—

– ты с ней что-то сделал? – внезапно резко, без заиков выпалила флэки. она, кажется, что-то уронила. что-то стеклянное, что-то громоздкое, но при этом хрупкое. кружка, вероятно. он повернулся, но только ради неё, ну, кружки. пепелка. он отвернулся от монохромной фигурки. он задумался, когда последний раз видел что-то цветное. кажется, когда взорвалась квартира? а может, когда запил. снег в мае был поразительно девственно чистым, воздух был тогда разряжëннее и свежее. – ты меня что, не слышишь? – флэки несвойственно повышает тон. – тебя что, опять ударить? как при паничках? да кто знает, что опять могло взбрести в твою безумную дурную бошку. – закрой окно, холодно становится, – прерывает он, сверля глазами белый кафель на кухне. тебе становится холодно, как в окопах. тебе становится холодно, потому что твоё бренное тело чует опасность. тебе становится холодно, ведь ты больше не ощущаешь тепла. тебе. становится. холодно. – ты разве, ты, ТЫ, БЛЯТЬ Боже, – флэки прикрывает лоб ладонью, смахивая потные вспышки гнева. она подходит к нему поближе, садится напротив на когда-то беленький диван, который покрылся пятнами от алкоголя, воды, возможно где-то даже экстравазатом. она никогда не забудет тот день, когда флиппи действительно разозлился на неë. тогда летело всё, что было не приколочено. он перебил всю посуду, порвал все подушки, отпинал все стены и та самая духовка, драенная до блеска после каждого использования, она была не причём, стала жертвой носика берца. она глубоко вздохнула. – что произошло в участке? флэки посмотрела в эти глаза, в которые поверит ещё тысячу раз. снова разочаруется, снова споткнëтся и снова поверит. в потрясении одинаковых снов, в горизонтах и сумерках очередного вечного дня, в гуще нефтяного кофе и мир с флэки начал распадаться. прогрессирует безразличие, флэк начала свыкаться с безобразием. с каждым “весëлым, счастливым завтра”, еë покидала мысль о том, что в моменте ожидания облегчения ты и есть по настоящему счастлив. теперь она становится любителем поострее и позволяет себе представлять расчлененных товарищей по ветфаку, думая, что это такой личностный рост.

вот, перед тобой сидит бесчеловечный наркоман, алкоголик, насильник, маньяк и самоубийца.

ты продолжаешь идти до конца, зная, что конец – это только могила. важно ли ему, чья она будет?

– да она жива. там в другом дело. – то есть? – ну ничего толком не было. начальство у вас тут подкупное, я итак знал. просто не ожидал, чтоб настолько. – ты заплатил кому-то? – не хочется отбывать в этом карцере. она бы ещё алкашей каких-то ко мне подсадила, чтоб меня там по углам раскидали, – прапор откинулся на стуле, потянулся. хрустнули коленные суставы. – ты не хотел, чтобы на тебя заводили дело? – флэки изогнула аккуратную бровку, на которой красовался пластырь без кровоподтёков. – неет, она бы всё равно ничего не нашла. флэки напряглась: как это? ничего бы не нашла? она сидела часа три в этом холоде, мирясь в пытливой болью от осадков синяков, кладбищенским крестами ран от ножей и песчанками ожогов многочисленных. под ней – зловонная лужа, которая сама за себя могла сказать, что произошло. избитые руки, прикованные к змейкам батарей, а мурло забинтованно армейским ремнëм. изуродованный пожираемый чëрный бархат ресниц осыпался на щеки, кровавые слëзы засохли вместе с соплями и слюнями. флэки ещё никогда не было так за себя стыдно. *** на время по настоящему спятила кажется тогда. блеск прихода сменился разъедающую ломку, засосавшее восприятие метр на метр. как говорил туленинов:”теперь главное – не умереть.” как говорил машнов:”человек внезапно смертен.” язык немел, его хотелось откусить и выплюнуть. челюсть ездит туда сюда, зубы хочется стереть в крошку – ты наслаждаешься их скрипом, как скрипом кровати, когда он внутри. кружится голова, ужасно жжëт слизистая. она начинает обжигать ещё сильнее, когда заполняется чем-то неоднородным, гадко жидким и словно липким. кап. кап. кап. кап-кап. флэки с колоссальным трудом пытается их рассмотреть. глазные яблоки словно вот-вот лопнут, ужасно хочется выцарапать их каким-нибудь ножом, расковырять и ослепнуть, чтобы не видеть эту жижу. крови как-то в последнее время слишком много. она кажется чëрной, как его волосы суховатые, как зрачки его накуренных обдолбанных глаз, как эти пятна ебучие, которые пляшут в шизофреническом темпе. наконец, сладкий отруб. обморок или сон – до сих пор неясно. флэки снится недавнее событие, небольшой ивент “не захлебнись в блевоте”. его рядом нет НЕТ его нет нет, нигде нет, он уехал (куда?) не помню а нет помню, я помню. кажется дададада кажется в часть, точно, там что-то ему пришло? вроде очередная выплата? или бумажки срочные? не помню, боже. я бегу до толчка, пахнет хлоркой. я не могу включить свет меня рвëт мне больно, боже, как больно глотке, господи, как жжëт. я падаю, я блюю, опираясь на сидушку, это был последний раз, больше никогда, нет нет нет больше нет. точно нет, нет, нет, нееет. мне становится лучше чуть-чуть буквально. я вижу свои пряди, они красные, он сказал они прекрасны и он их любит. ему нравятся они, поэтому, поэтому, да. и вот, я стараюсь не замарать их. и я

я так

      мне так ужасно

ненавистно.

ужасно.

гадко? отвратительно.

боже, какой кошмар.

фу, нет. почему ему не было так плохо?

я боялась за тебя (?????)

но тебе не было так

так так

так

вот

мерзко.

      ничтожество.

ты скатилась.

в яму. в яму.

в бездну.

мама всегда тебе говорила. проститутка.

она говорила, ты помнишь? ты должна помнить.

она тебя предупреждала.

«у тебя больше никого не осталось.»

я не поэтому здесь, я не поэтому здесь, я не поэтому здесь, я не поэтому здесь,я не поэтому здесь, я не поэтому здесь,я не поэтому здесь, я не поэтому здесь,я не поэтому здесь, я не поэтому здесь,я не поэтому здесь, я не поэтому здесь,я не поэтому здесь, я не поэтому здесь.

я

просто очень.

очень при

ппривязалась

      яя хочу

любить дальше

но мне никто не нужен.

никтооооооо.

никто не шёл на такие жертвы.

никто никогда не шёл на такое,

ради меня.

я должна быть

должна

должна       обязана.

обязана.

обязана.

должна.

“ничтожество.”

“пролаешься, зайдешь.”

“ты не достойна.”

“боже, идиотка.”

“ты мямля какая или что?”

“ИДИ СЮДА, ТВАРЬ МЕЛКАЯ. ТУПОЕ ОТРОДЬЕ.”

“ты как отец.”

“его сейчас нет, тебе никто

      не сможет помочь.”

“ТЫ БЛЯДЬ, ТЫ ШЛЯЕШЬСЯ С ХУЙ ПОЙМИ КЕМ.”

“ты не мешки таскала, чтобы устать.”

“почему с тобой.. почему ты такой проблемный ребёнок.”

“ещё один такой выкидон – я сдам тебя в дурку. пускай тебе бошку подлечат.”

“лучше бы я никогда тебя блядь не рожала.”

“где моя сумка? это ты еë взяла? воровка.”

“познакомься, это твой новый отец.”

“кому ты нужна?” “ты какая-то ëбнутая.”

“ты? гордиться? тобой? господи, да ты это каждый день делать должна.”

“опять тройка, пизда.”

“ВЫХОДИ КО МНЕ, СЮДА, БЛЯДОТА, ХВАТИТ НЫТЬ. Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ. Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ. МОЖЕТ МНЕ УМЕРЕТЬ, РАЗ Я ТАКАЯ ХУЕВАЯ?”

может, мне умереть, раз я такая..

флэки проливает водопад слëз, пока из неë льются слюни, кусочки еды и вязкость непонятной черной жижи. к еë волосам кто-то прикасается, поглаживая еë больную нелеченную голову. она поднимает красные глаза, мокрые ресницы смахивают слëзы. они катятся жемчужинками по щëчкам, затем капают с подбородка на шею, свитер, колени. флиппи. он так. так смотрит на меня. так нежно. так по родному. так знакомо. когда ты взорвал квартиру, я была готова тебе это простить. я радовалась, я так радовалась твоему появлению в моей жизни. я так радовалась, ты великолепен в своей мерзости. я тебя обожаю.

– прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня. прости меня.

      мне так стыдно перед тобой. я не могу тебя бросить, я просто не могу.

не могу, не могу просто не могу.

      ты слишком много для меня сделал. ты шëл на неповторимые жертвы.

ты знал.

ты знал.       ты знал об этом.

ты попадёшь в ад

за это. господи, прости меня за все мои грехи. но флиппи там на самом деле нет. флэки славно сглючило, ей кажется, что вместе сидушки толкана, она цепляется за колени прапора. *** – а я? – она непонимающе хмурится и скрещивает руки. – что ты? – он опускает тяжёлый взгляд. снова эта взъерошенная свалка романтизированных нарисованных мифологем, догм и постулатов. они такие же ненастоящие, как молитвы в дрянных церквушках. флэки иногда напоминала ему монашку. благо, флиппи в господа не верил, а монашек вьетнамских в кустах бычками имел. – она бы нашла меня, – флэки скорбно отводит от него глаза. пустота, которую та сверлит взглядом, скоро ответит ей тем же самым и снова запляшет всем цветовым спектром. – и забрала. – в очередь нахуй. тебе напомнить, что со всеми ними случилось? может, тебе в красках рассказать? – прапор вспылил, но продолжил, уже более спокойно. – пускай попробует, – нависшая угроза для петунии, а для флэки наоборот, убеждение. обещание, что если кто-то даже посягнëт на такую мысль, в его шкафах прибавится ещё один скелет. – я не хочу, чтобы она.. закончила.. не хочу, чтобы закончила также, ну то есть.. – ну договаривай, – прапор выгнул бровь. неужели она действительно об этом просит? когда он еë слушал вообще? – не хочу, чтобы произошло то же самое, как с ними. – ты серьёзно сейчас? эта швабра залила меня своей ядрëнной перцовкой, пришла ко мне в квартиру, кидала свои ебучие угрозы, ничтожные вот эти “да я тебя посажу, ты окажешься там, где должен”, – выплюнул он бурундучьим голосом, приводя карикатурную пародию. – по хорошему, я давным-давно должен был оказаться неизвестно пропавшим, – он начал загибать пальцы, – убитым под обстрелом, продырявлен ловушкой, нашпигован ножами, повешенным в своей же казарме, убитым в своём же подвале, в лесу, в окопе, заживо погребëнным, сгоревшим в море напалма, элементарно инвалидом. однако, есть одно маленькое “но” – я жив. это большая удача. я оказался приспособленней. мне просто повезло вернуться обратно, сюда. сидеть на этом стуле, смотреть на тебя и знать, что меня теперь действительно кто-то ждëт домой и что моя опека, время, забота кому-то нужны. я тебя разочарую сейчас, но за то, что позволяет себе твоя подружка – у нас бы за щëку дали. – она залила тебя перцем? – флэки вскочила, оперевшись на стол. – где? за что? – боже, блять, – он сжал переносицу. – смотри, сядь и я расскажу. вот так. флэки глубоко вдохнула, подпëрла подбородок. – мы поехали в участок. я не знаю, что она хотела сделать. возможно, действительно, посадить в камеру и назначить суд, собрать доказательства возможно. ты бы в любом случае в суде была не как обвинитель, а как свидетель. либо тебя вообще бы не привели в зал, т.к. упекли бы куда-нибудь в дурку, в наркологичку. куда угодно. это наиболее объективное решение. я бы так и поступил на еë месте. но она не учла факт разъебанной системы законов в ваших местах. за кругленькую сумму я решил с еë начальством вопрос. так что сейчас ты в безопасности. пока что. я вышел из участка, она стояла на улице. я хотел поговорить с ней. возможно, я бы смог запугать еë, отговорить. она достала перцовку, в порыве залила меня ею. выбежал этот хуй, начал орать на неë. ушёл за водой мне потом. эта овца села рядом со мной на ступеньки, пока я пытался очухаться. мне кажется, у них нет камер. иначе, зачем так было звереть там на неë? тем более, на этот вопрос она мне не ответила, ну, потому что рыдала, как сука. всё, меня промыли, я поехал домой. – жесть вы сцепились, – флэки обеспокоенно начала трогать свои волосы, пытаясь разделить их на пряди, поправлять свитер. прапор, заметив это, тяжело вздохнул. казалось, с самого детства принцип “не поднимать руку на дам” был также далеко, как хэппи фьючер в россии. отсутствие этой грани манило разбить петунье ебальник. манило вновь увидеть упаковку глаз на нитке, последнее мерцание неведомого существа, узреть снова невыносимую лëгкость бытия. он бы хоронил еë в газетной обëртке, в разных местах разных лесов разные части тела на разной глубине. это такая же соплячка, как его эта символическая отдушина красноволосая. сто пудов, тоже верила в какого-то бога. пытается там переубедить жертв в чëм-то, как например пацана-ветеринара. флиппи на ещё одну боевую задачу готов спорить, что петуния приходила к нему и пыталась отговорить от взаимодействий с ним. какой же бред, чëрт возьми. они ещё наверно вопросом задаются, чë оставят после себя. впрочем, плевать, что там эта инцелка думает о нëм. главное, чтобы флэк не страдала от еë махинаций. в прошлый раз, когда она ушла, ему стало ещё хуже. флиппи сам решит, когда она станет не нужна. он всë равно никогда не увидит в ней того, кто никогда не хотел умирать. как и все военные, прапору были свойственны взгляды утилитаризма: из множества решений и выборов он будет выбирать то, что ему покажется наиболее выгодно жирным. цена вопроса не будет учитывать чужую жизнь. надо будет – заплатит. надо будет – зарежет. вот так просто. он встал со стула, обогнул его, завëл руки за спину и печально произнëс: – поэтому я и не хотел тебе об этом всё рассказывать. даже на гражданке лезет всякая дрянь, у меня патронов на всех не хватит. флип постоял ещё немного, рассматривая проявления еë тревожных звоночков. каждый раз, когда он рассказывает ей о своих мыслях, она начинает себя так насиловать. – пойдём покурим? – он склонил набок голову и стрельнул шаловливым взглядом. – я замучу тебе охуенный косяк из заебатой травы. тебя не вынесет так сильно, как в прошлый раз. флэки взглянула на него, как те самые котята брошенные у магазинов. перестала расчёсывать ногтями волосы и медленно протянула рукава свитера. прапор насмешливо хохотнул, сделал умилëнное выражение лица и взял испуганное тельце на издевательски изуродованные руки: шрамами, порезами, где-то пластырями, где-то бинтами. шëпот комка нищенской истощенной хрипотцы поставил перед фактом: после этого он как обычно вытрахает эту всю муть из неë. клычок зацепил краешек ушка, дно мицери на кипре никогда так не поглощало, как эти прикрытые глаза с пушистыми ресницами. лонар выцветал с появлением водорослей, тут же расцветала паучья лилия. подобно японскому беппу, она запечатывала в себе все непотребства, увиденные этим напуганным до тремора пальцев рук взгляда. ты существуешь просто, чтобы мне сниться. *** тот самый момент на кухне, когда они впервые пересеклись теперь стал ненавистно незабываем. петуния давно так не спотыкалась, разочаровывалась, отчаивалась. взяв бокал с кеймусом коберне совиньон, петуния закурила. распивая подарок старого иностранного друга, вслух она себя спросила: – может снова по тапкам дать, да и пошли они? в колумбии конечно супер, но вот в эль-нидо было круче. достав телефон, она листала галерею, наткнулась на своего “зайчика”. петунию снова охватило разочарование в себе – она не привыкла не добиваться своего. с высотки звания какой-то вояка был будто бы мелочью, сейчас таких полно. разъедала мысль, что этот пиздюк уделал еë прям в участке и ушёл безнаказанным. она сама и не заметила, как она выветрила из головы все мысли о смертях товарищей. теперь это стало спортивным интересом. для неë прапор стал не просто преступником, а противником. противоборство – это то, что она никогда не усваивала. обдумывая этот феномен, рождаются ретроспективы в участке. чем был обусловлен этот взгляд?

дефицитом сна и болью за разруху вокруг. ты будто сама так ни разу не смотрела на всю эту преступную аморальную грязь?

этот взгляд зацепил тебя за твой гной, под этим гнëтом ты почувствовала себя виноватой.

пора признать, что ты такая же последняя сука, как и он.

ꂪ1ሏd’&#s однажды под конец учебного года, сидя в съёмной хате для тусовок, пытался сделать дорожку из кристалликов метилметкатинона. петуния напротив, в разорванном кошками хозяев кресле, нервно маникюренными ногтями царапает бархат, выводя своеобразные рисунки. она так парировала тягу к активным движениям, мучаясь от попытки сохранить образ спокойного адекватного человека. тот самый, которого “вообще не берëт”. с колонок долбит perfect nothing. тузи мягко кивал головой в такт. он в этих делах бывалый и просто наслаждался, пытаясь не отвлекаться на стоны из соседней комнаты и чьи-то попытки прорыгаться в сортире. – а ты вывезешь? – хохотнул он, обращаясь к другу. – U2FsdGVkX1/EC3VhSFTRDQkdkGz9ouClHHaIA9XVE2wrJANVe9cApA== ??? – ну может я беспокоюсь за тебя? нет, ты не пойми неправильно, но после последнего раза, – туза замолчал. потëр предплечье, думая как бы помягче напомнить. – да брось, что еë ЕБУТ В СОСЕДНЕЙ КОМНАТЕ просто лишний раз доказывает, что ты для неë слишком.. не знаю.. хороший? – она почесала затылок. надеялась, что еë услышат, но послышался лишь хохот. она вздохнула. блондин лишь окинул их подозрительным взглядом и занюхнул. затем обратился к петунии. – U2FsdGVkX1/cnk2leDjOUYCb7laYo0GcVLwt2Zso0ibmXh4o79oqUK9Za+EU0nKnsxZ6/pNFYtSaL0e6MwUgWUgZkQNkB5v2OGNY7ucwh9jfHwZn6CHJN4aP1wg2WShL14LWUDfBLEVphtrVn6ZxUXwvLQ+anI3ytsLcXdR6iaG6oijS5N2fupP/u3G428DiTSERMAkghGmOjY7P3YdL+/h/SMNn73F0 у петунии округлились глаза. она быстро встала, поправила ветровку и направилась к выходу, перед окинув этих двоих омерзительным презирающим взглядом. тот вопрос действительно застал ее в расплох. обязательно было интересно вспоминать это сейчас? самое отвратительное, что 672efa614c7f4c6bec0255c53a52444a был тогда прав. это нечем было опровергнуть. возможно, он бы сейчас играл в своей группе дальше, окончил бы ветеринарку эту. а возможно и нет. в любом случае, больше он ничего решить уже не сможет. он лишил его этого. зарезал, как собаку. выпотрошил, как свинью. унизил, как шлюху на панели. df9b390e20b803901466a3bad7446cdd7ceb18cafa8d8042db9c48ae1bd6ebd1 был прав. он был во всём прав. если бы он был бы жив, а на его месте оказалась флэки, то непременно обвинил в этом петунию, но себя винил бы в сто раз больше: за то, что вовремя всё понял, пытался, до конца сползал по этой стенке.

я ненавижу тебя. я ненавижу тебя за твою правоту, ненавижу тебя за твою бескорыстность, ненавижу тебя за харáктерную глубину, я ненавижу тебя за твои добровольные жертвы, я ненавижу тебя за твою сентиментальность, я ненавижу тебя за то, что ты полез.

я ненавижу тебя за то, что ты всë знал и всё равно забрался в это логово.

я ненавижу тебя за то, что ты так привязываешься.

я ненавижу тебя за твою целеустремлённость.

я ненавижу тебя.

я ненавижу.

мне жаль.

прости меня.

ненавижу.

ненавижу.

я виню себя в том, что произошло.

ненавижу тебя.

я предупреждала.

я так виновата, боже.

я сказала тебе.

ненавижу тебя.

прости меня.

в этой мясорубке.

ПРОСТИ ПРОСТИ ПРОСТИ ПРОСТИ ПРОСТИ ПРОСТИ ПРОСТИ ПРОСТИ ПРОСТИ ПРОСТИ Я ВИНОВАТА ОДНА Я УСЛЫШЬ МЕНЯ УМОЛЯЮ

мы все у него пойдём на колбасу.

Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ ЗА ТО, ЧТО ТЫ УМЕР.

бутылка летит в стену. *** – алло? – привет, флэк. свободна сейчас? – петуния накручивала прядь волос. боже, скажи “да”. – привет, да. – не хочешь встретится? по ту сторону трубки тяжкий вздох. – это по поводу флиппа? – отчасти, возможно. – господи. давай сейчас тогда? его сейчас нет дома. ушëл куда-то, сказал, что надолго. – отлично. минут через 15 жди. *** увидев этого человека, прапор сразу понял – перед ним типичный мент. видел он таких “добрых” тëть в своей квартире, когда жил с родителями. они пахли чем-то конфетно-сладким, как в цветочных или кондитерских. мужчины с ними ездили почему-то редко, но даже когда приезжали, не внушали особо никакого доверия. в конце концов, они все всегда разъезжались, когда мамаша уверяла их с кровью из носа, что они приехали на ложный вызов. они ещё всегда так отвечали, как будто это не их работа:”ну а сейчас кому-то наша помощь требуется, женщина.” он их ненавидел. он не мог простить этим чертям стеклянные стаканы, рюмки, керамические вазы и тарелки, удары бляхи ремня. отец наматывал эту длинную кожаную змею в два ряда дырок на кулак, загонял в угол и пытался обязательно почему-то попасть по лицу, пока флип прикрывался руками и кричал ещё детским голосом:”пап, успокойся.” мама уже лежала в нокауте. не мог простить жалость мамы к этому выблядку. он так и не понял, как относится к ней после этого. – родителей не выбирают, сынок. это твой отец, уж какой есть. он может не извиниться и не понять того, что сделал. бедный человек. он не виноват в том, что с ним произошло. не выбирают, это так, но ты-то почему это терпела? позволяла мне это хавать? прапор был даже по своему рад их похоронам. это продолжалось, пока однажды “сынок” окончательно не заебался от криков матери и от блядских приступов этого дегенерата. *** – я же тебя просил, – флиппи стоял на пороге, сжимая лямку на чëрном рюкзаке. он потëр двумя пальцами значок с превью альбома молодëжьвыбираеткосмос “каждый раз, как последний”, прикреплëнный ещё года два назад. сердцебиение начало учащаться буквально в моменте, отдавало в ушах от злобы и усталости. он понимал, что хочет сделать. он вот-вот бы просто прошёл в комнату. неделя в училище была невыносимой и особенно тяжёлой. перед приездом на жалкие два дня выходных он попросил, правда просил не пить. в итоге ещё и мать накидалась. прапор заметил это, пока она пыталась выползти на своих двух в прихожку, вероятно, встретить его, возможно порадоваться. как никак около полугода не виделись. пизда тебе, – посетила его мысль. – привет, – тихо произнесла она и уже подошла, раскрыв руки. – не прикасайся ко мне, – фраза, как хлыст, раздалась по коридорам эхом, но он не кричал. это было слишком неожиданно услышать для бедной женщины, которая так и застыла в проходе статуей, медленно опустив руки. – хуя сынок твой стелит. слышь, мальчик, тебе кто дал право разговаривать? подойди, поговорим по мужски, – раздался крик с гостинной. флип был на полпути туда, когда он пытался извергнуть из себя угрозу. отец стоял, опëршись на косяк, чтобы посмотреть в эти ублюдские глаза. годы идут, но ничего не меняется: всë также седина на висках, всë также это тупая хмурая морда. банки уже не те, кожа в каких-то местах уже начала обвисать. вместо пресса уже где-то проступило пивное пузо.

“в кого ж ты таким тупым уродом вышел?” – спрашивал он, замахиваясь на бедолагу, пока тот пытался решить задачу по алгебре.

             “ты блять совсем тупорылый? тебя кто учил так кровать заправлять?” – орал он, когда нашёл более двух складок на пледе. “иди-ка ты сначала поотжимайся, потом почитаешь,” – каждый раз, когда он видел мальчика за очередной книжкой.

“до майора тебе думать не надо, а после майора уже и не нужно,” – аргументировал это так.

“чем больше в армии дубов, тем крепче наша оборона,” – хлопал он себя по лицу, когда прапор не дай бог тарелочки не по размеру разложил.

“ты в этом пойдëшь завтра в школу? ты вообще видишь, что рубашка, как из жопы? что, ты еë гладил? как ты еë блять так гладил, что она вся мятая?” – сейчас я с тобой “по мужски” и поговорю, гнида, – раздалось перед сладким, долгожданным ударом в нос. отец покачнулся обратно в помещение, держась за свой трижды сломанный горб на спившимся ебальце. – ты чего, служивый, охуел совсем? – и батя вошёл в транс. казалось, будто этот удар, с которого начнётся весь замес, отрезвил так, как не отрезвляло ничего за последние 25 лет. ошарашенные зенки наконец разглядели в детском зашуганном тельце возмужалового, раздоровевшего, высокого, циничного и самое главное, злого военного. не просто маленького гадëныша, мешавшегося за бутылкой, а того, кто может сейчас дать очухаться. – сука, – прошептал он. прапор за шаг преодолевает расстояние между ними, быстро берëт его голову в свои руки и заставляет столкнуться со своим коленом его морщинистый лобешник. отрезвевший батя тоже терпеть не стал – схватил за локоть, метнулся за спину. видимо скрутить хотел, но не получилось. – отпусти его, ты что делаешь? – вмешалась мать, вцапавшись в руку ногтями. батëк тут же отдëрнул руку и переключился на эту проститутку, зарядив нехилую пощëчину. флиппи, кажется отключился от реальности в момент еë полëта на пол. всё происходило так медленно, будто бы он увидел это за целые сутки, а не в искре пары секунд. как она жмурит глаза, бессознательно готовясь столкнуться со стеной. мир, словно заглючил. в глазах стали рябить странные нетрëхмерные пятна. их можно увидеть, наверное, только в тех непрописанных нормальными скриптами игрушках на иксбоксе. он чувствовал отцовскую крепкую горячую руку, сжимающую его левое предплечье. ему словно перекрыли кислород и он больше не может дышать, как при дикой панике, когда эти два взрослых человека ебались за стенкой. на этой секунде прапор сломался окончательно. он был готов убить, убить нахуй эту мразь. флиппи с локтя лягнул в висок, затем, развернувшись, угодил куда-то в кадык. ему настолько было поебать куда бить, главное выжать из этой кучи маразма последнюю каплю костного мозга. уёбок разразился матом на всю квартиру, ужасно кашляя и выплëвывая макроту, отхаркиваясь. схватил стеклянную бутылку дешëвого красного вина за горлышко и, замахнувшись, разбил о плечо парню. вино расплескалось по всей форме, замызгав стены, пол и лицо. готовую розочку он из рук не выпускал, озлобленно глядя на это беспредельно жестокое животное, не подающее даже признаков боли.

ты сам блять кучу раз орал за него за слëзы. да об него эти бутылки каждую неделю по две разбивались.

– НУ? УДАРЬ, ДАВАЙ. подобие родителя было обхвачено за шею одной рукой. его заставили пригнуться и полетела очередь ударов: в бровь, в глаз, в нос, в губу, снова в бровь, затем случайно в дыхалку и снова с колена в грудину. розочка сама выпала из рук, осталась лежать на полу целой. по вершинкам осколочков стекала кровь, а потом и что-то более цельное – зубы. внезапно прапор зашипел – ему взгрызлись в бедро. – отпусти, блядь. прапор попытался оторвать его, локтями вбивая челюсти ещё глубже, в самую мякоть мяса. отец стоял на коленках и пытался обездвижить ноги, чтобы тот потерял равновесие. под многослойный подбородок проникает какая-то тряпка: на столе лежало полотенце. оно было мокрым. от пролитого алкоголя, видимо. буквально несколько секунд и пасть начала размыкаться – ловить воздух. туша ползёт куда-то на кухню, причём довольно быстро встав на ноги, когда его отпустили. возможно, за ножом или чем-нибудь ещё. опьянëнные злобой и собственным превосходством глаза окинули тело матери. – ты как? – спросил флиппи на тяжёлом вздохе вымотанности. – он… он где? сын махнул рукой и направился на кухню, но столкнулся с барикадой: дверь с стеклянной панелью была закрыта на замок. сквозь неë был виден силуэт отца, который сел буквально перед ней, удерживая. он усмехнулся, подошёл ближе: – открывай. – нет. уходи. – я сказал, открывай. – НЕТ. – считаю до трëх. раз, – прапор направился к рюкзаку. – Я НЕ ХОЧУ ТЕБЯ ЗДЕСЬ БОЛЬШЕ ВИДЕТЬ. – два, – он достаёт из правого кармана бинт и кое-как обматывает вокруг ноги. прокусил, сукин сын. он прискорбно осматривает свои руки, испачканные в багровом цвете под тяжёлый вздох. хромая к двери, он слабо ударил в самый еë низ, чтобы припугнуть. он же правда выбьет. – Я НЕ СТАНУ, НЕТ, Я НЕ ОТКРОЮ ТЕБЕ ЭТУ ДВЕРЬ НИ ЗА ЧТО. – три. удар пришëлся в то же самое место и рама посыпалась огромными осколками на эту обезумевшую от ужаса башню. я предупреждал. флиппи больше понравилось, как они разбивались на крошки об пол и разлетались в разные стороны. красиво. он улыбнулся, когда на него повернулась эта в край заебавшая окровавленная морда, напоминающее типичный пятак свиноты, размажëнный в сало. отец начал отползать, не сводя с него глаз. он пробовал нашарить точку опоры, чтобы встать, но видимо перепугался он сильнее, потому что эти движения больше походили на эпилептический припадок. – вставай, падла, – он толкнул дверь и та ударилась о стену с грохотом. – сейчас придут соседи. – и что? – прапор скрестил руки и слегка наклонил голову набок. – будто ты им в двери не ломился ночами, да? или они не слышали, как плачет мама? вставай давай. ты хотел поговорить о чём-то вроде. – выметайся из моей квартиры, уродец. – это я? – прапор распахнул глаза, заржал, указав на себя большим пальцем. – я уродец? – оставь его в покое, прошу тебя, – брюнетка слегка прикоснулась к плечу камуфляжки. она было мокрым от вина. тяжко это вкуривать. еë бледное лицо стало таким же красным, как это вино от слëз и отпечатка пощëчины. никогда ещё мама не выглядела такой жалкой. моргала были прикованы к мужу, смакуя побитое лицо в ещё более выразительном ахуе. вряд ли она ещё когда-либо его увидит. – выгони его, че ты встала, как вкопанная? – он снова повысил тон, хватаясь за сердце, переводя дыхание. – рой свой закрой, – рявкнул флип. – ещё один звук с твоей шконки я услышу, я тебе с этого же окна вышвырну, как ты тот самый стол. он переглянулся с женщиной. она почему-то казалась теперь какой-то чужой, неузнаваемой. вот в кого он и был такой тварью. – уйти должен он. никак иначе. я всë сказал. рельеф тëмной радужки обточился водопадами слëз, стал будто светлее. военный не думал о несчастье в семье в эту минуту, не думал о матери и не думал о зверствах, которые мог бы совершить. самосуд. он впервые увидел в материнских глазах себя, наконец поняв, откуда этот взор бензиновых разводов. разрядный источник света на низких давлениях, словно порошковый люмифинор собрали в аккуратные кружочки и обвели чëрной гуашью веко. словно тысячи тюльпанов, расцвëсших в одночасье печали и тоски, она смотрела на мужа с жалостью. не так, как смотрят на идиотские дорамы, въевшиеся пятна в белую рубашку, рассыпанную соль, на ожог от комфорки. так смотрят на бомжей, на суицидников и алкашей, на проституток и инцелов, инвалидов, детей обоссавшихся. она смотрит жалко. – уходи, – пискнула она. – ты серьёзно сейчас? ты сейчас готова вот так взять и выгнать меня из дома? – прочь, просто уйди. – ты не можешь.. – ты всё слышал. тебе помочь? окно сзади. – падаль, я тебя воспитал, я кормил тебя, я пытался сделать из тебя человека. – нахуй пошёл, – прохрипел прапор. – я предупреждал тебя. он никогда не матерился при родителях, но иначе его бы возможно и никогда не услышали. прапору просто повезло попиздиться с этим полуживым алкоголиком. в любых других обстоятельствах его бы просто запинали до полусмерти. если бы только он не был так сильно набухан, если бы не вмешалась мать, если бы не тот первый удар. *** вспоминая этот эпизод, когда флиппи действительно перестал за себя отвечать, он задавался лишь одним вопросом:”где были менты все эти 16 долгих лет?” возможно, сейчас было всё по другому. где вы были, когда я крошил ему зубы? где вы были, когда он еë насиловал? где вы были, когда из форточек вылетало пол-квартиры. о чëм вы думали, когда настоящий маньяк рос у вас прямо под носом? столько лет и ни одного протокола, ни одного заявления, ни одного предупреждения от этих шлюших представителей закона. вы более не в праве бездействовать. раз ваш продукт испытал интерес к моим игрищам сейчас, я покажу ей, на чëм они построены. на каких абсолютных понятиях держится этот цирк.

МНЕ БЛЯТЬ СТРЕЛЬБУ ОТКРЫТЬ, ЧТОБЫ ТЫ НАЧАЛА ДУМАТЬ?

*** – 1кᎧ tש౮ë Ɇ₴₮ъ ųäҏċṫᏰö и́ ɕїሉ₳, и Ꮸ𑀢äᏰä, ơɬƈą, і ѕ1ηá, - святаго ๔ยђค, ภץภє |/| 𝘱𝘳𝘪𝘴𝘯𝘰о, и́ v∅ ᛒᛊᛕᛋ ᛒᛊᛕᛟᛒ, – шелестит атлас голосочка над сложенными руками. лицо хранит в себе холод и бледность, спокойствие. церковные колокола, как панацея, как пропаганда. ощущение вычеркнутости из этой истории доставляет христовский катарсис. испачканная в собственных грехах, она обращается к высшему, тянет ноты в молитве, считая содрогания сердечной мышцы. эхом отбиваются просьбы в зале, как в банке с мухой. ладошки сложены вместе с такой же тяжестью, как две бетонные плиты. уверовать во имя спасения – алчный эгоизм и ты отправишься за это в мордор. есть ли место хуже этого? ты размениваешь своë бесконечное горе на наркотики, а проблематику на веру. вот и весь принцип исповедей, смысл в священниках и механизм блядской экзистенциальной терапии, когнитивной реструктуризации. когда страдания лишены смысла, они становятся просто невыносимыми.

ВОТ. И. ВСË.

– аминь. *** после тягостного признания перед иконой, что не вывозит, флэки направилась в ближайшее кафе, где договорилась встретиться с петунией. она ни о чëм не думала, сейчас думать было вредно. лишь рисовала картинку того, что может произойти. люди, летящие мимо, казались какими-то картонными, неживыми. где-то даже пугали своими действиями: казалось, что они выполняли одно и тоже, как по скрипту. и тут было только два варианта, как ей показалось. либо как на детской карусели, она бесконечно идëт по кругу и все эти неписи просто вращались вокруг неë. либо где-то у этой линии дороги есть конец и там стоит спаунер, откуда они и вываливаются, чтобы как тараканы бежать куда глаза глядят. она достаёт из почтальонки пачку сигарет и закуривает по дороге к месту встречи. в наушниках играл какой-то фонк из жанра энджел кора. флэки была похожа на одну из моделей в эпоху героинового шика. кейт мисс позавидовала бы таким синякам под глазами, определëнно. вечер был достаточно холодным. хотела быть она, как флиппи. футболку натянул и пошёл. кому какое-то дело до его забинтованной руки? жетон на шее сам скроет, откуда эти тряпки. флэки к счастью не военнослужащий, а прапора рядом не было. спросит кто-то – она не объяснит, что с ней происходит. поэтому пришлось натянуть красный свитер под чëрную водолазку, дабы другие этого ужаса элементарно не увидели. петуния так особенно. наконец, она подошла к назначенному месту. оглядев его, подметила, что выбор пал на действительно неплохое заведение. сюда она часто бегала за кофе на парах. флэки достала телефон и отправила сообщение петунии: ***

– ты где? (∩´∀`∩)*゜

9:07 PM.

– А ты уже там? 9:08 PM. – Уже подхожу, я возле солнечного 9:08 PM.

– окей, жду (⁠⁠ꈍ⁠ᴗ⁠ꈍ⁠)

9:09 PM.

*** она посмотрела в сторону предположительно петунии. сейчас должна прийти. было некомфортно стоять тут одной. она попыталась сосредоточиться на музыке, чтобы унять это чувство беспокойства.

твоей персоны теперь нет.

ведь маски сняты, маски сняты.

ты остался жив, значит, ты силён, пацан.

не сдавайся никому, иначе пизда, братан.

“мда млять,” – шёпотом выдохнула она, – “мотив зато прикольный.” всë равно не покидало чувства, что кто-то еë оценивает со стороны. она осмотрелась: пару пацанов на другой стороне дороги. заметив то, что флэк смотрит в их сторону, один из них махнул рукой и крикнул:”йоу.” флэки быстро отвернулась, услышала хохот. наконец петуния показалась из-за дома. она спешила. – привет ещё раз, дорогая, – петуния крепко обняла еë. не различить наигранную вежливость в еë голосе было трудно. особенно это “дорогая”. аромат какой-то то ли хвои, то ли мяты вдарил по нюхачке. “от неë же прям пасëт этим,” – подумала она. – ты немного переборщила с духами, пет, – как можно тише подметила флэки. – я тоже соскучилась. петуния фыркнула, поправила ворот чëрной рубашки. – я еë с сушилки только достала, – она скривила обиженное лицо. – всегда же такой запах был. ну да ладно, пойдём, ты что-то будешь? а, впрочем, я знаю твои предпочтения. флэки смахнула это на еë нервозность. она была явно обеспокоена и видимо тянуть не будет. она заняла столик возле окна, ожидая подругу. – я взяла капучино на ежевике, три сахара. так ведь? – она поставила стакан перед флэк и села напротив. – я думала, ты забыла, ахаха, – руки сами потянулись к волосам, снова перебирая их. дискомфорт. – отлично. давай с более непринуждённого начнём? в конце концов, давно не виделись. – аа? д-да, давай. – у тебя почти исчез этот твой дефект. – какой? – ну заики твои. – о, мне приятно с-слышать это. я много читала вслух, чтобы избавиться от него. – что читала?

молитвы блять.

– да разное, знаешь. там в основном анализ, нежели романы. больше сложных терминов, которые мне трудно выговорить. – это супер, знаешь. как твои пары? – я навëрстываю пропущенное. за меня договорились, особо не жалуюсь. – договорились? флэки подняла глаза, встревожившись. это определëнно было лишним. петуния тоже не торопилась нарушать тишину. пока она не вздохнула, сделала привычное выражение лица без всяких притворств. флэки разглядела теперь всю суровость этой скунсихи полицейской. – ладно, давай к делу сразу, – она отпила кофе. – где ты была на моëм допросе? – мне нужно было уйти, меня не было дома. – куда? – еë серые глаза сверкнули металлом. – тебе не надоел этот чухан? ты думаешь, я не вижу и не знаю? – не называй его так, – брови свелись к переносице. – флэки, – она произнесла это с особым призрением. – прекращай. этого монстра нужно обязательно сажать, никак иначе. мне не на кого положиться, кроме как на тебя. все поумирали. она развела руками и продолжила: – ты сама это прекрасно понимаешь. ты думаешь, я не в курсе, какими делами вы там занимались перед трупом. – ч-что? что за бред ты несёшь? – бред? ты серьёзно? бред это то, что этот придурок настолько брезглив, что не удосужился убрать всю свою сперму с места происшествия. – хватит, меня сейчас стошнит. – а ты выпей, расслабься, но чтобы ты не говорила, я тебя достаточно хорошо знаю, чтобы сразу же понять, ты недобровольно там, – она скатилась на шëпот, увидев еле заметный блеск слëз, – отдалась. несколько секунд она хранила молчание, пока флэки пыталась сдержать порыв истерики. она побледнела ещё больше. показалось, что ей стало действительно нехорошо. – я не х-хотела этого. – он что, всë-таки внатуре..? она промолчала. петуния закрыла глаза, откинулась на сидении. – а-ху-еть. – я хотела, хотела, х-х-хотела помешать ему, возможно. – хочешь сказать, что k188l$.. – он мне всë рассказал, да, – флэки попыталась подавить всхлипы. – так твой любимый.. из-за этого его чтоли захуярил? – я виновата, знаю. – ТЫ? тытыты, аэ, ну, ты ЧТО. виновата? ты сейчас придуриваешься. нет, такого не может быть, ты должно быть просто шутишь. в чем? пиздец просто. – если бы он тогда не.. он хотел меня уберечь, а я поступила, боже, ужасно. я, я я, я пришла домой и.. и я сказала.. чтобы.. чтобы он оставил меня в покое. он, он-он тогда всë понял. если бы я только не- – ты ни в чем не виновата, ты дурочка чтоли? ты вообще тут не причём. ты просто.. ты по факту пострадала, получается, больше всех.. это кошмар, это просто пиздос какой-то. – я не хочу больше так. – я понимаю, но- – но я больше его никому не отдам. – чë? – петуния опустила плечи. – у тебя какой-то разрез в голове, не понимаю, как у тебя это устроено. – я не хочу, чтобы кто-то ещё.. – да ты рехнулась? на нëм минимум два убийства висят, изнасилование, там ещё наверно вскроется. это далеко не все вещи, которые он творил. – нет, пет, я сказала. – да он убьёт тебя рано или поздно, ты понимаешь это? – и что? это из-за меня всё началось. – ты слишком много берëшь на себя. петуния закрыла лицо руками и рыкнула. как же много травм у вас всех. она хотела, честно хотела, ударить флэки, дать леща, отрезвить еë. это какой-то бред. может она действительно просто безбашенно вторнулась в него? и пытается прикрыть? а смысл? а цена? о боже, какая же этому всему будет цена. – успокойся, ты чего? петуния медленно открывает глаза. – ну, привет. сам оплот милитаризма явился за своим. тирания молчания воссоздалась после утиха всхлипов. нависшая угроза мяла мозги, как пластилин, пожирает всю вменяемость, зажëвывала нейроны. цитрит шинковал каратами – он был зол. он был очень зол. на лице не написано, но когда это молчание слишком затягивается, сразу ясно – не порядок. фарфоровая масочка даже сейчас не треснет, но исправно скрывает несколько чувств: ахуй, ненависть, замешательство. безмятежность прикрытых глаз приводило флэки в чувства. если он рядом, значит ты в безопасности. значит, можно дышать и успокоиться. верхняя губа дрогает и совсем чуть-чуть приподнимается, обнажая острое лезвие клыка.

он выражает презрение.

– привет, – петуния безразлично поздоровалась и сложила перед собой руки. она приветливо улыбнулась ему, всем видом показывая, что у неё есть преимущество и орден. прапор продолжал пожирать еë взглядом, обещая жестокую, грязную, отвратительную, бóльную смерть. казалось, он даже не моргал. петунию макали в солярку, как губку, заставляя поглощать эти эмоции, пропитываться ими. единственное отличие в том, что она ликовала. у неë наконец удалось узнать больше, нагнуть это уëбище. петуния, не прерывая зрительного контакта, суëт руку в карман, достаёт телефон. отпечатком пальца она разблокировала экран и вытягивает руку, чтобы тот понял: диктофон. она улыбается всë шире. она получила, что хотела, больше не отвертишься, не выйдет. она обнародует то, что должно быть. она поставит точку в этой истории. и хватит. но ты хоть в иероглиф тут завернись, а у флиппа всегда какой-нибудь козырь, да найдëтся. – что тебе нужно от меня? – он сжал пальцами переносицу и зажмурил глаза. интонация разбила весь напряг, он улыбнулся, как ребёнку, который всегда был на втором месте. типо, “ну ты не обижайся, ну не плачь, ну а чего ты хотел?” – от тебя? ничего. на тебя мне похуй, можешь идти, – еë выражение лица стало ещё более непринуждённым и лëгким. – не сдавайся, – язвительно выплюнул прапор. – позорься до конца, жертва пьяной акушерки. – господи, иди шизу свою полечи, конч. или мне тебя снова перцем залить? – да залей. потом только сопли не размазывай, когда пизды от начальства выхватишь. ты итак на свою работу хер кладëшь, как тебя ещё оттуда не вышвырнули? – он положил на голову флэки ладонь и потрепал волосы. красноволосая всë это время тянула его то за край чëрной футболки, то за камуфляжку штанов, то за ремень. она обхватила руками его бедро и посмотрела куда-то в пол, в очередной раз чувствуя себя виноватой. утирая слëзы, размазывая тушь, она подрагивала и всхлипывала. растрëпанная голова развернулась на пет, ожидая еë ответа. взгляд был умоляющим. – кладу? я – единственный милиционер, который занялся тобой, подонком. – прям занимаешься? – он усмехнулся. – прям мной, да? блин, капец, – он прикрыл рот рукой в напускном смущении. – всмысле? – она повысила тон. баристы настороженно оценили ситуацию, перешëптываясь. как печально, что администратора сегодня нет. людей в кафешке тоже нет, кроме этих троих. – лестно это было услышать. – ты вообще про что? он ласково засмеялся и снова посмотрел на неë жалостно. – боже, какая ж ты ëбнутая всë-таки. – да как ты смеешь? – она быстро поднялась, замахнувшись. – это ты как смеешь на смертях делать себе зпшку, ебаный ребëнок? – он пресëк еë выебон, рявкнув, осадив пет, напугав девочек за стойкой. флэки дëрнулась. – а сам-то? это ты, ишак, людей мочил во имя, – она сделана пальцами кавычки, – блага страны. – да как же ты заебала меня тыкать. я на патриота дохуя похож? ни меня, ни кого либо ещё не спрашивали, хочу ли я в этот пиздорез. ты думаешь, хоть кто-то в здравом уме на такое подпишется? – продолжил он уже тише. – да мне плевать, флип. ты не понимаешь, что здесь нет никакой войны? всë, улеглось. проиграли. ваши усилия были напрасны. ты тут решил на гражданских отыграться? эти люди были ни в чем не виноваты. может у тебя реально шиза какая-то? хочешь, я договорюсь и тебя признают невменяемым? – у неë уже не было сил продолжать этот конфликт. ей хотелось просто пойти в участок, предъявить эту запись и закрыть это животное. – не виноваты? – на его лице был изображëн откровенный ахуй и злоба. – ты не в себе? – перед тобой они в чем не были виноваты. – я тебе сейчас ëбну. – я-то тут причём? – ты внатуре не понимаешь? – нет. – да если бы ты не за меня тут тряслась, а за этих людей, то ничего не было бы. я не поверю в то, что ты не знала о всём здесь происходящем до меня. мент ты блять или нет? ты где была, пока флэки боялась домой идти? когда еë чуть не отпиздил на улице этот окурок? мне интересно, что ты ей говорила, когда она буквально синяя из-за него на ваши уёбищные тусовки ходила. или лучше сказать сбегала? не хочешь извиниться перед ней хотя бы, нет? петуния молчала. она перевела взгляд на флэки, которая стала такой же хмурой. она тупила глазами в пол, прокручивая эти воспоминания. прапор продолжил: – блять, ты ведь всегда такой была. пока твой дружочек этот ебливый заливался с горя, где ты была? работала? занималась более важными делами. а если бы он там подох? тебе надо спасибо сказать и ей, и мне за то, что он в блевоте не задохнулся. я охуевал несколько месяцев с того, как же в этом городе все дети себе руки кромсают. ты просто прикинь, он в этой блевоте, я с него толстовку снимаю, а у него шрам блять только заштопанный от локтя до запястья. тебя даже подругой после этого назвать сложно. ты даже не как они, ты хуже. знаешь, почему? у пет какой-то ком в горле застрял: она же его и отвозила в стационар, где этот мерзкий пиздец пытались зашить. бриз моря не ждал больше прилива, превращаясь в груду бесцветного стекла, сыпавшееся с уголков глаз. каждая слеза на вес девятьсот девяносто девятой пробы серебра. без каких-либо либо примесей. такое зрелище мало с чем сравнишь. разрез похож на параф в закатном небе авиационных групп высшего пилотажа. часы в приëмнике успеваешь пропустить за года, обдумать всë. только вот неформальный ментяра уже успела похоронить его 1703 раза. совесть грызла только за салон, который теперь придётся поменять из-за запëкшейся крови. свята места не бывает в чистоте и без греха. потом придётся ещё пытаться это развидеть, чтоб по ночам не мучаться от выдуманного гнойного праха. “как ему помочь?” – петуния особо вопросом не задавалась, списывая это всё на временную трудность или подростковый максимализм. что угодно, лишь бы не признавать проблемы чужих людей. петуние уже пора детей заводить, а она будет трястись за какую-то тушку кроличью? слишком много она таких подростков повидала, чтобы усомниться в тейке “перерастëт”. слишком много, чтобы не зачерстветь: целый котлован малолетних подражателей люберам, скинам, эмо, хуемо, да разных всяких. в окружении таких ищещь возможно долю сопереживания своим скелетам в шкафу, но в итоге, лишь раз за разом расхлëбываешь что-то инородное. вечная энтропия, сколько бы не старался, сколько бы не бежал – не получается. – да потому что ты долбила с ними травку, также бухала, знала обо всём, могла что-то сделать, но ты предпочла блять сидеть, член сосать, ждать, пока их либо убьют там нахуй, либо пока сами не вскроются или не повесятся. знаешь, что ещё странно? когда этот еë пидр бывший лëг под меня, никто из соседей ни то, что в контору вашу не позвонил, да даже в дверь не постучал. значит, они привыкли к этому. а ваши эти посиделки вообще цирк какой-то. я только зашёл, до меня уже шаболда какая-то доебалась. с порога вашей травой шмонит. ты реально не знаешь, из-за чего она там подохла? и хочешь ещё на меня это повесить? да они сами себя хоронили, а ты сидела и смотрела на это. живи теперь с этим, овца. она отвела глаза. прапор говорил так, чтобы она могла услышать, но недостаточно громко, чтобы поняли остальные, кто там за стойкой. если сядет он, значит сядет и петуния. он сделал очень хороший намëк в этом диалоге на это. кого надо было в дурку скрутить, так это флэки. если пет дойдёт до конца, то мелкая отправится туда и уже возможно не выйдет, а когда начнутся ломки – настанет пиздец похлеще. она будет видеть прапора везде, где только можно. это крах для еë поломанной психики. возможно, даже отправится также в тюрьму, когда выяснится факт этих ломок. будем откровенны, она там помрëт, да и всë.

ты готова пойти на такие жертвы?

ты сможешь его посадить.

сможешь, обязательно.

но ты готова заплатить такую цену?

он покажет тебе, какого это, действительно потерять кого-то.

даже если тебе ничего не сделают, ты сможешь снова наблюдать за этим?

он прав. он во всём сука прав. – да пошёл ты. она встала и прошла к двери кофейни, захлопнув еë с грохотом. прошла мимо окон. нужно было пройтись. слëзы снова наворачивались. пошёл ты, пошёл ты, пошёл ты, пошёл ты,пошёл ты, пошёл ты,пошёл ты, пошёл ты,пошёл ты, пошёл ты,пошёл ты, пошёл ты, пошёл ты, пошёл ты и твоя флэки, пошёл вы оба нахер. просто сожрите друг друга уже. просто сдохните оба.       петуния быстрым шагом свернула за переулок, солёная жижа затмевала глаза. очень противное чувство. она ненавидела это. она считала слëзы равенством поражения. это слабость. это значит, тебя задело. тебя сломали. прапор в очередной раз снова унизил еë.       она знала, что он не придёт, не сунется к ней. он не будет еë выслеживать из-за желания отомстить, убить еë. не будет играть в эти кошки-мышки. настоебало самому уже.       флип не тронет еë, не станет пытать, но она так надеется на это. ей хочется сдохнуть, отправиться вслед за ними. она такой же жалкий ублюдок.

он заставит еë жить с этим.

это было слишком жëстко для неë: ей хочется извиниться, но не перед кем. петуния чувствовала себя пустым местом, размазанной по стенке.

поздравляю, товарищ майор! мы всë проебали.

смысловая координата задала неправильный вектор, ты стала ЖАЛКОЙ. КАК ТЫ ВООБЩЕ ПОСМЕЛ? КАК ТЫ СМЕЕШЬ. МЕНЯ? меня. m3|\|`|√?

тварь, какая ж тварь, мразь. выблядок, господи, сдохни.

она остановилась. в груди кололо, жгло. хотелось рвать волосы, биться головой о стены.

это я виновата.

не флэки, не он, никто либо ещё.

я ненавижу вас всех.

я ненавижу себя.

а он знает, какого это, жить с мыслью, что ты виноват в чьей-то смерти. будущего теперь у этих людей больше никогда не будет, но будет у того, кто его отнял. тебе остаётся только гнить. жалеть, что ты ничего не сделал. где-то не дожал, где-то перестарался. так бывает. будущего нет и у тебя с такими ценностями. нет, как патронов у солдата, когда его жрут нацисты с голодухи. нет, как и счастья в бутылках, зип-локах, лезвиях и моментах триумфа, когда тебе удалось что-то в сотый, тысячный раз. нет, как и любви у детей к родителям, когда они алкаши, нарики или психи. нет, как и возможности задеть за живое мента, когда он повидал уже кучу трупов в камышах. нет, как и безлимитного господа, когда ты в него не веришь. она никогда не смириться с этим. это ад.

これは...

ты даже не оплачешь его могилу – ты даже тело его не смогла найти.

いくつかの種類

ты даже не смогла никого защитить, наоборот. ты всех подставила под нож.

侵入できない

они умерли. они все умерли.

めちゃくちゃなアップ

ты не вернешь тех времëн, чтобы вырваться из накура и понять, что залиться ради облегчения – никогда не было выходом из депрессивной ямы.

в тех моргах было слишком много крови и уродливых жижных органов; на тех лицах было слишком много слëз; на этих плакатах о пропавших без вести было слишком много глаз; на этих детских телах было слишком много синяков; эти улыбки воров, убийц, педофилов, каннибалов слишком блестели в свете ламп камер; слишком много надувных шаров воровали матери ради дочерей или сынков, эти же “цветы жизни” вырастут и сядут.

я не могу жить с этим, я не могу больше думать, я не могу больше искать, не могу больше рыдать, не могу больше говорить, не могу больше. просто не могу. военным, врачам, ментам и педагогам никогда не скажут:”больше не надо.” те соц.слои, которые вечно будут страдать за чужие грехи. об скальпеля, автоматы, ордены и бесконечный на моей родине мел ритмично наглухо отбивается всякая человечность и хотя бы даже намëк на невольную жалость. переставая замечать абстрактное, сами тонут в этом, не замечая, оставаясь лишь его частью. точишься о примитивное, приобретаешь просто до пещерного банальный для той или иного незрячего умишко, переставая воспринимать чужое грязное и грустное всерьёз. везде у тебя найдётся ответ, везде у тебя найдётся ключик к решению, везде у тебя найдётся лазейка, везде у тебя найдётся возможность не отреагировать. вот такая вот хуйня. петуния сползает по кирпичной стенке. руки трясутся. больше не хочется вдыхать этот воздух в этой дыре. тут родилась, выросла и сдохнешь. одна. на весь город прогремел вагон с жд вокзала и петуния вздрогнула. тронулся. треск панелек, как это гадкое состояние. без настоящих лв здесь делать особо нечего без рецептов. недосып длиной в нескольких месяцев, как еë сущее покаяние за весь мусор в электричках из билетов. ты просто боишься той идеи об одиночестве в социуме, которая отточилась до железнобетонной закономерности? она действует вопреки всем твоим улыбочкам, ветренному поведению и даже вопреки твоим желаниям.

это кстати и есть мой главный страх – перестать вечно быть против всего на свете, не съезжать с катушек ежечасно, шлифуясь в пачках травм, не слать нахуй всех подряд и не проповедовать аморальность.

стать тупым ебланом, чьей-то бошкой в холодильнике, похоронить свою бесконечную апатию под рельсами DIY-будущего.

я к чему: ты ведь прекрасно должна сейчас понимать, что находясь во всех структурах, во всех местах, ты оказываешься посреди нигде. это называется беспечность. ну а ты кстати всегда такой была. *** – откуда у тебя такие синяки? тебя что, пиздят дома? – разозлился тузи, беря руки флэки в свои. он внимательно и долго их рассматривал, а она не отдëргивалась. просто замерла. в подъезде было холодно. на грязной от белил стенке было написано:”VIVAT 20xx.” – пет, ты чего стоишь? ты глянь на это, это же кошмар. – я видела такие у жертв хэппи хауса. че ты не съедешь от него? не в первый раз ведь уже, – она втянула никотин из пода и выдохнула облачко дыма, летевшее прямо на флэки. еë побитое личико нахмурилось, она быстро вырвала руки из хватки тузи. – не хочу. – даже заяву накатать? – нет.. не знаю. *** “не знаю,” – сказала она тогда. она так и не написала. а что ты тогда сделала, помнишь? руками ты развела. ещё же надо было спиздануть:”надо будет – позвонишь.” флэки уже давно не воспринимала себя за человека. за цифры на надгробии, за мешок из кожи, концепции, упадки, симуляции. ну это всё по мнению петунии, которая казалось, сама с ума уже сходит. перед глазами чëрные пятна вытираются о фонарные столбы и высотки. аж поплохело. она утирает слëзы, царапает лицо острыми ногтями и хватается за голову, лишь бы не слышать голос прапора, лишь бы не слышать эти ЛЖИВЫЕЛЖИВЫЕЛЖИВЫЕ обвинения. разумеется, она понимает, что если сейчас сдаться ему – означает стать такой же, как он и сказал. ОНА ОБЯЗАНА ЕГО ПОСАДИТЬкакойтыментпослеэтого?ЯЯНЯНЕЯНЕВЯНЕВЕРЮЧТООНБОЛЬШЕНИКОГОНЕТРОНЕТОНЗАСТАВИТЗАСТАВИТСМОТРЕТЬМЕНЯНАЭТОЯНЕХОЧУЭТОСЛИШКОМТЯЖЕЛОГРЯЗЬЕБАНАЯНЕНАВИЖУТАКИХЛЮДЕЙИИХМЫСЛИГРЯЗЬЮПОВИСЛИТУЧИОНОБЛИЛМЕНЯЭТИМСНОГДОГОЛОВЫЭТОЙГРЯЗЬЮЯЖЕЗАНЯЛАСЬЭТИММНЕВАЖНОЯХОЧУТЫУМРЕШЬВЭТОЙТЮРЬМЕТЫНЕПЕРЕИГРАЕШЬНЕПЕРЕХИТРИШЬНЕБУДЕТЭТОГОЯНЕПОЗВОЛЮТЫСВОЛОЧЬТЫЖЕИЕËУБЬËШЬЯНЕХОЧУВМОРГНЕХОЧУВИДЕТЬЕËТРУПОНСЛИШКОМНЕВИННЕН. это походу паничка, точно не знаю. жаль, спросить не у кого. *** – просто.. сбежала? – флиппи проследил из окна, куда она пошла, встав в недоумении. он ожидал что-то вроде этого, возможно, даже крепкого удара за такую вседозволенность в речи. он почувствовал, как его бедро крепко сжимали. крепче, чем несколько минут назад. он опустил голову и увидел вопрошающие выражение лица. еë черты, казалось, стали острее. нет даже малейшего намëка на щëки, а профиль стал куда более точëнным, как по линейке. еë глаза как будто облились кровью – красные от слëз. настолько потемнела радужка, что зрачка даже не было видно. она хотела найти еë. – пожалуйста, пошли поищем еë? у меня плохое предчувствие, – голос дрожал, кашлял и хлюпал. она сжимала бедро всë сильнее и сильнее, настаивая этой крошечной силой так сильно, как только можно. – ты шути..,– он вздохнул, – я понял. хорошо, но я не хочу. с чего ты вообще взяла, что что-то случилось? – такое.. уже происходило. флэки сразу же отвела глаза, боясь наговорить лишнего. – мне лучше не спрашивать, да? – посмеялся он, снова потрепав еë по голове. – желательно, – пропищала она. в этот момент она была рада этому скиллу понимания друг друга даже на уровне каких-либо неясных нюансов. он сразу понимает, о чём он может спросить, а о чëм нет. – пошли тогда. чего-то хочешь? – нет, она может уйти. прапор набрал в грудь воздуха и шумно выдохнул. – а я хочу жрать. придём домой и закажем, либо я себе по быстрому что-то сделаю. пойдём. они вышли на улицу, стало ещё прохладнее и ещё темнее. поднялся ветер. возможно, будет дождь. зелëная листва шуршала на высоких деревьях, оттеняя свет от фонарей. найти еë в этих сумерках было сложно, даже немного опасно, мало ли. они вроде бы знали, в какую сторону она пошла и двигались ровно также. флиппи оглядывался, не увязался ли кто-либо, а флэки пыталась дозвониться до петунии. вряд ли она прямо сейчас пошла домой. что вообще заставило пойти за ней? причина как всегда заключалась в бескрайнем чувстве вины? – спасибо, что заступился. – а? – он обернулся на неë. – а, да не надо. всё нормально. пока прапор читал петунии высокоморальную лекцию, сдерживал потуги тошноты. противоречия диссидентским взглядам толкали в самую черепную коробку несщадную мигрень. в отличии от него, у пет был выбор – идти на ежедневные экскурсии по чужим квартирам, спектали “drame sur un cadavre sur un fil”, подобия картин таких великих художников, как ткач, винничевский, гридин, цюман, чикатило, головкин. ну прямо рай для любителей исскуства. опасно это всë вспоминать. – я уже смирилась с кое-чем, – она многозначительно посмотрела вперëд, в одну точку. – с чем? – я не выдержу потерять.. тебя. прапор в это не поверил: так вложиться в еë своеобразное воспитание, чтобы она сейчас заверила его об этом? да ну. – я тоже, – соврал он, выплюнув гнидостную усмешку. – а как ты вообще нас нашёл? – таа, – он засунул руки в карманы, присвистнул, – элементарное совпадение. с части шëл, увидел. сидите, кофеëк гоняйте, сплетничайте. вот подъëбывать флэки было всегда весело. она знала, что флип не в обиде, но каждый раз пыталась оправдаться. это забавно. – прости меня, – заикаясь попросила флэки. – я не думала, я не знала, что так.. так расчувствуюсь. теперь, оставшись с ней наедине, в эту секунду эмоция тревоги заиграла нежнее и многообразнее, чем резкий желтый свет усталого фонаря. до сих пор обесчеловеченный военный ощущал лишь утрату, не осознавая, что благодаря этому кое-что и обрел. – вывести тебя на слëзы не трудно, мелочь, – заигрывающая интонация передëрнула струны ребëр. в груди что-то затрещало. она смутилась. *** – смотри, а мы вас видели возле кофейни, – порывисто засмеялся какой-то мужской голос. – вы чего тут.. плачете? обидел кто? петуния быстро подняла голову с колен. – вы кто? – напрягшись, спросила она. она встала на ноги. две улыбающееся фигуры внутри чертолëта. это водила спрашивал, который вышел из машины. такие обычно под окнами жилых районов гоняют, пока те малых укладывают. – да мы.. помочь хотим. катались тут, неподалёку, – почесав затылок, спросил чувак. русые волосы, зелёные глаза. кожа загорелая где-то на открытых участках. он улыбался. казалось, что ему можно доверять. – не надо мне ничего, – крикнула петуния, предостерегая. сталь глаз блеснула в угрозе, предупреждении. сейчас еë явно нельзя было злить. ещё штрафанëт. ногти вцепились в ранки на ладонях – своеобразный такой вид селфхарма. весьма и весьма безобидный. – да ладно вам, мы ж с добрыми намерениями, – налягал этот русак. его настойчивость больно раздражала. – да что тебе надо? оставь меня в покое. петуния уже хотела уйти, пора домой в конце концов. поднялся ветер. русый мальчик так и остался смотреть ей вслед. – погодь, эта та самая чувиха, которая нас штрафанула, помнишь? – из машины выскочил ещё один человек. его голос был громким и звонким, молодым. – о, да ладно? о как, – водила посмотрел удрученно на своего знакомого. он знал, что сейчас будет. дружок тоже вышел из машины и петуния разглядела очертания: рост примерно чуть ниже еë, волосы тëмные. глаза какие-то светлые, но цвет непонятный. – стой, подожди, – он схватил еë за руку. – ну-ка, кого ты там назвала уродом малолетним? – да отстань от меня, мальчик, – он махнула рукой и отвернулась, – че ты пристал ко мне? – да не кипятись, – он снова схватил еë за плечо. – я поговорить хочу. петуния не успела ему ответить – бледная рука развернула за плечо гада. за последующие несколько секунд она толком не успела ничего разглядеть. только пару до спазма знакомых глаз. до ушной раковины донëсся звук удара как будто об дерево, затем хруст и вопль. в поле зрения попалась флэки – еë выражение лица было настолько непроницаемым в этот момент, словно она привыкла это видеть. пет была не уверена, но ей показалось, что еë подруга искренне рада за то, что происходит. и это правда. ничто не радовало еë так, как умение прапора показать, что за ним действительно, как за каменной стеной. видеть, как мощно раскидывают всяких маргиналов доставляло ей нехилое удовольствие. не совсем, как в снафф-порно, но сам факт реальности этих событий компенсировал жестокость картинки на экране. прапор присел на кортаны перед мальчиком: он разбил нос, причём так, что кровь заливала рот и одежду. он наклонил голову в бок – эта позиция означала либо интерес, либо анализ, либо всё сразу. сам для себя он подметил, что тëмная полоса крови образует словно щель от носа до кадыка, как мясной каньон. – ты чë творишь? – русый крикнул это, подходя к нему со спины. военный сам про себя подумал, что это как-то по крысиному. быстро поднялся на ноги и стал ждать: парень приближался. в руках он держал что-то острое, должно быть, нож. в темноте что-то многозначительно блестело. разве он правильно держал его? прапор многими техниками владения холодного оружия владел, но всегда выбирал норманнский хват – один удар и готово. особенно это удобно, когда ебашишь противника со спины. а тут, какой-то деформированный молотковый? дрыщ присел и попробовал нанести удар снизу, куда-то в бедро. прапор отскочил назад, предполагая несколько вариантов событий: либо он сейчас достанет засученное под ремень преимущество, чтобы всё было честно, либо уложит этого типа голыми руками. думать особо было некогда – пацан сделал ещё один выпад и был пойман. он успел перехватить руку с ножом и, набрав скорость, опрокинул через плечо, впечатав позвоночником в асфальт. военный оглядел бедолагу. – ты в порядке? – флэки подбежала к петунии сразу же, как всë утихло. – тебе не попало? она стала сразу же отряхивать рубашку от мерзких чужих прикосновений, приглаживать ворот. только петуния хотела ответить, что беспокоиться не о чем, раздался глухой звук. затем, будто что-то металлическое прочеркнуло хорошую дистанцию. они обернулись. – ты его сейчас добьëшь, остановись, – крикнула в свойственной холодной манере пет. прапор не слушал – он активно наносил удары по лицу, в живот, в симуляцию защиты из хлипких рук. туша стала трястись, выплëвывая какие-то ругательства. маньяку было смешно, он был рад. похожее чувство, когда он также отмудохал ныне покойного бывшего флэки. жаль, кроме твоей мамаши никто на похороны не пришёл. ненависть разгоралась, стимулируя движения быть всë агрессивнее и агрессивнее. феномен уличной драки перерос в обыкновенное избиение – он рисковал что-то сломать. реальность застопили на одном моменте – взмах, удар, взмах, удар, взмах, удар. больше ничего и не надо для счастья. – хватит, я сказала, – стальной холодный голос лизнул раскаляющее чувство превосходства, осадив. брюнет даже не повернулся, лишь спросил, всë ли это. и ровно на этом моменте третий урод выскочил из машины, поспешив оправдаться: – всë-всë-всë, друг, успокойся, я вызову скорую, – протарабанила эта копейка. буквально копейка: маленький, круглый, хоть и по лицу ясно, что это ровестник пет, может даже старше. прапор нахмурился, произнёс тихо: – ты мне никакой не друг, – он сплюнул на отфаршмаченное тело и продолжил, – часто так до людей доëбываетесь? – да ты чë, нет. эти просто постоянно так, влипают в неприятности, никак не научатся, – в голосе нотки смирения. флиппи почему-то ему верил. пока пухляк пытался привести своего товарища в чувства, военный нашарил взглядом нож: типичный ножик, аналог боевого. зрение сфокусировалось буквально только на нëм, обещая какой-то очень хреновое развитие событий. он подошёл к нему, поднял, оглядел, как будто это какой-то экспонат. малец с разбитым носом не мог оклематься – скорее всего, носовая кость была растолчена в кашу, когда он вмазался. флиппи тяжело зашагал к живому кадавру и снова присел. глаза сверкали интересом и соболезнованием: – скоряку не слова, понял? – лезвие коснулось области сонной артерии на коже. – скажешь, что на блядках пизды получил. коренастый не смог внятно ответить, но на что-то полумëртвым мычанием согласился. – ещё раз вы мне, упыри, попадëтесь, – нож росчерком двигался вниз. крови не было – он не заточенный. флэки с петунией переглянулись и снова посмотрели на прапора. мнимое согласие с концом банкета. его пора остановить, иначе фляга снова свистанëт. – пошли домой, они тут сами разберутся, я думаю, – залепетала флэки обеспокоенно. она погладила по чëрным волосам и заставила его подняться. прапор перевёл взгляд на пет – в воздухе повисла необходимость высказать благодарность за спасение. – сп- – мобилку давай, – он протянул руку в требовательном жесте. – что? нет. ты чего ожидаешь вообще? – я сказал, давай. за тобой должок. петуния сглотнула – это так-то справедливо. она могла представить, что могло случиться, не окажись этих двоих рядом. она засомневалась. – зачем? – я хочу удалить эту твою тупую запись, – уже раздражëнно объяснял он.

она сдаëтся.

протягивает телефон. панель горела.

прапор забрал его, нажал на воспроизведение и слушал отрывками.

он.

удаляет еë.

это конец.

теперь он рассчитался.

теперь всë по честному.

– теперь всë по честному, – протянул он ей его обратно. – захочешь снова поиграться, звони. он издевательски поугарал над ней и напоследок бросил: – такси лучше вызови. ночи. – ночи.