—

– я ухожу, – на стол шлëпнулось удостоверение в кожаной обложке, следом грохнулся значок. возможно, это роковая ошибка. зато за последующие проëбы этой конторы не придется брать ответственность. саднил груз чего-то тяжелого в области грудной клетки: столько лет, сил, бумажных дел, беспокойных ночей, крепких связей, невосстановленных нервов. весь этот стеклянный колпак оказался стаканом, под которым петуния задыхалась, как какое-то мерзкое насекомое. – как это? вот так просто? – он продолжал что-то заполнять в документах, облизываясь. для него смысл сказанного пролетел в холостую. воняло ламинированными обложками, тонером, терпением и чаем в пакетиках. словно не рапорт строчит, а какую-то поэму, которая перевернёт понимание о экзистенциализме и создаст культурный террор. глядя на эту гущу макулатуры и зажравшуюся рыжую скотину, она вспомнила меткое выражение:”ты ведь всегда такой была.” всегда так было, есть и будет. он наврëт в этих листочках о порядке, отсутствии коррупции и маленьком проценте преступности в этом кладбище. это как стучать по гробам – также отвратительно и меркантильно по отношению к усопшим, которые здесь легли от шальной пули, от перерезанного глотки или от планов как раз-таки этого человека, сидевшего перед ней. это вызывало ещё большее отчаяние. – вот так просто, товарищ начальник. раздался хруст ниток. опер поднял голову и столкнулся глазами с серым и выцветшим шифером, который больше ничего не покрывал. сгорать в собственных принципах можно вечно, только ради чего? ради этого самого момента. взгляд больше не требовал перемен. присыпано это побоище тонкодисперсной пылью, да и хуй с ним, господи. здесь уже точно ничего не прорастëт. из кобальтового сплава нечему цвести. с плеча была сорвана жизненная мишень, а не просто звание. наманикюренные пальцы снова напрягаются и рвут погон со второго плеча. викоза трещит в руке. апатия делила ненависть на две части: на активную агрессию, когда хочется отчаяться и пойти уже пускай на необдуманные поступки, но сделать всё, чтобы стало полегче, когда злиться и метаться уже впринципе незачем. – хватит с меня. также кинула их на стол и направилась к выходу. обидно? да. жалеет? нет. горечь тлена раздуло шипами собачьего холода непробиваемого безразличия. дни до краëв заполнились разочарованием и стали казаться совершенно нереальными. из дул окон смотрело белëсое небо и зазывало вдохнуть свежий воздух, символически означая освободиться. – подожди, – окликнул опер. петуния остановилась, сжимая ручку двери. – это из-за того, – он откашлялся, – солдатика? она не ответила, но через плечо взглянула на надоевшую рожу, ожидая услышать ещё одну очередную шизобредную мыслю. рыжие брови стеклись в складку, от этого становилось мерзко с каждым днём всё больше и больше. уродство. успело настоебать уже окончательно. он сложил багровые руки на широкой груди, серьёзно посмотрел в еë сторону, снова издал залп кашля и предложил: – если я позволю тебе его повязать, ты найдëшь хоть какие-нибудь улики, чтобы закрыть дело? – он закусил губу, ощущая прибой тревоги. – ты позволил ему уйти. как ты намерен это сделать? – отмолчавшись, она лизнула физиономию омерзительным взглядом. – молча. ты его и приведёшь, – промозгло отрезал опер и вернулся к работе. можешь представить, как это страшно? лик психопатии окатывает тебя ужасом только когда он раскрепощается. редко, но метко, как говорится. когда у них встаëт на феномены садомии, когда с пасти серпантином свисает слюна, пока они потрошат в рëбра своих же товарищей, которые вчера ещё думали, что это самые милые люди, которых они видели, а сегодня уже ебут в мозг через глазницу мирного жителя. когда они ощущают мимолётное удовольствие от человеческих страданий, от мерзких вакуумов потерь, от воплей животной боли. неуязвимые твари.

войну выигрывают либо трусы, либо психопаты.

у психопатов нет ограничителей в виде эмоционального отклика или эволюционных модификаций. со временем развития человечества, носитель расстройства любого спектра (кроме психопатии), либо носитель чистой, как лист, психики условоил, что компромисс, как механизм выживания зачастую выигрышнее, чем тупое и негуманное насилие.

именно этим объясняются неоднократно описанные в разных источниках обмороки или приступы рвоты у фашистских солдат, которые принимали участие в любом устранении евреев во время великой отечественной войны.

всем давно известный вывод – нормальный человек не способен убить себе подобного. неважно воспитание, неважны условия, в которых рос индивидум, важно инстинктивное поведение.

это не то же самое, что сами инстинкты. чел, мы не животные.

так и доиграться можно, оказаться также подвешенной на качелях за кишки, расчленëнной в его ванне, выброшенной с моста в утреннюю водную гладь. скальп, прибитый к стенке участка, будет смотреться отвратительно. а как не навредить его собачке? внушить, что еë бесподобныйвеликолепныйпиздатыйохуенный живой контрнарратив скоро и еë под плинтусом захоронит. она вздохнула. ему может в голову прийти всë, что угодно. она вот сейчас из участка выйдет, зайдёт в переулок, потом никакой следак не найдëт, разве что с пакетом на голове. въебать по щитку электропроводки возле квартиры, чтобы весь жилой дом взлетел на воздух, а петунию по костям раскидало на весь район. возле подъезда в башню кирпичом ëбнут, спишут на несчастный случай. и я такой же ублюдок, самое отвратное в моей личности. понимание, что ты никогда не глотнëшь настоящих эмоций. это мучает немного, время от времени. перманентная усталость из которой никогда и ни за что не выплыть. выйдя на улицу, первым делом, она вынула пачку честера и закурила. – всегда работает, лошара отсталый. она не имела более права оставить кого-то ему на съедение, не могла бросить флэки куда-то, что равнозначно подполью, где на убой идут люди. на этой мысли всё и порешилось. умирать совсем не страшно. страшно понять, что настолько измотался, что от жизни тебе больше нечего брать. метьюрин говорил, что смерть – это милость, иначе существо не вынесло бы вечного бытия. еë давно забытый всеми друг говорил, что мы так думаем, потому что знаем: нам не дано остаться, ничего не дано удержать. она верит |{ⲁꅓᚦ1ℓ丂ɣ. 12-1-5-5-13-19 ** Process Stopped ** ????_???/////// line 268, in __init__ self.ast = next(self._gen) ^^^^^^^^^^^^^^^ File "/lib/python3", line 146, in _parse_and_compile_gen mod = compile(source, filename, mode, flags | ast.PyCF_ONLY_AST) ^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^ File "", line 3 она верит??????? ^^^^^ SyntaxError: invalid syntax File "", line 4 неееее////комуввв6¶ри55ть ^ SyntaxError: invalid character 'к444ддддддддд???????????ддllLSSSSSS’ (U+00B6) 1 Program AddNums(output нет)))); 2 var x,y,z:integer; 3 begin (кому-кому ты веришь? я же сказал тебе, я за`у@ярил его,) 4 x:=7777; 5 y:=38899000000 (੮คкเђ чиɕе𝕷 неttt, รк๏lкø ⍑尸₽ρ☧₽尸卐в͘ я 𝓈รҜ𝕠р𝐦uл 𝒹𝑒т*𝓂); 6 z:=x+y; 7 writeln('The sum of x+y is ', z); 8 end.

хуета ломанная, как тебя ставить на позиции блять.

ፚᏗᏋꂅꃥꁲ(ცคՆ૦)

ǝƃoø เ๓ץค ɯϞȹ

õℬåτѣ.

(или нет???????_)

она не имела более права оставить кого-то ему на съедение, не могла бросить флэки куда-то, что равнозначно подполью, где на убой идут люди. на этой мысли всё и порешилось. умирать совсем не страшно. страшно понять, что настолько измотался, что от жизни тебе больше нечего брать. метьюрин говорил, что смерть – это милость, иначе существо не вынесло бы вечного бытия. еë давно забытый всеми друг говорил, что мы так думаем, потому что знаем: нам не дано остаться, ничего не дано удержать.

она верит каддлсу.

*** в доме стоял мрак. уже сутки телевизор отсвечивал прохождение дарк соулса, на которое обоим было уже всё равно. пасло сигаретным дымом и чем-то ещё, напоминающим свежескошенный газон жарким летом. в этом месте было неясно, какое время суток сменяет другое. течение дней просто самобытно закручивалось вокруг шеи и оставалось только ждать, когда ещё одно потрясение наглянет и накормит досыта злобным дискурсом о метафизике, как о науке в твоëм отношении. ломай голову, пока не надоест, всё равно обстоящие вопросы слишком банальны, чтобы требовать от обывательского разума ответа. мало того, что ты никогда не ответишь на них конкретикой, какой-нибудь аксиомой, законом, так это дыра ещё и в дереализацию затягивает. травка это ощущение стимулирует и всё, что остаётся – лицезреть глючный мир, как ящик у родителей, по которому вот-вот стукнут по корпусу и он заработает. только вот если ты ëбнешься лбом о стену, то помехи никуда не исчезнут. галлюцинации тоже. ну, он просто пытался уже. флэки только там чëт расплакалась опять, а вот как у товарища ньютона сделать не получилось. в итоге, ты бьëшься о стену затылком не потому что думаешь и вечно что-то ищешь, а потому что отчаиваешься. и вот, ты возвращаешься к началу, когда ты выпал из реальности: трудно заснуть, алкашка, травка, потом лекарства, короткий, как миг, приход, а потом упокоение на очередную книжку, пока она на ебало тебе не упадёт и вырубит. метанигилизм, который всё больше и больше ставил под сомнения всю суть этого ущербного мирка. человечество всё это время развивалось неправильно? да вроде нет. ну как же? в каждой семье сейчас по всей стране распихано хотя б по одному алкашу, верно? единственное, что ты мог сделать – отформатировать и стать ещё хуже. да лан, ну чë ты так зашёл. будто вообще не с той стороны. подумай о чём-то более глобальном. ой, в пизду, не. о глобальном и думать сейчас страшно. лучше не надо. опять сейчас какие-нибудь рельсы окровавленные вспомнятся обязательно, ошмëтки мозгов на вагонах, дверцах бобиков. тела ещё так забавно разбрасывает, когда подрываются прям один в один на гранате. у детей ещё коленки как-то по особенному громче хрустят, чем у солдат, когда по ним молотком хуйнëшь. да и пальцы у них щелкать секатором интереснее, чем у беременных мамаш. интересные они кстати, будущие мамки эти. сначала в камере несколько дней без еды друг друга молоком кормят, на что-то лезбийское очень похоже, а потом, стоило какой-нибудь кусочек хлеба кинуть, они там друг друга на лохмотья рвали, вгрызаясь в руки, пальцы, шеи, ляжки. так ожесточённо ещё, будто бы не знали друг друга до войны несколько десятилетий. а ещё твой первый опыт в акушерстве. по сей день смешно, каким же ты хуевым врачом ты оказался. сколько ей там было? оххх, бляя, ну около 14, может чуть-чуть больше. худая, как смерть, а брюхо уже больше, чем бошка. папашей тогда стал какой-то сержант, а возможно рядовой. вроде рядовой, да. только кто из них двоих? перед ней ещё братишка еë сидел вроде. ты его застрелил потом, когда запах мочи надоел. ну а что? он вообще-то заботился потом о его сестрёнке. мало кто принëс бы ей сухпаëк тогда. мел ещё было трудно достать, а он доставал. костям пиздюка нужен же был кальций, разве нет? она рисовала сначала на стенах лики их святых в какой-то адописной манере. странно кстати, мел ей понравился больше, чем сухпайки. интересно, почему. когда живот раздуло и она начала орать, стало ясно: ща родит. надо что-то делать. ей наверное так страшно было – прапор очень старался. ну, когда две пули кипятил. прям поварëнок. сидел, сидел рядом с ней, пока она блять не встала. как? ну наверное жить хотела. с локтя потом кожа слезала, как с ящера. он так разозлился, что вывернул ей сустав голеностопа. патроны надо было скорее использовать, а то остыли бы. он быстро сбегал в соседнюю камеру за пасатижами, обещая скоро вернуть. буквально несколько минут. без них ну вот вообще никак. она пыталась дрыгать руками – не получилось. прапор не стал еë связывать, вы что, забыли? алло, тут как бы на время квест. он сел ей на грудь сверху, примяв руки и наконец. ну запаял он нахуй ей глаза короче окончательно. еë итак слепую вроде привели, но видимо не до конца, раз она его нашарила. так что да. рожала она в полной темноте. наверное, даже не понимая, что с ней происходит. кстати, очень жаль. когда он зашёл в очередной раз, чтобы проведать еë, вонь стояла невыносимая: менструационная кровь вперемешку с мутной липкой водой под вспотевшим, рыхлым телом – по гауптвахе клубился запах тухлого мяса или рыбы. вообщем, вся отвратительная субстанция женских отходов. к этому он уже привык, это ничë страшного, а вот из неë блять уже рука торчала. солдаты захотели поглазеть на твоë мастерство, помнишь? блять, ты точно должен помнить, один из них долго блевал и тогда, и потом. возможно, даже сейчас. когда он ударил еë в эту сумку кенгуру, то она почему-то стала хлюпать. что из неë ещё тогда вылезало, хуй знает. может, органы, может, еë просто тоже стало выкручивать. до сих пор ему это было непонятно. ясно было одно – так продолжать нельзя. тебе повезло, что у тебя нож было с собой за поясом. ты сразу от влагалища разрезать начал? вроде нет, да и зачем? значит, от низа живота. обязательно медленно, чтобы не навредить еë наëбышу. он так заебался ей эту тонкую кишку разматывать просто пиздец. вблизи она была похожа на разожравшуюся личинку, которая всё ещё дрыгалась и шипела. как катушку для проводов, можно было еë намотать, только это слишком долго, поэтому просто сложил рядом с еë головой. она уже не дышала. пиздюка он кое-как всё-таки смог освободить от клетки кожаного мешка, только вот и этот был каким-то хилым. решил, что трогать не будет. пуповина была странно длинной. ты посмотрел на одного из солдатов, когда почти закончил – он стал громко срыгивать себе в руку. новоиспечённый потенциальный убийца, ещё один источник грязи. подчинëнный столкнулся с тобой глазами. долго осматривал. руки по локоть в крови, сам ты стоял и устало, но довольно улыбался. на его лице был изображëн то ли испуг, то ли удивление. он перед тобой – на расстоянии меньше, чем метр, значит, должен долететь. – лови. наëбыш закончил с истошными криками, когда въебался в стену. даа, было весело, хахах. капкан зубастой пасти обнажается – вырывается нитка нервного смешка. глухота к обстоятельствам заставляет накрыть лицо руками. он уже сам не понимает, что с ним происходит. больновато как-то даже. возможно, черви нервяков начинают потихоньку подгнивать и это срывы уровня блять природного, подсознательного. угнетательный бред на костях оплетëнный и если всё ещё кому-то сейчас радостно и светло, то значит пора опускаться до низа, до дна личностного, пока этот приëмчик против деградации себя не исчерпает до санной девяточки оборотов на баночке пивасика, а может чего ещё покрепче. покрепче собственной головы. что ты понял за свои два несчастных десятка жизни? что твои принципы хоть раз, но стреляют, иначе здесь бы не оказался. и ещё. ну может быть немного жаль? ну и твои жизненные взгляды – такой баласт, что иногда аж спину ломит. странно держать руку на пульсе в этом липком времени, когда рядом с тобой перманентная потенция (или потенциал?)

проснуться, протрястись, похмелиться и нажраться, на утро проблеваться, похмелиться и нажраааться.

выйти во двор, посидеть на лавке, сходить до табачки, посидеть (где?) на лавке.

вернуться в квартиру, шатаясь по коридору, искать остатки былого задора.

курить на балконе сидя и падать, пытаясь встать. на кухне опять падать, ухватившись за стол. посидеть на полу

или полежать.

наверное, тут действительно можно заебаться от типичности дней. душные мысли в голове на стенках черепной коробки запотевали и флэки уже сама забила на какие-то ценности там. она себе задавала вопрос, что это вообще такое, ценность? в жизни сейчас, за что хвататься, есть, поэтому наверное всё так и депрессивно. вот конченным идиотам вообще наплевать, когда они чë-то теряют. пульнула по вене и придуманный идеал уже битый час пытается привести в аппетитные чувства. он тоже хуеет на самом деле. дыши?¿?¿???¿¿¿?? “когда всë ëбнется уже?” – спрашивала она иногда у прапора, мучаясь от нападка душевных изъянов. а он никогда не знал, что ответить, потому что задавался тем же вопросом в своём отношение. когда я ебнусь уже? смерял еë рефренным взглядом, как обычно он это делал, когда его что-то интересует и уходил курить на балкон. в те мгновения, окружение под балконом становилось каким-то фанерным, что-то вроде живых обоев на мерцающих мониторах, вывесках на улицах и просто пиксельных концептуальностей, на которые меня рвёт каждый блядский раз, когда вдохновение покинуло меня и теперь не клинит башню. флэки разделяла огромное количество дистанций световых лучей на несколько сотен тысяч пылинок мыслей и всë бессмысленно. это всё не больше, чем процесс истления, но и не меньше. ей было легче поверить в сказочный завод, где людей штампуют, как игрушки. также производят плоть и кости, собирая изначальные материалы на полях (если бы это было не так, раскопщиков могил, полей бывших боевых действий и археологов тупо не существовало), заваривая в огромном чане, как чай в кружке. шьют кожу, как ткань флюса, шëлка, плюша, полиэстера, микрофибры и неизмеримое множество остальных видов. потом наполняют синтепоном внутренностей и полируют глаза, чтобы казались живыми. она до сих пор не разгадала, как же их приводят в действие, но точно была уверена, что механизм у них один и тот же. это кажется бредом, она итак знает, но почему тогда с высотки балкона люди до шаблонности похожи друг на друга? нелепые копии копий копий копий копий копий копий копий копий копий копий копий копий копий копий копий копий копий копий копий копий копий друг друга. четыре миллиарда лет на развитие и всё, что ты видишь, выходя из квартиры – шесть миллиардов себя. остаётся влюбиться только за ту самую-самую правдоподобную копирку – в прапора. влюбиться до беспамятства, ведь это самая отличительная в сакральности человеческая игрушка.       стоит помнить всегда, что человек – это имя нарицательное. хочется добиться последнего раза, как в первый: ощутить вздрагивания ржавые, как скрипит гаражный всхлип. тревога и апатия круглосуточней морга на окраине. ни что так не работает исправно, как алгоритмы еë расстройства. возможно, ощущение, что ты что-то ещё можешь сделать, заставляет толкать ей речи, типо, не всё так плохо (ну, я сам не знаю, мне так сказали). сказали, типо, ну из года в год говорят. думаю, и ты понимаешь, о чëм я сейчас тут разгоняю. заснул на койке в училище: всë также ни на что не способен, учишься ходить быстрее и прятать глаза, оставаться неизменным в критической ситуации, стать более понурым и тусклым ебланом. проснулся в 21 год на утро: понял, что за все эти года не усвоил нихуя, кроме как ебашить людей. когда у тебя день рождения хоть был? не помнишь? ну правильно, ты ж его отпраздновал также, как почти все. налакался и лëг спать. подкурил от чего-то слащавого, выкинул в окно потом. вместо свечки – спичка какая-то. дни рождения стали такими же уценнëнными, как жрачка в магазе. твою юность также продавать можно. жетон положи мне в гроб, чтоб я не бесновался. самое отвратительное, что флэки (не) повезло иметь человечность. таять при каждом нарушении норм морали. она так любила говорить, что в рот ебала социальное одобрение, мнение, подъезды обшарпанные, участки ментовок, прокуренные гостинные на съемных хатах, вписки, гиги, обоссанные диваны, облëванные полы, дебильные обнажëнки на тусах. за это прапор еë уважал и возможно именно этот вечный отпечаток оставил блядскую грусть и хмурость заставил в себя влюбиться.

мы прокляты, а значит – едины.

буквально тот самый человек из маршрутки, с которым хочется завести диалог. слишком приятен. когда жизнь уже начинает длиться от пятницы до пятницы. мир начинает казаться балабановским фильмом, перематываться на плëнке. накидываешься в мясо, сентябрь горит, за окном чëт дни тикают, у кого-то рубеж вичхауса, а кто-то пиздострадает по снам трупешников. и тут она. и кажется, что тебя вытягивают с треснувших суставов кровати, теплеет. уже легче от вида, безделье становится чем-то постыдным. странно, как такая упругость затëров по началу казалось тупо непробиваемым барьером, а сейчас это пьяная ругань перед разбитым зеркалом. всего лишь-то, внатуре. вот этот самый момент осознания и неожиданности, что аж самого пробило на беспокойство и желание. начало всему – не грязному, по типу того старого, задроченного, а искорке, что стало отсчëтом координатов плоскостей. для прапора это было чем-то революционным внутренне. в далëкие годы, когда вещал из каждой квартиры по ящику серëга бодров, он задумывался, почему же центр вселенной не там, где ты его оставил. день, который шëл ебаный год, тронулся и наконец появился концепт выборов в этой блядской жизни. ты всё ещё не менее отчаян, но по крайней мере, хотя бы не один. одиночество кстати тоже штука заëбная. может оно и сделало всë таким однообразным, типичным и скучным? как ты ещё в окно не вышел пьяным? но по крайней мере возвращаешься к селфхарму. там ты резал за чужие идеи, тухлые и рассыпчатые, а тут режешь себя ножичком канцелярским и думал, что никогда до такого не докатишься (снова). вечная проблема в потребности саморазрушения, иначе – деградация и регресс. но ты никогда не повзрослеешь таким методом. – ты заебал меня бухать уже, – озлобленным тоном взвыла флэки. в квартире было тихо. встреча с тузи имела цель попробовать развеяться на свежести. пока тянулся этот срок в четырëх стенах, на череп оседала мерзкая тревога. не имея возможности поспать, перетерпеть в себе это состояние – сходишь с ума в тихушку, но на улице словно стало ещё хуже и она решила вернуться домой пораньше. ей очень повезло с дождливой погодой, иначе пришлось бы выдумывать причину покинуть друга. ещё бы нагулялись – скоро начнёт гореть сентябрь. запах тоски дезинфицирующих средств и вчерашнего кофе, под утреннее шипение чайника терпеть атрофию эмпатии и хрустящие корешки переплëтов. ах, какие воспоминания. а вот прапор гулять с ней не захотел.

– блять, нет. флэк, я выше его на голову. я ещё после потасовки с этой овцой не отошëл.

– зато если спросит что-нибудь, ты всегда можешь ответить обходительно. без тебя как-то не то.

– ему потом так ответят, охуеет.

если в квартире тихо, то тут два варианта – либо он спит, либо задумался. когда задумывается всегда бухает. ну либо обдалбывается до бессознания. – м? – нерасторопно отвечает флиппи, убирая руки с лица, чтобы взглянуть на неë. – прекращай пить, говорю, – она скрестила руки без намерения подойти к нему. выученное, зазубренное правило после случая на кухне – если он выпил, то это уже кто угодно, но не прапор. настолько непредсказуемому человеку категорически воспрещено пить. именно колоссальная вариативность безумных идей и служила причиной. это не такой типичный алкаш, как зайчонок. он никогда не засыпал в кустах, потому что спать он в таком состоянии банально не мог. никогда не блевал на утро, ибо блевать было нечем. никогда не лез к какой-нибудь приглянувшейся девчонке, так как у него была своя собственная. никогда не заваливался на пол или на асфальт, ведь пропитая печëнка давно забыла, что это такое. итак уже все ветки ебалом собрал в этих лесах ебучих. нее, там были приколы похлеще всяких. он обожал бить посуду, сам не зная почему. возможно, ему просто нравился дрызг стекляшек. залипнуть в потолок на несколько суток – если собрать все эти сдвиги по фазе в один временной осколок, накапает около полугода. отпиздить пару людей на улице, когда захотелось продышаться? боже, до кровавых пузырей давить горбатые переносицы, до хруста, до лязга, до убийственной цикличности ударов. домогаться до флэки, закошмарить до истерики, вывести еë на улицу, в самый дальний район..

– ну что? не знаешь, как это делать? – он заходит сзади и помогает руками выровнять прицел на пробегающую мимо беленькую кошечку.

– м-мне страшно, я не хочу этого делать, пожалуйста, пойдём домой? забери его, – повернув голову, она сглотнула все молитвы, которые знала.

– слушай, – быстрый шëпот, после которого мир поставили на паузу.

это было травматично.

– нажимай.

флэки сжимала ствол, точно зная, что выстрел будет точный, в самое беззащитное тельце, но не имела малейшего представления, что сейчас может произойти, если посмеет возразить. вокруг абсолютная пустота и не единого человека. рядом лес, а это означает, что продырявить колени здесь – проще простого.

но всё же она была неподвижна.

– кс-кс-кс.

флэки жмурит глаза не в силах увидеть последний короткий миг жизни животины.

одновременно с громким звуком дëрнулся огнестрел, прижав отдачей плотнее к военному.

она не помнит, сколько проплакала после этого случая.

с насмешкой посмотрев на неë, он принял сидячее положение и уткнулся лицом в ладони. – нет. чë, ëбнутый? – ты не слышишь меня? я не хочу наблюдать за этим. если ты хочешь, чтобы я осталась, – децибелы громоздкого вздоха ясно давали понять, что она будто бы не решалась произнести это, но сейчас грудь переполняло какое-то тупое ощущение предательства и омерзения. она отвела потемневшие глаза и, повысив голос, отрезала:”тебе придëтся пойти мне на встречу,” – никакого скрежета голосовых связок, артикуляционный аппарат замер, резонировать в этой желчной потуге могла лишь пустота и ничтожность безотрадности собственного положения. флэки была похожа на большую кошку, ломившую позвоночник в предупреждении о броске по чëткому прицелу траектории. отвëртки глаз откупоривали некие чувства в прапоре. именно на этот позыв он поднялся с дивана и медленно, лениво, пьяно подошëл к ней. она посчитала его шаги – около семи. обдало запахом сивухи. вдыхать его было горячо. аж пробило на какую-то сухость, замыливая взгляд. это запах душевной горечи, не просто алкоголя. горечи есенина, довлатова, блока, маяковского, достоевского и куприна. флиппи не был ни писаталем, ни поэтом, но тоже всякое дерьмо повидал, а эта девчонка даже близко себе таких кошмаров представить не может. одержимый великолепием воспоминаний, ибо демпферировать нечему хуже, чем полторашке, на чьëм донышке перерождается вновь и вновь гордая попытка в одиночестве пережить это. жалкий.

или же жертва?

заложник?

может всё-таки слепленный так?

он смеряет еë воспалëнными глазами. слово вязнет во рту, вкус металла на кончике языка, как будто ножичком провели. – нет, – он обходит еë и скользит на кухню. нижняя губа закусывается, моргалки тупятся в пол. величие пустой злобы отправляет на дно даже и таких забитых маленьких крошек, заставляя вспыхивать иногда за безрассудный бред. особенно, если этот запал очень долго копился. стоило бы его оставить разлагаться пить, только вот одна маленькая проблема.

начались отходняки. :)

она поворачивается к нему, сама не зная зачем. так знакомо, но так неоднообразно. военный достает из морозилки себе ещё одну, спокойно откупоривает с многообещающим звуком. нет, действительно лучше оставить его за большим радиусом и вернуться к тузи. ну или просто вернуться туда, где скучала больше всего. ненавистная мысль – она уже такое видела сотни тысяч раз. всегда исход один. господи, где ж я так нагрешила-то? хотелось бы, правда хотелось вернуться в эти тëплые объятия. уверовать в мысль:”чтобы ты не сделал, я всегда буду на твоей стороне.” принести любые жертвы и отдать себя полностью без остатка. настрадаться так, чтобы хватило по самую глотку, но хотя бы ради смысла. ради осознания, что всë было не зря. что же всё-таки ты такое? парадоксальная акцентуация или самая настоящая гибристофилка? срезать с себя кожу стало недостаточно в упадке кризисов и теперь, показав уверенность, что тебя никогда судьба жертв никогда не коснётся, ты сделала эту адскую пиздопляску ещё веселее, ещё интереснее и ещё нестабильнее. ты расширила формат пространства для его манëвров своими руками, позволив нащупать общие точки соприкосновения, а теперь тебя сковывает ужас:”а что же будет потом? неужели я позволила слишком много?” ты отождествляешь своё поведение в рамках больного подчинения в расчёте на благосклонное отношение. как к человеку, а не хирургическому эквиваленту. теряешься и в тускнеющем алюминиевом небе ищешь спасения, предварительно попытавшись вскрыть себе лямки вен. оплаканная миллионы раз эта равнодушная уродливая земля не давала даже намека, что вскоре заберёт себя к ней. эти мучения нигде больше не увековечат, кроме как креста на могиле. блять, да хватит уже.

хотя бы со мной..

это бесполезно. столько сил и нервов потрачено, ты всё продолжаешь.

с тобой куда угодно, ты всë продолжаешь исполнять.

мои..

мои просьбы для тебя – что это?

зачем ты делал-то это всё?

зачем? зачем?

зачем ты..

ты помнишь хотя бы?

зачем тогда учил играть на гитаре?

зачем мне звёздное небо на крышах показывал?

зачем мне рассказывал о ужасах этих на свою пьяную вусмерть голову?

зачем ты вообще появился?

унижение какое-то. прапор облокачивается бедром о стол, пытаясь удостовериться с пьяну, что по прежнему чувствует холод инея на стекляшке, запрокидывает голову, делает несколько мощных шумных глотков, морщится и сразу же опускает голову. теперь ему ещё больше похуй, чем раньше. он прикладывает откупоренную, влажную от оттаивания тару к виску, жмуриться, пытаясь разглядеть до уязвимой боли силуэт. флэки накрывает пугающее опустошение. ещё никогда прапор не был ей так отвратителен, как в это мгновение. этим сознанием прошибло насквозь, оставив голову совершенно без переживаний. на короткие пары секунд еë швыряет в огромную стерильную пропасть дереализации. у неë дергается глаз, маленькое тельце наконец двигается с места. флэки подходит к нему с непроницаемым и безмятежным лицом. сейчас еë ничего не беспокоит: никакие последствия, никаких его сердечных гонений, никакая тоска. ай, тоже мне. – что? – интонация прапора ломается, скатываясь в хрип. она двоится. он даже без понятия, куда смотреть, поэтому по прежнему жмуриться, пытаясь словить фокус. флэки ещё пару секунд проникается сопливой жалостью к нему. не в плане, что ей его реально жалко, а типа ебать ты жалкий. прапор шумно дышит и кажется, наконец разглядел еë, собрал в одно целое. ей понадобились миллисекунды, чтобы замахнуться и засадить ему крохотным кулаком куда-то в лицо. послышался хруст. – ты даже хуже лампи, – серьезно сообщила флэки. кого? прапор особо удара не почувствовал, но что-то тëплое и жидкое стало согревать губы. пару раз он моргнул в недоумении и снова повернул к ней голову, медленно отставляя бутылку подальше. молчание длилось словно триаду световых лет, на деле же пару вдохов. флэки почувствовала, как же сильно засаднила рука. этот дискомфорт вернул еë обратно в реальность. как дефибриллятором ëбнули, честное слово. лучше бы этого не происходило, потому что флэки добивает его фактом: – завтра, – она весьма успешно пытается не заплакать, наблюдая, как пассивная агрессия съедает его изнутри. – завт-.. прерывистый вдох заставляет еë собраться с силами. – завтра у него день рождения, поэтому.. поэтому мне было важно.. был-ло важно, чтобы ты х-хотя бы.. хотя бы.. блять.. она смахивает серебристые слëзы руками и снова сокрушается столкнуться с этим гадостным осадком. – да элементарно не нажираться в слюни, понимаешь ты? боже, если б ты знал, как мне обидно за собственную бесполезность, но я хотя бы пытаюсь. правда, пытаюсь, но т-ты.. тебе.. тебе абсолютно поебать на меня также, как и на всех. и это иногда бывает НЕВЫНОСИМО, ПРИКИДЫВАЕШЬ? ХВАТИТ ПРЕКРАЩАТЬСЯ В УËБИЩЕ ПОЛНОЕ. на крике она завершила свой монолог. она сжала челюсти, громко всхлипывая. она осталась стоять перед ним, выжидая ответа. у прапора кровь из носа, пьяный, до безумия злой взгляд бешеной псины и не самые добросовестные намерения. кадык дëрнулся в попытке сглотнуть собственную кислотную желчь.

сучка.

– тебе просто повезло, что я не бью женщин, – на пониженном тоне сказал он. – и что? напомнить, что было в последний раз? ещё никогда я так не опускалась. всё по твоей вине, ублюдок, – сквозь сжатые зубы флэки выплëвывала то, что ему давно пора было услышать. – кто себя человеком почувствовует после.. после.. его голова качнулась в бок – он утëр солëные кровавые сопли, размазав по лицу ещё сильнее. – после того насильного случая в той самой.. той самой комнате. ты действительно думал, что меня хватит.. хватит на большее? – тяжело вздохнув, она продолжила. – это правда, девушек ты не бьëшь, но все равно.. всё равно тебе удаётся.. – мразь. прапор заставляет замолчать еë одним багровым плевком на белый пол. он так пьян и зол, просто пиздец. он выпрямляется и проходится сверху вниз взглядом. кровь затекает в рот и это раздражает. – закр- флэки не успевает договорить – еë резво хватают за горло и в считанные секунды впечатывают в стену напротив. настолько же резво, насколько до напуганного зверя доносится щелчок капкана. пульсация в затылке заставляет местность темнеть. остаются только два ярких огонька в поле видимости. сердце содрагается в бешеном ритме, под натиском крепкой руки она задыхается. она царапается, пытается попасть по лицу, но что от этого прапору? он заламывает еë в лëгкую, скручивая тонкие проводочки рук. – ОТПУСТИ МЕНЯ, – визг бьëт по поддатым мозгам. – угомонись. – Я СКАЗАЛА, ВЫПУСТИ. – блядь, какая же.. он впадает в состояние, когда сам за себя не в силах ответить. она брыкается и его это начинает неимоверно бесить. он сглатывает паскудные оскорбления и подхватывает еë на руки. флэки брыкается, пытается укусить и клацает зубами у самого уха, попутно накидывая удары по ключицам. прапор не чувствует – ему главное донести еë до кровати, чтобы не поранить ещё сильнее. та самая комната, где она впервые осталась ночевать у него. он слышит разного рода унижения в свой адрес и его это не ебëт. он кидает тело на мягкий матрас и сразу же вжимает. на этот раз флэки кажется, что он действительно намерен придушить еë, как суку. – я убью тебя когда-нибудь, – уже громче говорит флиппи в порыве. флэки округляет глаза и сразу же замолкает. прапор ослабляет жим, но не отпускает. уже спокойнее он сообщает факт: – когда-нибудь я убью тебя. и весело же, придуркам, а? благо, тягомина – не порок. получить в рожу не так страшно, как огребать последствия. теперь им это обоим знакомо. будь та причина в пьяной голове иль в ебанутом разуме, наглухо запертом от чужих предупреждений. они смотрят друг друга в кошмарном осознании, что сейчас произошло. “пускай сожрут друг друга уже наконец.”       ( “–” – 10.637.8289.)

пошёл ты, пошёл ты, пошёл ты, пошёл ты,пошёл ты, пошёл ты,пошёл ты, пошёл ты,пошёл ты, пошёл ты,пошёл ты, пошёл ты, пошёл ты, пошёл ты и твоя флэки, пошёл вы оба нахер. просто сожрите друг друга уже. просто сдохните оба.

      ( “dirt” – 11.)

каддлс берёт гитару за гриф и разъебывает о стол. он долбит по нему инструментом несколько раз. бесполезный тупорылый кусок дерева, стянутый нитками.

вы подходите друг другу, мрази. — ну так сожрите друг друга, — он бросает на пол бывший и ключевой элемент его самоутешения, а затем, занеся ногу, пинает в другой угол комнаты.       ( “dirt.” – 11. )

— если ты уйдёшь к нему сейчас, я больше не полезу, обещаю, — голос дрожит. — только, — он замолкает. затем резко втягивает воздух, хочет продолжить, но ломается больше и больше с каждой секундой. — забудь меня, пожалуйста.

это не истерика, не конфликт, не предупреждение. это сокровенная просьба. ощущение пустоты усиливается, пока он пытается выпрямиться.

      ( “dirt” – the file is damaged. (error: 0х80070570)

это предательство. самое настоящее предательство в чистом виде. флиппи намеренно лгал с самого начала. сердце внутри флэки лопнуло ещё дома, когда он изучающе посмотрел на неë разрывающим удивлением после чёткого требования не трогать еë больше. немой вопрос: это вызов?

      ( “dirt” – recovery. (error: 0xc0000001)

ты пустила его, а теперь он цепнем оплетает тонкую кишку, высасывая из тебя органику, вытрахивая всë живое.

в бëдрах, в подкожном жире копаются и прогрызают путь наружу сотни тысяч опарышей, личинок твоей неполноценности мясных мух. ДА, ДА, ДА, ТЫ ЖЕ ТАК ЭТОГО ХОТЕЛ. крови падла, крови. так, на, ублюдок, подавись

      ( “dirt” – 5.) — а нож зачем? — он тихо всхлипнула. — какой нож? ч т о п р о с т и ? — ты взял нож зачем-то, когда тащил его на кухню, я видела. зачем? — она чуть-чуть повышает голос. он лишь непонимающе смотрит на неё. почему? она уверена в этом чëртовом ноже. флиппи взял его за правое запятье, развернулся и потащил. он взял попутно эту штуку, зачем? зачем ты врëшь? ты врëшь же? — нагнулся и откинул, но не брал его. — почему ты его не отпнул? он пожимает плечами с невозмутимым видом. — пойдём домой, пожалуйста. я устал, — он чуть сгинает колени и тянет к ней руку. — иди ко мне. я готов спорить, что ты тоже устала. мне смотреть на тебя больно. флэки идëт, но она сомневается в словах флиппи. он мягко берёт еë кисти как в первый раз и держит на уровне своей груди, затем уверяет: — понимаешь, в стрессовых ситуациях, наше сознание может воспринимать всё более изощрённее, добавляя лишнее, и ситуация искажается. нож я откинул, чтобы этот придурок не поранился, — он говорит это с заключительной интонацией, но добавляет спустя несколько секунд, — больше, чем я рассчитывал. у тебя галлюцинации возможно были раньше? — да, были, но я же уверена- — в любом случае, физической связи между лампи и этим ножом не было. не волнуйся, флэки, — он подносит еë левую ладонь к своей щеке и закрывает один глаз. флиппи полностью уверен в своих словах. — ты можешь мне доверять.       (“dirt” – the file is damaged. (error: 0х80070570)

ну чë блять, теперь есть что сказать? а? а? а? а? теперь, глядя на это убожество, на эту гниду, ты его любишь? по прежнему? каддлс предупреждал тебя? предупреждал? почему ты блять не послушала, если знала, что всё, что он говорит - это правда? как ни крути, как не рви глотку, как не размазывай эти слëзы с соплями, а доля твоей вины здесь есть. эй. эй, смотри, у него кишки наружу. флэк, ты видишь? если ты не закроешься, я тыкну тебя в них твоей блядской прелестной мордочкой. а? хочешь, флэк? хочешь?

прапор отпускает еë и флэки тут же вскакивает пружиной, откашливаясь. она хватается за грудь, ловя сокрушения лëгких. флиппи не обращает внимания. он садится на край и снова упирается взором куда-то в стену. кабеля вен напухли от асфиксии и казались чернилами на пустом, тетрадном, белом листе. неистово жгло глотку разряженным воздухом. голову ужасно кружит и флэки пытается судорожно прийти в себя и ноющий подавить спазм в трахее. руки трясутся в панике – собственные прикосновения стали чужими, липкими, мерзкими. словно ты трогаешь не плоть, а голое мясо какого-то животного в пакете. сердце сейчас – тварь обезумевшая, а не орган, которое беснуется в склепе грудной клетки.

он сделал.

сделал это.

он не мог.

мог. и сделал.

в грудную клетку будто стреляют нескончаемой очередью. он сделал это? он правда решился? он не шутил. они говорили? а они говорили. они говорили? Они же говорили? Сто раз. Он говорил, что можно доверять ему. Можно же было? Да, я помню. Я помню, что он так сказал. Папочка больно не сделает. Не сделает? Сделает. Сделал. И будет делать. Ты конченная какая-то. Ты реально такая тупая? Даже не знаю, попробуй у него в за щëку взять, может быть он простит тебя? Он жалеет об этом? Он жалеет? Почему он просто молчит? Почему он ничего не говорит? Поговори со мной, мне снова страшно. Ты должен мне помочь. Я не заслуживаю? Тебе было больно? Отлично, мне тоже. Это ведь то, что нас связывало? Почему ты не смотришь на меня? Я стала тебе отвратительной? Только не говори, что это была последняя капля. Не вздумай сейчас говорить мне, что я тебе не нужна. И даже не смей заикаться, что я такая же, как все. Даже не думай. Пожалуйста. Просто не надо. Мы же всё ещё вместе? Ты всё ещё нуждаешься во мне, так? Так? ЭТО ТАК? не. Ты бредишь. Этого не может быть, он никогда тебя не сможет оставить. Тебе не следовало этого делать, потому что именно из-за тебя сейчас он не смотрит. Он даже не смотрит. Он молчит. Ему настолько похуй на меня? Тебе грустно от этого? Ты боишься? Тебе страшно, да? Может быть, ты понимаешь, что ты не в порядке? Тебе должно быть страшно. Ты всегда этого заслуживала. Я? Я всегда? Я не хотела, чтобы всё так далеко зашло. Но ты позволила, разве нет? Нет, я не хотела этого. Я этого не хотела. Я не хотела. Я не хотела, правда-правда.

Тогда почему это всё происходит?

Я не знаю. Я виновата. Виновата, да.

В чём?

Позволила.

Что он сделает?

Не знаю.

Он шутил?

Да (Нет)

Он шутил?

Да (Нет)

Он шутил?

Да (Нет)

Он шутил?

Да (Нет)

Он шутил?

Да (Нет)

Он шутил?

Да (Нет)

Он шутил?

Да (Нет)

Он шутил?

Да (Нет)

Он шутил?

Да (Нет)

Он шутил?

Да (Нет)

Он шутил?

Нет (Да).

Наконец-то.

Я не хочу, чтобы он снова устал.

А что ещё ты хочешь от него?

Слишком много?

Представь себе.

Но это же не непосильно.

Правда?

ПРАВДА ВЕДЬ?

ПОЖАЛУЙСТА, Я НЕ ХОЧУ СНОВА ОСТАВАТЬСЯ ОДНА.

ПОЖАЛУЙСТА, НЕ БРОСАЙ МЕНЯ.

ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ПРЕДАВАЙ.

Я НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ ОНО СНОВА.

СНОВА МЕНЯ НАСТИГЛО.

ОНО УЖЕ БЛИЗКО. МНЕ СТРАШНО.

НУ ПЕРЕСТАНЬ.

ПЕРЕСТАНЬ ТОПИТЬ МЕНЯ В ЭТОМ УЖАСЕ. ПОЖАЛУЙСТА, ОСТАНОВИСЬ. ОН МНЕ НУЖЕН. ОН НУЖЕН ЗДЕСЬ. Я НЕ ХОЧУ. Я НЕ ОСТАВЛЮ ЕГО. ОН СЛИШКОМ МНОГО СДЕЛАЛ ДЛЯ МЕНЯ. ОН СЛИШКОМ МНОГИМ ПОЖЕРТВОВАЛ.

(ты тоже.)

Нет, я не жертвовала. Он брал всё сам. Я не просила, он делал всё сам. Я не говорила, он всё сам понимал. Я ведь лишь раз, лишь раз, один раз, всего-то раз ПОПРОСИЛА СДЕЛАТЬ МНЕ БОЛЬНЕЕ. ТАК Я ПРОЯВЛЯЮСЬ.

КТО БЫ ЕЩЁ ТАК СМОГ? КТО БЫ ЕЩЁ ТАК СМОГ?

КТО? КТО? КТО?

прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня.

прости меня.

прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня.

прости меня. прости меня.

прости меня.

прости меня. прости меня.

прости меня.

прости меня. прости меня.

прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня.

прости меня.

прости меня. прости меня. прости меня.

прости меня. прости меня.

прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня.

прости меня.

прости меня. прости меня.

прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня.

прости меня.

прости меня. прости меня. прости меня.

прости меня. прости меня.

прости меня. прости меня. прости меня. прости меня.

прости меня. прости меня.

прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня.

прости меня. прости меня.

прости меня.

прости меня. прости меня.

прости меня.

прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. – прости меня, – флэки порывисто подползает к нему, подминая одеяло коленками. она игнорирует всю пронзительную боль от выжженных хрипами миндалин, дышит часто и жадно, по собачьи, глотая стеклопакетный кислород, кромсающий лëгкие на багровые, прилипающие к рëбрам, невразумительные тряпки. ледянящий пот со лба сходит мерзкой слизью. рассолом, проходящей через сито, натянутой на оплот плëнки. весь шланг из подвздошной, тощей, слепой, сигмовидной кишки просится сейчас наружу и становится неимоверно тяжело от груза этих нажористых червей внутри. еë движения резкие, больные, похожие на конвульсии, а вот это “прости меня” срабатывает, как аварийная кнопка от реактора, идущего в разнос. Пожалуйста, только не говори так больше. паническая атака похожа на ослепляющую агонию. каждый вдох сравним с глотком серной кислоты. она разъедает речевой аппарат, который препарирует тебя в жалкой просьбе не бросать, простить, не замочить, не расчленять, не освежëвывать, не расслаивать, не разрезать, не душить, не вешать, не насиловать, не издеваться, не молчать, не пытать, не надругаться, а элементарно дать ей отсрочку. оставить еë, как какое-нибудь молоко в бутылке, которое закисло, но выбрасывать лень. – прости меня, – флэки разворачивает его к себе, взяв за застывшие плечи. почему он так безразличен сейчас? он незаинтересованно проходится кровавым маршем по еë трясущемуся телу. так смотрят, когда намыливают петлю. он кладёт ладонь на еë щеку и стирает большим пальцем подтëк пенящийся слюны.

он не может придумать сейчас ничего лучше, чем просто встать и уйти, оставив наедине с своими отходами, паничкой, дереализацией. хуй знает короче чем. она в край обезумела. еë лихорадочные прикосновения не могут не сопровождаться заламыванием рук, скрипом челюсти и до безумия напуганным рассудком, который мешается в этом салате, превращаясь в комья склизкой массы, которая поступает вниз по пищеводу. хочется даже стошнить от еë вида.

маленькая падла.

– не смей сейчас уходить, – еë голос похож на белый шум. язык напоминал моллюска на дне раковины из самых грязных тинных глубин, куда сбрасывают отходы. как же раздражает, что тело не слушается. оно отвергнуто всеми существующими человеческими протоколами и теперь запускает процесс обратной перистальтики, вывертываясь наружу. ACIDITY OVER 9000. BLOOD PRESSURE CRITICAL. CORE TEMPERATURE FLUCTUATING. ALL SYSTEMS: FATAL ERROR. ??????????

прапор поворачивается к ней и только слышит еë неумолимое:”прости, прости, прости.” это истеричное, абсурдное зрелище отменяет всë человеческое. ещё никогда ты не видел настолько сильного феномена умолишения. ему всë равно. настолько наплевать, что чувствует саму убийственность этого равнодушия.

хочется уйти и оставить еë здесь, но это слишком завораживающе. задыхи ловятся, как снаряды, рассыпаясь в гнилой холодной атмосфере. эти трески слышно на всех частотах.

он смиренно вздыхает и подходит к ней – протягивает ладонь и тут же чувствует свинцовую вибрирующую хватку. он нагинается к ней и шею тут же обхватывают. походу, с тебя не слезут.

прапору снова приходится сесть с ней рядом.

он рядом, боже, спасибо, спасибо, он рядом. он рядом, неужели, это ужасно, но он рядом. он рядом.

он всë давно решил – самому немного сейчас хуëво. он понимает, что сейчас должен сделать и это гложит. сейчас будет больно. он поджимает губы, обнимая еë за лопатками. бедная девочка.

– спасибо, что не ушёл. я больше никогданикогданикогда не подниму на тебя руку. я не хотела, мне просто.. я не хотела.. прости, прости, прости, – скрежет всхлипов рвут мышечный орган в груди. слëзное марево не даёт даже взглянуть на него. прапор сажает еë на себе колени и утыкается ей куда-то в плечо, как это обычно делают псы с хозяевами. впервые за долгие годы в нём просыпается жалость. руки крепко прижимают к себе тело, когда-то самое любимое на свете. грустно осознавать, что никогда не пошёл бы на такое в трезвом рассудке. он громко вздыхает, кладëт обратно на кровать со всей нежностью и аккуратностью, что еще осталась на донышке. флэки заваливается на бок и скомкивается в клубочек. пускай берёт силой даже. плеватьплевать похуй похуй. он нужен мне. он нужен. я не знаю, как ему это объяснять. пускай, да и пускай. ДА И ХУЙ С НИМ. БОЖЕ, СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ УЖЕ. прапор переворачивает еë на живот и упирается на коленку, чтобы было удобнее. он ласково проводит по спине и, нагнувшись, целует в висок. так надо. флиппи ещё несколько секунд думает, что в нëм останется после этого зверства, что сейчас будет совершено собственными голыми руками. ОН СНОВА СНИСХОДИТЕЛЕН. БЛЯТЬ, наконец-то. кадык дëргается, его дыхание становится ещё тише. он берёт еë руку и заводит на спину, сгибая в локте. СВЯЖИ ИХ, ПОРЕЖЬ, КУСАЙ, ХОТЯ БЫ ЧТО-ТО.

ничего никогда не поменяется.

пора это заканчивать.

и идти на смерть.

больше он этого не вынесет.

больше нет.

ещё несколько секунд на то, чтобы запомнить, как выглядят самые близкие запястья в его жизни. ещё несколько секунд на выбор: смотреть или нет. ещё несколько секунд, чтобы послушать частоту еë взрывного скудобедного скулежа.

хруст.

и больше ничего.

хруст ломкой и хрупкой руки.

она замечает, что рука больше не еë часть, а лишь посторонний обьект, примотанный к плечу на лески сухожилий и нервов. внутри мозга раздаётся оглушительный импульс отделимой мякоти и боли внутри неë. это новая порция агонии, которая выталкивается в повреждённое место, распирая его изнутри.

это момент, когда она больше всего доверилась ему.

bø)ьnо.

это безумие, доведëнное до предела.

и даже военный на более не способен.

для него это предел жестокости.

с этого момента ты официально не человек.

пидорас блять.