Отблески Крови: Вистерия

АКТ 12. ЧЁРНЫЙ КОРИДОР.

Временное ответвление: осень 1993-го.

За неделю до смерти Ребекки Фэрроу.

Что движет человеком, когда он собирается кого-то убить? Пугает ли его внезапно проснувшаяся совесть? Видит ли он призраки, что преследуют его каждой ночью после содеянного? Отнюдь. Такие, как Том Реддл, не чувствуют ничего. В глубине древнего строения разверзся чёрный коридор, похожий на зияющую пасть. Тьма была настолько глубокой, что, казалось, поглощала весь окружающий свет. Воздух был густым и удушливым, отягощённым непоколебимым чувством ужаса, которое прилипало к коже, словно второй слой. Каждый вдох казался тяжёлым, словно сама атмосфера сговорилась утяжелить волшебника, побуждая повернуть назад. Стены, покрытые каким-то неизвестным веществом, зловеще блестели в мерцающем свете одинокой свечи, застывшей в настенном канделябре. Тени извивались, создавая фантомы, которые танцевали за пределами видимости, дразня нутро парня. Пол, холодный и неподатливый, отдавался слабым шёпотом прошлого — эхом отчаяния, погасших жизней, секретов, погребённых глубоко во тьме. Когда Эван ступил в коридор, холод пробрал его до костей, навязчиво напоминая о бесчисленных душах, прошедших этот путь до него. Тишина была оглушительной, её нарушало лишь отдалённое журчание воды, каждая капля которой была подобна биению сердца. Этот звук словно насмехался над его присутствием, напоминая о том, что время давно забыло об этом месте. Каждый поворот казался спуском в бездну, где сам воздух дрожал от тяжести невысказанных ужасов. Коридор тянулся дальше, бесконечный туннель утерянных воспоминаний, где стены шептали истории о страданиях. Здесь страх был не просто эмоцией — это была живая сущность, окутывающая Эвана, как саван, удушающая и неумолимая. В этом чёрном коридоре смерть витала как призрак, её присутствие было ощутимым и неотвратимым. Это было напоминание о том, что некоторые места погружены во тьму, где отголоски прошлого переплетаются с настоящим и где грань между жизнью и смертью стирается в вечную ночь. Любой звук, доносящийся до слуха волшебника, был для него чужим, отталкивающим и пугающим. Он бродил по этому коридору снова и снова. Во сне и наяву, но, просыпаясь, не мог вспомнить ни место, ни время. Лишь леденящий ужас своими костлявыми пальцами оглаживал позвоночник, вызывая бурю эмоций и мурашек, от которых тут же хотелось избавиться. Эван видел Ребекку в своих видениях несколько раз подряд, без возможности определить, что она пыталась ему сказать. Может, это было лишь наваждение, но ему казалось, что девушка была встревожена и даже после смерти испытывала желание помочь и направить. Однако пелена между ними была слишком плотной, сквозь неё нельзя было увидеть, прочувствовать, осознать. Эвану оставалось лишь гадать, к чему однажды приведут все его бесчисленные кошмары и неосознанные хождения по замку в кромешной темноте. Единственное, что он помнил, — это разговор с Томом осенью 1993-го. До того момента они не обращали друг на друга никакого внимания, младший сторонился мрачной фигуры старшего, хоть и не мог сказать, что был действительно напуган. Том часто конфликтовал с другими слизеринцами за власть, за право оставаться в тени и играть ниточками, словно кукловод, его каждый воспринимал всерьёз, зная, на что была способна его магия. Он никогда не скупился использовать самые изощрённые заклинания, чтобы успокоить пару-тройку студентов, которые, по несчастью, решили, что могли бросить ему вызов. Спустя несколько выговоров от учителей, отдельно от профессора Слизнорта и заместителя директора, Том, наконец, добрался до желанного кабинета Дамблдора — волшебника, что веками носил звание сильнейшего. Поговаривали, что когда-то давно он сразил самого Грин-де-Вальда, отправив того гнить в Азкабане за совершённые преступления, и по этой причине Тому было крайне интересно на что способен человек, которому не трудно было закрыть своего лучшего друга, почти брата, за решёткой на всю оставшуюся жизнь. Как только Реддл переступил порог кабинета директора школы чародейства и волшебства, его сразу же окутала атмосфера тепла и мудрости, от которой, безусловно выворачивало наизнанку. В комнате гармонично сочетались величие и комфорт, а высокие арочные потолки, кажется, упирались в саму ткань замка. Солнечный свет проникал сквозь высокие витражные окна, отбрасывая на полированный деревянный пол яркие оттенки красного, синего и золотого, создавая калейдоскоп цветов, танцующих под дуновением лёгкого ветерка. Стены были уставлены высокими книжными полками, каждая из которых до краёв заполнена древними томами и книгами заклинаний, с потёртыми корешками и богатой историей. В центре комнаты стоял большой письменный стол с искусной резьбой, заваленный пергаментом, перьями и несколькими диковинными магическими артефактами, которые тихонько звенели. За столом было мягкое кресло с высокой спинкой, приглашающее присесть, а за ходом бесед наблюдал портрет предыдущих директоров, в глазах которых мерцал опыт прожитых лет. В одном из углов уютно светился камин, украшенный трофеями и почётными грамотами за достижения многих поколений учеников. В воздухе витал слабый аромат состаренного пергамента и намёк на что-то сладкое, возможно, это были любимые лакомства директора. Потолок над кабинетом был заколдован и отражал осеннее небо за окном, меняя цвет от яркой лазури днём до усыпанного звёздами простора ночью, напоминая всем входящим о волшебстве, которым была пропитана сама суть Хогвартса. Каждая деталь в этом величественном кабинете говорила о наследии, о вынашиваемых мечтах и создаваемых судьбах. Это было святилище знаний, где груз ответственности уравновешивался радостью открытий, и где каждый уголок хранил историю, ждущую своего часа, чтобы быть рассказанной. Здесь, в этом светлом и вдохновляющем пространстве, директор школы наставлял следующее поколение волшебниц и волшебников, воспитывая дух любознательности и отваги, который должен был эхом разноситься по коридорам школы ещё долгие годы. И в один день Том сам стал тем учеником, которому пришлось выслушивать назидания Дамблдора часами. Он стоял перед директором школы, и в выражении его лица, как обычно, смешались вызов и амбиции. – Том, я слышал тревожные сообщения о твоих деяниях. Ты должен понять, что выбранный тобой путь ведёт во тьму, – старик говорил спокойно, поскольку был прекрасно осведомлён о характере Тома. Хоть раньше им и не приходилось говорить друг с другом, Дамблдор был достаточно наблюдательным. Но на его слова Реддл отреагировал лишь ядовитым смешком и ухмылкой. Он демонстративно завёл руки за спину, перебирая пальцами и не сводил глаз со старшего волшебника. – Во тьму? Или к власти, директор? Вы говорите так, будто я должен её бояться. Но я вижу в этом возможность. – Власть без мудрости — опасная игра. Ты ступаешь по тернистой дороге, сотканной из неизвестности, которая может поглотить тебя. Ты подумал о последствиях своих действий? – Снова вы об этом, – Том еле заметно оскалился, – имеете в виду последствия слабости? Я отказываюсь быть пешкой в чужой игре. Я буду хозяином своей судьбы. Взгляд Дамблдора сменился на более суровый, и ему даже пришлось немного привстать со своего кресла. – Власть над другими — это не настоящая сила, Том. Это фасад, который рушится под тяжестью собственной жестокости. Ты способен на гораздо большее. – Вы ничего не понимаете! Том сам не заметил, как сорвался на крик. Его руки сжались в кулаки, а в глазах начали играть языки пламени давно застывшей ненависти, которая пробуждалась от своего сна. – Вы никогда не понимали! Я не такой, как остальные. Меня не удержат ваши идеалы доброты и милосердия. Это цепи, Дамблдор! – И что ты будешь делать, когда эти цепи порвутся? Когда от твоих амбиций останется лишь пепел? Ты отгораживаешься, Том. – Это мой выбор. Я процветаю в этом одиночестве. Мне не нужны друзья или союзники. Мне нужна власть, и я получу её любым способом. Дамблдор сел обратно в кресло и покачал головой. С такими как Реддл всегда было сложно, их очень быстро ослепляло желание обладать всем, добиться мирового господства, чтобы каждый волшебник вздрагивал при упоминании одного лишь имени. И Том мог бы к этому прийти — Альбус это знал. Но вздохнув, решил срезать его попытки под корень. – Ты не неуязвим, Том. Непростительные поступки, которые ты совершаешь, оставят шрамы на тебе и тех, кто тебя окружает. Но ты все ещё можешь повернуть назад. – Повернуть назад? – голос волшебника стал невероятно холодным, а взгляд — почти безумным, – зачем мне это делать, если я могу сам вершить свою судьбу? Вы просто боитесь того, кем я могу стать. – Ты прав. Я боюсь того, кем ты становишься. У тебя есть выбор, Том. Ты можешь стать силой добра или принять тьму и превратиться в монстра. – В монстра? Возможно. Но я буду монстром, которого никто не сможет контролировать. А это, директор, и есть настоящая свобода. В этот момент Дамблдор поймал себя на мысли, что, казалось, упустил магическое развитие этого волшебника ещё давным-давно. Его потенциал вылился в опасную и преждевременную тягу к тёмной магии, которая не сулила ничего хорошего. Неужели для Хогвартса это могло стать началом конца? Альбусу было просто необходимо найти силу в противовес. – Свобода ценой своей души — это пустая победа. Надеюсь, ради твоего же блага, ты передумаешь, пока не стало слишком поздно. – Я больше не буду слушать ваши лекции, – Том развернулся и направился к выходу, не желая выслушивать ещё больше глупых речей директора, – у меня теперь свой путь. Старик смотрел ему вслед, лучше всех ощутив тяжесть сложившегося разговора. Но страшнее было то, что он так ни к чему и не привёл. – Я всегда буду здесь, Том. Дверь открыта, если ты захочешь вернуться. Дверь закрылась с тихим стуком, оставив Дамблдора одного в тени своего кабинета. На следующий день Реддл придумает великолепный план по созданию первого крестража. Он возьмёт руки Эвана и, управляя им издалека, заставит совершить убийство, от которого волшебник никогда не отмоется. Как Том и хотел, он станет кукловодом, остающимся в тени и дёргающим за ниточки. Он будет вне подозрений, он будет чист, пока на его совести будет множество убийств.

Сентябрь 1994-го.

Когда солнце опустилось к горизонту, заливая золотым сиянием платформу Хогвартс-экспресса, в воздухе зашелестел хрустящий осенний ветерок, доносящий сладкий аромат опавших листьев и далёких костров. Алый поезд гордо возвышался, выдыхая пар, а студенты, одетые в цвета своих факультетов, торопливо толкали друг друга. Волнение и нервозность в основном испытывали, конечно же, первокурсники, которые ещё не знали, что им предстояло пережить. Смех резонировал с приглушёнными криками что-то не поделивших студентов, и под весёлой поверхностью толпы проскальзывала тревога. Для многих учеников этот год станет кульминацией их путешествия по Хогвартсу — последним годом перед выходом в мир, который ждал их с надеждой и опасностью. На лицах старшекурсников отражалась смесь ностальгии и решимости. Некоторые обменивались взглядами, полными невысказанного беспокойства по поводу приближающихся экзаменов, давления ожиданий и тяжести выбора, который вскоре определит их будущее. Другие крепко сжимали свои палочки, словно ища утешения в привычном весе своих магических инструментов, готовые к любым испытаниям. Когда они устремились к замку, вдалеке вырисовывался величественный силуэт Хогвартса, его башни пронзали сумеречное небо. Зачарованный потолок Большого зала скоро заиграет осенними красками, и это станет ярким контрастом с волнением, царящим в сердцах студентов. И все же среди тревоги мелькала надежда — общее товарищество, которое объединяло их в борьбе и победах. С каждым шагом, сделанным к дверям, за которыми таились секреты, Мародёры и их ближайшие друзья с радостью принимали предстоящее приключение, прекрасно понимая, что этот год снова проверит их на прочность, сплотит воедино и, возможно, приведёт к неожиданным откровениям. Смех и разговоры скоро наполнят залы, а пока, ступив на путь, который поведёт их через трудности и победы, они несли с собой груз мечтаний и страхов последнего года обучения в Хогвартсе. – Помните, я говорил, что этот год станет особенным? Вот уже переступив порог, я почувствовал, как стены мне зашептали: «Джеймс, тебя ждёт великолепная карьера охотника в международной команде по квиддичу». – Сохатый опять мечтает не расставаться со своим мячом, – Сириус качнул головой, и его замечание вызвало смех остальных, раскатившийся по коридорам школы. Волшебник одной рукой обнимал идущую рядом Эванору, а другой держал Ремуса за плечо. За последние летние каникулы все успели немного измениться. Люпину удалось довериться Сириусу ещё больше с его ликантропией, что позволило Блэку лучше переживать периоды трансформации вместе с другом, которого он пообещал не бросать ни при каких обстоятельствах. И если бы он знал, к чему в итоге приведут его слова, — Сириус бы никогда их не произнёс. Лили и Джеймс твёрдо решили пожениться после выпуска, даже запланировали ребёнка, которого желали всем сердцем. Пока никто не верил в твёрдость и серьёзность их отношений, они закрывали глаза и наслаждались тишиной вместе. В присутствии друг друга им было спокойнее строить планы на будущее — так всё казалось надёжнее. Пандора сдружилась с Регулусом, теперь они вдвоём занимались учёбой, иногда подшучивая над старшими. Блэк в лице юной девушки обрёл свою опору и избавление от одиночества, а Пандора открыла в волшебнике оплот спокойствия, где её не стремились осуждать за странность. Регулус отлично справлялся с тем, чтобы принимать все необычные дурачества своей подруги. Северус, казалось, отпустил свою привязанность к Лили, наконец разрешив ей выбирать своё окружение самостоятельно. Они обменивались письмами всё лето, и по итогу приняли решение пойти разными дорогами. Оба понимали, что этот разумный выбор должен был облегчить тяжесть их отношений. И с этим обнулением Северус впервые выдохнул, перестав беспокоиться и обращать внимание на ненужные ему вещи. С тех пор ни он, ни Лили не предпринимали попытки вмешиваться в жизни друг друга. Что же касалось братьев семьи Блэк, никто не надеялся на их скорое примирение, но Сириус начал проявлять себя с совершенно другой стороны: он делился с младшим опытом, который у него имелся в Защите от Тёмных искусств, а Регулус, в свою очередь, позволял тому пользоваться своими заметками по зельеварению. Несмотря на разницу в возрасте, они дополняли друг друга в знаниях лучше, чем кто-либо другой. И, возможно, однажды это стало бы крепостью для их нерушимых уз, от которых было бесполезно бежать. Лили и Эванора так же нашли свой путь друг к другу, но держались на расстоянии. Девушки не спешили укреплять свой дружеский союз обещаниями и тяжёлыми на вес клятвами. Лили всё ещё не понимала, почему Эва когда-то злилась на неё, поэтому извинений Палмер так и не дождалась — это, безусловно, усугубляло их отношения, но чем ближе был год выпуска, тем ярче становился страх окончательно потерять то, что у них было. К концу лета этого года обе выбрали быть сильнее своих обид и возобновить непринуждённое общение хотя бы на абсолютно тривиальные темы. Как и было запланировано, из дома Сириус сбежал. В тот вечер после разговора с Регулусом он собрал вещи и пообещал младшему брату однажды помочь ему состояться в жизни, если тот будет напуган или запутан. Регулус за всю свою жизнь, наверное, впервые поверил брату и отпустил его с коротким напутствием на прощание: «Береги её. Она – твоя единственная верная защита». И Сириус берёг. Каждую улыбку, каждый звонкий смех, каждую чистую слезу, скатывающуюся по её белоснежной коже, которая даже в мороз не покрывалась румянцем. Сириус берёг её нежные руки, изящные пальцы, глазами искал её силуэт в толпе других привлекательных волшебниц. И ведь когда-то он не мог отвести от них взгляда, был как утопленник, всё глубже и глубже опускавшийся на дно. Теперь он не смотрел ни на кого, кроме Эваноры, даже когда она держалась отстранённо, чтобы не дать своим оценкам ухудшится из-за собственных чувств, даже когда была холодна, расстроена, зла. Даже когда ненавидела свои способности, из-за которых не могла определить будущее. Сириус любил её любой, хотя и сам не до конца понимал, как ей удалось пробудить в нём нечто настолько глубокое. Из всех Мародёров от него в последнюю очередь можно было ожидать какой-то серьёзности или хотя бы намёка на попытки остепениться. Но вот появилась она, действительно талантливая волшебница, способная перевернуть мир Блэка с ног на голову. Благодаря ей его мир перестал быть наполнен бесконечным риском, которым он подавлял одиночество и жажду быть кому-то по-настоящему нужным. Сириус бесконечно лелеял мечту о том, что однажды кто-то похвалит его просто потому, что он был этого достоин. Достоин быть любимым. – Кстати, что планируете делать после выпуска? – Ремус поднял взгляд, оторвавшись от книги, которой решил скоротать время, пока все собирались в Большом зале, ожидая речи директора, – Джеймс понятно, хочет покорить как можно больше сердец своими навыками. А вы? Питер слегка замялся, как-то неуверенно ведя плечами. У него до сих пор было чувство, что он прилично отставал от своих друзей. С их размахом на мечты, с их желаниями стать великими волшебниками, с их намерениями создать семьи и вырастить достойных детей — всё это Питеру было незнакомо, он был белой вороной и оттого ощущал себя ужасно. На самые простые вопросы он всегда отвечал: «Не знаю, возможно», а от сложных и вовсе старался уходить. Мародёры последние года два начали подозревать, что их друг ввязался во что-то опасное, но почему-то не хотел разделить это с теми, кому доверял. А доверял ли? – Можете смеяться, но я хочу податься в Министерство, – Сириус усмехнулся, вальяжно откинувшись на стуле, его уверенный взгляд поймала Лили, которая не на шутку удивилась такому заявлению. – Ты серьёзно? С твоими оценками смело думать, что у тебя есть шансы, – волшебница дразняще высунула язык, на что Сириус лишь фыркнул. – Да, я в курсе, что поздно спохватился. Но там вроде как хорошие деньги крутятся? И есть у меня одна идея, как сделать так, чтобы я выслужился. – А кем, позволь узнать? – Джеймс улыбнулся, передав Ремусу его любимую булочку с кремом и шоколадом, – не мракоборцем ли? – Пфф, естественно. Кем ещё быть тому, кто любит преподать пару уроков этим прихвостням тёмной магии? – Справедливости ради, Лили, у него и правда есть шансы, – Джеймс пожал плечами, переведя взгляд на свою девушку, которая изумлённо смотрела на него. – Вы оба сошли с ума, – Лили неодобрительно покачала головой и уткнулась в газету, которая вряд ли уж была настолько интересной. Мракоборец из Сириуса действительно мог получиться что надо, при условии, что он бы вовремя взялся за ум и не забил на учёбу, говоря о том, что она совершенно того не стоила. Как оказалось, с появлением Эваноры в его жизни, стоила. И теперь, чтобы эта цель продержалась хотя бы до выпускных экзаменов, Блэку предстояло приложить не одну дюжину усилий. Пока в Большом зале стоял шум из-за многочисленных разговоров студентов, Нарцисса, сидящая за столом Слизерина, осторожно потянула Шерлин за мантию, привлекая её внимание. Блондинка не сразу отреагировала, а когда их глаза встретились, заметила, что младшая Блэк пыталась что-то сказать, и явно не при всех. Так обе и оказались в тёмном коридоре, где их никто не должен был слышать. Тусклый свет мерцал, когда Нарцисса нервно вышагивала из стороны в сторону. Шерлин облокотилась на стену, озадаченно нахмурив брови. – Нарцисса, ты бледная, – сказала Шерлин тише обычного, – что тебя беспокоит? Волшебница остановилась, немного потопталась на месте, оглядела стены вокруг, прежде чем вернуть свой взгляд на девушку напротив, её сердце бешено заколотилось. – Цисси, что случилось? – Это... это из-за убийств, Шерлин. Тех, что происходят в последнее время. Я знаю, кто за ними стоит. У Шерлин душа ушла в пятки от услышанного, но, как и подобает наследнице клана Розье, она очень быстро и умело взяла себя в руки. Наклонившись чуть ближе к Нарциссе, она перешла на шёпот. – Ты сейчас серьёзно? – получив в качестве ответа лишь кивок, Шерлин не на шутку испугалась, – как тебе это удалось? В смысле… ты уверена, что обладаешь верной информацией? Что если это ловушка, Цисси? Нарцисса мотнула головой, пытаясь заверить подругу в том, что её доводы были верны, её едва было слышно в кромешной темноте. – Это Том Реддл. Я подслушала кое-что... кое-что ужасное. Он создавал крестражи. – Крестражи? – переспросила Шерлин, её голос дрогнул, – но это же тёмная магия, Нарцисса. Она запрещена! – Я знаю, – ответила Нарцисса, напрягаясь, – но он убивал волшебниц и волшебников, чтобы сделать их. Я сначала не поверила, но потом наткнулась на разговор между ним и одним из его… не знаю, как назвать, последователей? Они обсуждали его планы... его потребность в большей власти. Лицо Шерлин побледнело ещё больше. – Ты говоришь, что он убивал других, чтобы стать бессмертным? Это чудовищно… – Да, – Нарцисса кивнула, нервно оглядываясь по сторонам, – он стал одержим этим. Я никогда не думала, что он способен на такое зло, но... но то, как он говорил... это было леденяще. Он думает, что может победить саму смерть. Шерлин вздрогнула, крепко сцепив руки на своей мантии. В отличие от младшей Блэк она вполне догадывалась, что Том с лёгкостью мог пойти на такое. Но самое страшное было осознание того, насколько вся эта история была связана с Эваном. Шерлин была уверена, что её младшему брату ужасно не повезло. – Но зачем ты рассказала это именно мне? Разве мы можем что-то сделать? Как-то его остановить? Нарцисса глубоко вздохнула, успокаивая себя. Безусловно, Шерлин была права, но и сидеть, сложа руки, не было выходом. – Я подумала, что ты должна знать. Мы не можем позволить ему продолжать это безумие. Мы должны кого-то предупредить, но кто нам поверит? – Дамблдор, – голос волшебницы, наконец, прозвучал решительно, – он внимательно следит за Реддлом. Если кто и может что-то сделать, так это он. – Да, но если Реддл узнает, что мы за ним следим, он без колебаний устранит и нас тоже, - ответила Нарцисса, понизив голос, – я не знаю контрзаклинаний, способных остановить его. Он опасен, Шерлин. Опаснее, чем все думают. Шерлин прикусила губу и снова отвела взгляд. Правда оставалась на стороне Нарциссы, но, тем не менее, у Розье тоже был припасён козырь в рукаве — не зря же её прозвали самой находчивой старостой Слизерина за всю историю факультета. Ради своих студентов она была готова сделать что угодно, но её сердце болело и за всю школу тоже. – Я знаю того, кому он по силам. Она сможет застопорить его дело, пока мы с тобой пытаемся убедить директора в тяжести сложившейся ситуации. – Неужели ты говоришь о… – Понимаю, как это звучит, Цисси. Но только Эва может сделать это. Рискованно? Да. Но эффективно. – Хорошо. Нам тоже следует быть осторожными. У меня такое чувство, что Реддл всегда наблюдает за нами. – Да, – Шерлин кивнула, её голос стал более спокойным, – и если он заподозрит нас... Нарцисса, обещай мне, что будешь себя защищать до самого конца. – Буду. Мы должны остановить его, пока не стало слишком поздно. Ради всех, кто пострадал и ещё может пострадать. Когда две девушки обменялись решительными взглядами, тени в коридоре стали ещё глубже, словно сами стены сомкнулись вокруг них. Тяжесть их тайны висела в воздухе, скрепляя их молчаливым договором. Они знали, что вступают в опасную игру, но теперь пути назад не было. Снова то же тёмное пространство. Коридор простирался перед Эваном, как зловещая змея, его стены были покрыты сырыми, отслаивающимися обоями, которые цеплялись, как воспоминания, которые лучше забыть. В углах плясали тени, их движения были нервно-ритмичными, словно в такт биению сердца, отдававшемуся эхом в тишине. В воздухе витал затхлый запах, смесь плесени и отчаяния, которая обволакивала его, сжимая всё сильнее с каждым нерешительным шагом. Сердце Эвана бешено колотилось, когда он шёл вперёд, а звук собственного дыхания казался предательством в гнетущем безмолвии. Тревога закрадывалась в его сознание, неумолимым шёпотом побуждая повернуть назад, вырваться из удушающей хватки этого кошмара. Но как бы он ни старался вспомнить выход, знакомое чувство дезориентации поглощало его целиком, а коридор тянулся перед ним бесконечно, как неизбежная петля ужаса. Тусклый свет мерцал, отбрасывая беспорядочные тени, которые, казалось, тянулись к нему, дразня своим присутствием. Стены сомкнулись, и тревожный холодок пробрался в его кости, предчувствуя наступление полного мрака. Мысли кружились в голове, пытаясь собрать воедино фрагменты повторяющегося кошмара, но ясность оставалась недоступной, как полузабытый сон, исчезающий на рассвете. Затем из глубины теней возникла знакомая фигура. Холодная и острая, как кинжал, сверкающий в её руке. Изумруды, вделанные в рукоять, казалось, пульсировали потусторонним светом, освещая бесчеловечную улыбку, скривившую губы Тома. Он ловко проникал в чужое сознание, беря под контроль кошмар, в котором находился Эван. "Legilimens" – Ты думал, что сможешь сбежать? – голос тёмного волшебника был ровным и ледяным, он открыто насмехался над тем, кого не считал себе ровней, лишь куклой, выполняющей приказы. Притом, беспрекословно. У Эвана перехватило дыхание, когда Том подошёл ближе, зажав в руке кинжал с не самым добрым намерением. Страх парализовал его, настойчиво напоминая о том, что всё было поставлено на карту. В этот миг время замедлилось, и Эван ощутил лишь ледяную сталь неизбежности, когда Реддл нанёс удар, и лезвие с шёпотом прорезало воздух, прежде чем встретиться с плотью. Из его горла хлынула кровь, заливая собой холодную плитку пола. Мир погрузился во тьму, эхо биения его собственного сердца заглушило отчаяние. Он снова оказался в ловушке этого кошмара, попав в непрекращающийся цикл, где побег был лишь мимолётной мечтой — тёмным отголоском реальности, которую он никогда не мог обойти.