишь мельком смотрит на добычу и вновь переводит свой взгляд на женщину. — Мастер, а разве вепри здесь водятся? В позапрошлую осень их, кажется, здесь не было…       — Скорее всего, этот молодой кабанчик просто забрёл в здешние угодья в поисках пропитания или просто скрывался от охотников, — пожимает плечами женщина. — Так, ладно. Меньше слов — больше дела. Хватайте вепря и тащите его к лагерю, вам полезны такие упражнения, а то совсем форму потеряете.       Молодые люди синхронно вздыхают и принимаются за работу, пока женщина налегке — лишь с одним котелком в руке — быстрым шагом идёт к пристанищу, за ней бодрой рысцой следует вороной жеребец.       Молодые люди ещё с минуту договариваются, кто с какой стороны потащит добычу и тихонько, с заметными промедлениями и еле слышными ругательствами направляются в сторону лагеря. Пару раз Стефаний, ухвативший кабана за передние ноги, чуть не спотыкается, ещё раза три — чуть не роняет свою ношу на землю. Ева же оказывается более аккуратной, а, может, она просто выбрала себе более удобную позицию.       С горем пополам, они всё же добираются до разбитого лагеря и скидывают тушу близ сложенных «шалашом» веток.       Женщина же пока ставит котелок на противоположный берег озера. К ней сбегаются пасущиеся кони. Они с любопытством принюхиваются, водят ушами и по очереди отхлёбывают алой жидкости из котелка.       Юноша с девушкой же приступают к разделке туши. Тихо чертыхаясь себе под нос, они отделяют шкуру от мяса, при этом отрезая самые невкусные куски мяса и бросая их Наклави, который вертится неподалёку и с явной радостью ловит чужие подачки.       — Мастер, может, поможете? — интересуется Стеф, отнимая перепачканные в уже сворачивающейся крови руки от туши.       Юноши кидает на женщину такой просящий и несколько даже жалобный взгляд, что та почти сразу же соглашается. Но не успевает она и приподняться со своего места, как Ева изумлённо округляет глаза и, пихая друга в бок, возмущается:       — Это наша работа, сами можем справиться, — строго говорит девушка. — Раз Мастер доверила нам это дело — значит, оно нам по плечу.       Задетая от даже столь незначительной мелочи гордость кипит в ней, бьёт ключом — Ева лучше съест свою косу, чем признается в том, что не способна справиться со столь простой задачей. И ни усталость от долгого перетаскивания туши, ни чужой молящий взгляд не могут заставить девушку пожертвовать своими принципами — даже в столь смехотворной ситуации.       Женщина лишь тихонько усмехается и качает головой. Она аккуратным и невероятно нежным движением смахивает со лба подошедшей белой кобылы прядь гривы, упавшей на лоб. Лошадь еле слышно фырчит, водит ушами и пробует багряную жидкость из котелка. Хотя, и лошадью-то называть подобного зверя — явное оскорбление.       Солнце уже заходит за горизонт, когда юноша с девушкой оканчивают с разделыванием туши и, нанизав здоровые куски мяса на прямые ветки и знатно припорошив их засушенными травами со специями, держат их над костром. Позже, правда, — уже заметно устав держать руки в одном положении — молодые люди наконец-то соображают смастерить из более крупных веток некое подобие вертела. Женщина же, сняв свою рясу и сапоги, оставшись в одних штанах, простой чёрной рубахе и кожаной броне, отстирывает испачканную в крови одежду и аккуратно раскладывает её у костра.       Ночь окончательно входит в свои права: небо быстро и безвозвратно чернеет, а слепое бледное око луны восходит на своё место на небосводе. Лес постепенно теряет всю свою краску, становясь в свете ночного светила грязно-бурым. Ровная гладь озерца, словившая в свои недры серебристые лучи, сама едва ли не сияет. Самым ярким пятном во всей этой картине кажется горящий костёр, что освещает всё пространство вокруг на добрый десяток метров.       — Готово, — оборачиваясь на отошедшую в сторону женщину и едва ли не засыпающую близ костра Евангелину, говорит Стефаний. — Мастер, можно уже ужинать.       Женщина, отходившая для того, чтобы помыть опустевший котелок, кивает и, взяв другую более вытянутую плошку из кожаных сумок, отходит к озерцу — набрать воды.       Ева незамедлительно подскакивает на своём месте и едва ли не тут же протягивает руку в сторону поджаренного мяса. Она успела стащить сапоги и рясу, чтобы хоть ненадолго отвлечься от тяжести традиционных одеяний, неудобных для подобных долгих переходов. Стеф тоже не утруждает себя нахождением в длинных церковных одеждах, а потому тоже принимается расшнуровывать узлы на боках и стягивает рясу через голову, укладывая на землю близ костра и усаживаясь на неё.       — По тебе инквизиция плачет, — подмечает Ева, посматривая на рассевшегося на собственных же одеяниях друга и уже откусывая от своей порции довольно крупный кусок.       — Кто бы говорил, — фыркает юноша, аккуратно снимая с импровизированного вертела куски мяса и раскладывая их в заранее подготовленную тарелку, сделанную из уже местами почерневшего серебра — в лучших заветах церкви. — Ты сама-то мало почтения выражаешь своей рясе. Уверен, на тех бесплодных равнинах тебя бы давно уже приставили к Епископату.       — Ой-ой-ой, — наигранно закатывая глаза и для наглядности ещё прищёлкивая языком, посмеивается девушка. — Не сравнивай Меридиес с Сцентриумом — не хочу даже слышать ту идиотию, что там творится. Говори уж лучше про Септентрио…       — Никогда не говорите так, — назидательно рекомендует женщина, подошедшая с наполненной плошкой, и аккуратно подвешивает ёмкость на неком подобии вертела.       Стеф с Евой едва не подскакивают на своих местах, слишком удивлённые внезапным появлением наставницы.       — Почему это? — удивляется Евангелина, едва успевшая пережевать новый кусок мяса. — Мастер, Вы и сами же не гнушаетесь использовать довольно нелестные высказывания в сторону Мартерианны.       Женщина едва заметно хмурится и качает головой. Некоторое время, пока усаживается у костра и берёт с блюда зажаренный кусок мыса, она оставляет вопрос без ответа. Но, всё же сжалившись над столь заинтересованным в ответе молодняком, подаёт голос:       — Личные разногласия Охотников не следует перекладывать на разногласия регионов. Сцентриум — это сердце Фидеса. Он важен так же, как и Септентрио, как и Меридиенс, как Оссиденс и Ориенс. И это ведь вовсе не бесплодные равнины — там выращивают хлопок и овощи. Или вовсе уж забыли все знания, так усердно вдалбливаемые вам в голову монахом Феодором?       Девушка заметно краснеет под несколько даже снисходительным взглядом наставницы и с большим усердием принимается за свой кусок мяса. Стефаний лишь тихонько посмеивается и сам уже берётся за ужин.       Мясо жёсткое и несколько суховатое, но на то это и не харчевня — еда под открытым небом всегда кажется чуть более грубой, но есть хотя бы соль и приправы, сглаживающие сухость. Расплавившийся жир и сок течёт по пальцам, капая на землю и подстилку из листьев.       — Мастер, а почему бы Вам хотя бы немного не поведать нам об Ориенсе? — вдруг подаёт голос Евангелина, поедающая уже третий кусок мяса.       — Мы едем туда в первый раз, а потому нам и правда будет лучше узнать эти земли, — внезапно соглашается с подругой Стеф, уже съевший два куска мяса и пристально поглядывающий за никак не закипающей водой в плошке.       Женщина удивлённо вскидывает брови и пожимает плечами. В два укуса она заканчивает свою трапезу — второй довольно большой кусок кабанины — и без всякой брезгливости вытирает рот листком, подобранным с земли — всё равно ведь нет никакой другой альтернативы.       — Разве вы уже не слышали об этой земле сказаний в монастыре? — вновь учтиво интересуется наставницы.       Ева вновь громко фыркает, Стефаний же реагирует куда более спокойно.       — Но мы же не легенды послушать хотим, а узнать, как там на самом деле… Какие твари там водятся… — поясняет юноша.       — На кого нам предстоит охотиться, — кивает девушка.       Женщина вновь едва заметно хмурится и отворачивает голову в сторону. Взгляд её блуждает по ровной глади озерца, по мерно пощипывающим пожухлую листву лошадям и разлёгшемуся у самой кромки воды чёрному жеребцу.       — На востоке довольно холодно, если сравнивать с югом. Ориенс — это земля холмов и редких лесов. Чуть севернее в этом регионе берёт начала горная гряда, что позже проходит едва ли не через весь Септентрио, — начинает женщина, всё так же задумчиво смотря вдаль. — Там не так много болот и рек, на пашнях рассаживают лишь овощи, а из животных разводят кров, коз и овец. Там много волков, что приходят из лесов. Это земля упырей, вампиров и оборотней. Там не встретить полуденниц или утопленников, зато довольно много полуночниц, зарянок и другой безобидной нечисти.       Девушка удивлённо раскрывает свои и без того большие глаза, юноша же слушает с серьёзным выражением лица и отвлекается лишь тогда, когда в плошке закипает вода. Стефаний ловким и отточенным движением руки снимает ёмкость с вертела и, опустив на землю перед собой, закидывает в плошку оставшиеся травы.       — В этих лесах, кстати, тоже зарянки водятся… — подмечает женщина с прежней отстранённостью.       — Зарянки? — несколько взволнованно — а скорее уж даже испуганно — переспрашивает юноша.       — Да, — кивает наставница. — Но они почти полностью безвредны. Если удастся, то сможете на них глянуть ещё до прибытия в Ориенс.       Стефаний переглядывается с Евангелиной, кажется, лишь для того, чтобы убедиться, что ни ему, ни подруге не хочется повстречаться с этой тварью.       — Ладно, — приподнимаясь со своего места и аккуратно приподнимая с земли плошку, оглашает женщина. — Пьём настойку, и спать.       Она едва ли не в один глоток осушает ёмкость на треть и передаёт ещё тёплую плошку в руки юноши. Стефаний повторяет действие наставницы и в свою очередь отдаёт плошку Еве, которая выпивает напиток уже до дна.       Ещё некоторое время путники готовятся ко сну — раскладывают на подстилке из листву свёрнутые шкуры животных, что до этого покоились в седельных сумках, тушат разгоревшийся костёр и размещаются на своеобразных лежбищах. Вскоре поляна погрязает в полную тишину и темень. Лишь редкий шелест листвы или блеск водной глади нарушает эту волшебную атмосферу мрака.