Я вашу моду

Саске сидел в пещере, и стены будто давили на него со всех сторон, как будто слякоть и мрак сами хотели вдавить его в землю, заставить исчезнуть, стереть, как ненужное пятно на холодном камне. Его тонкие пальцы закрывали рот, и сквозь них вырывался тихий скулёж, сдержанный, но от этого ещё более мучительный, словно каждый звук резал горло изнутри. Слёзы текли, противные, горячие, солёные, и он ненавидел их, ненавидел себя за то, что позволял им быть, но остановить не мог. Записка от Сай лежала у него в складках кимоно, ближе к сердцу, так близко, будто могла заменить само сердце, и он ловил себя на том, что каждый раз, когда дыхание сбивалось, пальцы сами тянулись туда, нащупывали бумагу, чтобы убедиться — она всё ещё здесь, она не исчезла, не растворилась, не оказалась лишь плодом его измученного воображения. Почерк брата был слишком знаком, слишком болезненно знаком, он видел его сотни раз на свитках, в заметках, в том коротком, резком, будто отрезающем всё человеческое письме, и этот почерк словно смеялся над ним — над его памятью, над его чувствами, над его бессилием. Слова были холодными, бездушными, как сталь катаны, как взгляд перед ударом, и Саске мог бы поверить, что это правда, что в них больше нет ничего человеческого, что брат умер, а осталась только оболочка, только монстр, только тень, если бы не одно — если бы не строка, написанная самой Сай. Если бы не её чужой, но такой живой почерк, который врывался в это ледяное письмо, словно кровь на снегу, словно крик среди тишины. Она словно выцарапала эту строчку, словно вбила её ногтями в бумагу, и именно она ломала весь холод, именно она рвала сердце. Саске задыхался, он чувствовал, как тьма подползает к нему, как пещера становится теснее, воздух гуще, будто он дышал грязью, а не воздухом. В груди стучало, гулко, неправильно, сердце било как пойманная птица, и он снова прикрыл рот рукой, потому что иначе вырвется крик, а крик — это слабость, а слабость — это то, чего он не мог позволить, и всё равно он чувствовал, как тело дрожит, как руки не слушаются, как внутри всё крошится. Если бы он не помнил, если бы не видел когда-то, как брат, его брат, был другим. Если бы он мог стереть эти воспоминания, выбросить их, вырвать из головы, как больной зуб. Но он помнил. Каждый взгляд, каждую улыбку, каждое движение. Помнил тепло, помнил защиту, помнил любовь, которая не должна была существовать, и именно из-за этого боль становилась невыносимой, именно поэтому каждое холодное слово резало вдвойне. Он любил его. Чёрт возьми, он всё ещё любил его. Несмотря на кровь, на смерть, на всё, что было сделано, он любил его так, что от этого хотелось разорвать себе грудь, лишь бы сердце больше не билось. Любил до безумия, до ненависти, до отчаяния. Любил, и в то же время ненавидел за то, что тот превратился в монстра, за то, что отнял всё, за то, что оставил его одного, а теперь, через слова, отнял даже надежду. Но Сай… её строка была криком из другого мира, криком, который доказывал, что всё не так, что правда глубже, страшнее, запутаннее. Она знала. Она видела. Она сама оказалась в этом мраке, и её строчка — тонкая, чужая, почти незаметная — давала ему больше, чем все слова вместе. Он прижимал бумагу к груди, так сильно, что она чуть не порвалась. Он шептал себе, что это ложь, что брат не мог всё это написать сам, что его заставили, что в этих словах нет его брата, есть только чужая рука, чужая тень, чужой приказ. Но сердце знало: почерк был его. Рука была его. И от этого боль становилась невыносимой. Мир рушился. Пещера дышала вместе с ним, гулко, тяжело, и в этом дыхании он слышал собственный приговор. Саске тихо раскачивался взад-вперёд, словно ребёнок, потерянный в темноте. Его плечи тряслись, его губы дрожали, и он не мог понять — что сильнее в нём сейчас: любовь или ненависть, желание убить или желание вернуть, ярость или тоска. Всё смешалось. Всё стало одним комком, который душил его изнутри. Безумие подкрадывалось тихо, как змей, и он знал, что однажды оно поглотит его полностью. Но сейчас он позволял себе слёзы. Только здесь, только в этой пещере, только в этой темноте, только с этой запиской у сердца. Он позволял себе быть слабым. Он позволял себе любить. Он позволял себе ненавидеть. Он позволял себе ломаться. И в этом было всё его отчаяние. Записка жгла сквозь ткань, будто в ней была вся истина, будто в ней хранилась его судьба. И он не знал, выдержит ли он эту правду, когда она раскроется до конца. Не знал, останется ли он человеком, или станет чудовищем, как его брат. Но он всё равно держал её. Всё равно не отпускал. Потому что это было единственное, что связывало его с ним. Единственное, что доказывало — брат всё ещё где-то там. Живой. Настоящий. И, может быть, всё ещё любящий. Саске тихо прошептал в темноте, слова, которых никто не услышал: — Брат… почему?.. И только эхо вернуло ему этот вопрос. Глухо. Пусто. Без ответа. Саске зажмурился так крепко, что за веки врезалась боль, и в этой боли он пытался загнать, поглотить тот голос, тот штрих — ту строку, что разрезала его насквозь и одновременно давала ту мерзкую, ненавистную надежду, от которой хотелось то плакать, то рвать на себе одежду; его пальцы впились в кожу головы, тонкие, почти прозрачные жилки на запястьях вздулись, и ладони дрожали, но держали, словно цепляясь за край обрыва, потому что именно на этой бумажке, в этих кривых линиях почерка — в том, что могло быть ложью и одновременно истиной — висела теперь вся его жизнь, весь смысл ненависти, которую он всю сознательную жизнь выстраивал, как крепость против боли. Ему казалось, что он выучил ненависть в деталях, что Орочимару вылепил из него каменное сердце и закалил его в бессердечных упражнениях, что он сам натренировал и отполировал эту пустоту до блеска, но оказалось — одна строчка, всего лишь одна кривая буква, и весь труд, весь лед таял, и в нем снова просыпалось то, что он так тщательно похоронил: дитя, что хотело маминого тепло, человек, что помнил запах кухни, запах дерева, звук чужих шагов, которые когда-то были безопасными, а не предвестниками допроса; и это пробуждение было мучительнее любой пытки, потому что давало иллюзию — мост, по которому можно было снова дотянуться до того, что было утрачено, и в то же время этот мост мог оказаться ловушкой, и тогда падение вниз было бы окончательным. Он чувствовал, как в груди вспыхивает жар, не от гнева теперь, а от растерянности: словно кто-то открыл занавес и сунул под нос воспоминание о маме, о неряшливой её улыбке, о том, как она щурилась, если солнце било прямо в окно, о том, как она учила его складывать свитки ровно, как гладить ткани, как шептать молитвы старым богам; и вся эта домашняя мягкость разом столкнулась с тем, кем он стал — холодным, расчётливым, заранее выверенным, тем, кто научился отрезать любовь как слабое место, приготовиться к резке и не позволять себе щадить, — а теперь он вдруг чувствовал, что все эти уроки были напрасны, что где-то под ними осталась плоть, всё ещё живущая и тянущаяся к груди матери. Он не мог не думать о том, как Итачи любил свой клан: не поклонением, не слепой преданностью, а болью и зрелым приняттием его тяжести; Итачи, тот, кого он сам в своей шкуре ненавидел и одновременно боготворил, нес ответственность так тяжело, что это было сродни мученику, и эта мысль — что Итачи мог когда-то, может быть, даже тайно жалеть, любить, страдать за всех — была для Саске ударом ножа в спину и объятием одновременно. Он старался убедить себя, что орден и учение Данзо стерли в нём всё дитя — что в нём не осталось места для такой слабости, как тоска по матери, но рука рефлекторно сжала бумагу сильнее, пальцы помнили складки, помнили текстуру чернил, и в голове раздавался шум: жестокая, глухая симфония воспоминаний и требований, требующая от него выбора — вырвать из себя эту надежду как сорняк или ухаживать за ней, за этой болью, подпитывая её и превращая в то, что поможет ему вырваться, — и это постоянное колебание, этот вечный маятник веры и ненависти, ломал его. Ему хотелось вернуть то ощущение дома так отчаянно, что от этого хотелось плакать не от жалости к себе, а от злости: почему это было украдено? почему они должны были платить за свою человечность? почему простая строчка одной сестры — да, сестры, которую он в детстве держал за руку, — могла снова размягчить сталь, из которой он так тщетно пытался выкован быть? В голове стоял образ кухни, образ матери, которая, возможно, умерла, а возможно, была поглощена системой, и этот образ тянул, как магнит, заставляя его хотеть прикоснуться, обнять, почувствовать то тепло, что он сам давным-давно запретил себе желать; и чем больше он сопротивлялся, тем ярче становилось желание, тем гуще становился вкус соли на языке, и он понимал, как страшно быть человеком, у которого есть необходимость в утешении, но который не имеет права искать его, потому что право это отнято кровью и долгом. Он наклонил голову вперёд, и волосы упали, закрывая глаза, но за ними пульсировали картины: детские игры во дворе, снег, который он так и не полюбил, потому что он приносил холод, но при этом в яркости воспоминаний было нечто, что заставляло сердце сжиматься от тоски; он слышал в ушах шёпот наставников, что чувства — это уязвимость, что тот, кто любит, тонет первым, и он учил себя ненавидеть, оттачивать тонкую как бритва линию между человечностью и холодной эффективностью, но записка перечеркнула эти уроки, открыв дыру в подготовленной броне, через которую сквозил ветер из прошлого и таял лёд. Желание куртки матери, манящего запаха её волос, желание просто провести ладонью по её щеке, не как по предмету для изучения, а как по телу дорогому, привело к боли новой — не только воспоминание о маме, но и осознание того, как много было утрачено, сколько сделок с тьмой он заключил, сколько кровавых обязательств взвалил на плечи; и в этой новой ране жгучая ярость — на Орочимару, на Данзо, на тех, кто ломал людей, на тех, кто писал приговоры и выдавал их, на Итачи, может быть, за то, что вынужден был быть другим, и на самого себя за то, что позволил в себе расцвести это слабое место. Он хотел крикнуть, чтобы земля содрогнулась, чтобы разбить тишину пещеры и заставить ответить мир, но вместо этого вышел лишь тихий звук, почти будто шёпот: «Мама…», и это слово, произнесённое в такой абсолютной темноте, казалось предательством против всего, чему он учился, и одновременно было греховным утешением, единственным, что оставалось в его руке. Слёзы, горячие и горькие, пробирались наружу снова, и он хотел стереть их, хотел наручниками из стальных правил связать себя и не позволять им падать, но тело предавало: оно помнило, что было ребёнком, и теперь эта память, как порох, могла разорвать его рассудок. Ему захотелось обнять мать — так просто и по-детски, как это делают дети, не думая о долгах, о наказаниях, о приговорах; он хотел прижаться лбом к её груди, почувствовать биение её сердца, и на миг исчезли все стратегии, все планы на будущее, все лозунги ненависти и мести, и на этом миге он понял, что не может этого сделать, что никогда уже не сможет — мать исчезла, растаяла или была отобрана, и в этом факте была окончательная жестокость мира. Мысль о том, что даже если он отомстит, вернёт утраченное, достигнет вершины и станет тем, кто сможет воздвигнуть порядок заново, мать не вернётся, и этот факт был хуже всех пыток; и вместе с этим приходило чувство вины — за то, что он всё ещё хочет, что он не сумел уничтожить в себе шёпот, который заставляет его желать тепла вместо крови. Его пальцы снова сжали бумагу так, что она шуршала и чуть покоробилась, и в этой нескончаемой игре с памятью и страхом он понимал, что его ненависть и любовь теперь переплетены тончайшими нитями, что они питают друг друга как дурные растения, и чем быстрее он пытается их вырвать, тем глубже врастает корень. Внутри него росло безумие — не громкое, не демонстративное, а тихое, плотное, подобное червю, что прогрызает доску изнутри; и это безумие тянуло его то к действию, то к слому, подталкивало к решительным поступкам и одновременно парализовывало, оставляя в итоге одну только боль и пустоту. Он лежал в пещере, прижимая к себе листок, и в его воображении мать то появлялась, то исчезала, как призрак, общаясь с ним глазами, которые были то ласковы, то строгие, и Саске вдруг ощутил, что вся его прежняя ненависть по отношению к брату и по отношению к Итачи — это не была чистая ненависть, а смешение ревности, обиды и нежности, которые невозможно было вычистить простым решением, потому что они были заселы в его теле и в его крови; и теперь, когда строчка Сай снова подложила искру надежды, он оказался перед лицом выбора, который не устраивает ни одного нормального человека: либо идти дальше по пути мщения, превращаясь в монстра, который не знает, что такое утешение, либо позволить себе слабость и рискнуть, и тогда он может быть уничтожен, но при этом сохранит последнее человеческое зерно в себе — и эта дилемма — не стратегия, это пытка. Он не знал, куда идти, не видел карты, в руках у него только бумага и ощущение опоры и бездны одновременно, и это знание ломало его сильнее, чем любая полученная им прежде боль; и в этот момент, когда слёзы текли по щекам, и в пальцах жгла бумага, он прошептал в темноту слово, которое он боялся произнести вслух: «Мама», — и в этом шёпоте была вся его человеческая слабость, и это был крик, который мог стать началом конца, но мог быть и началом возвращения чего-то, что давно считалось утраченным.