В клетку

Волосы пропахли дымом, Вечер был довольно милым. Вечер был довольно длинным.

***

— Двойной счетчик заплачу! Вопрос жизни и смерти! — бросает Турбо, заглядывая в машину, которую поймал возле дома Суворовых. Водитель косится на рану, недавно обработанную, потом на горящие глаза Туркина и кивает, решив, что реально что-то серьёзное. Валера называет адрес, одновременно занимая место на переднем сидении. Он ещё сам не до конца обдумал, что будет делать у кафе. Не хочется Адидаса подвести и отхватить потом. Только Турбо и без этого чувствует свой косяк за спизженный у него под носом видик. Ну, и Нинка тоже под раздачу попала: соседка всё-таки, заработанные на всех сорок пять рублей уберечь пыталась. Путь на машине занимает всего пять минут. Мужик не у кафе тормозит: Туркин точного адреса «Снежинки» не называл, не дурак, чтоб под носом у домбытовских маячить. — Э-э! А деньги!!! — кричит водитель вдогонку сматывающемуся пассажиру. То ли по доброте, то ли из-за лени следом не бежит. Валера переводит дыхание, борясь с головокружением. Дальше уже спокойно идёт, приближаясь к кафе так, чтобы не привлекать внимания. От «Снежинки» отъезжают сразу три тачки, на крыльце никто не курит, рядом — тоже тихо. Приглушенный свет горит в одном окне. Турбо какое-то время на другой стороне дороги трётся, закуривает, на окна посматривает. Может, вернутся щас? Ситуация ни хрена не меняется ни через десять, ни через пятнадцать минут.

***

Синяя вода... Треск ткани. Опрокинутый стул. Попавший в поле зрения «Выход» скрывает барная стойка. — Пусти-и!!! Тяжесть давит ей на поясницу. Плющит кисти рук. Упирается в затылок, вжимая лицо в воняющую уксусом, пижмой и дымом ткань. Жёсткий материал сильнее натирает опухшую щёку, отчего не перестает покалывать разбитая губа. За дело получила. За красующуюся не у неё на шее ссадину. За ошалевшее выражение не её лица и глухой закашлянный выдох после изворотливого пинка коленом по рёбрам. К страху она привыкает, а ужас просачивается в жилы не сразу. Вначале «Снежинка» пустеет. Настигает понимание, что здесь, как и на несколько километров в округе нет, наверное, ни души. Кроме неё и того, кто остался за ней присматривать. Кто к ней присматривался и раньше. Преследовал, выслеживал. Сделал её своей Жёлтой Канарейкой. — С Турбо гуляешь, значит? Не зря придумали заповедь, запрещающую ложь. Она надеялась только спастись, прикрывшись его именем. Валере так и не набралась духа признаться в том, что сделала. А теперь с неё возьмут плату за то, чего никогда не было. Поймав, наконец, он держит крепко и не позволяет оторвать и носа от дивана, к которому припечатал всем весом. Не жалея. Заставляет давиться слюной, захлёбываться не вытертыми слезами и дышать в мокрые от соплей подушки. Во рту горчит привкус рвоты. Гадко. Но не так гадко, как ощущать болезненное давление пальцев, вынуждающее прогнуться, принять более удобную ему позу. Влажное хлюпанье. Раздирающее трение. Удар. Снова, и снова, и снова... И снова... больно. Сколько это может длится? Сколько это уже длится? Кажется, что не закончится никогда. Отвлекает рассудок, чтобы не думать о том, что происходит с её телом. Вспоминает свой самый первый оживший рисунок — танцующего человечка в уголке блокнота, и песенки из мультиков, порой смешные и глупые, порой, милые и забавные, которые насвистывал себе под нос отец во время работы... К морю синему поскорей неси меня, Синяя вода... Будто тела у неё нет, будто она его не чувствует. Но оно, не прекращая, чувствует боль. Сколько бы она не сжимала упрямо челюсти, с какой бы силой не прикусывала, борясь всё равно, до конца, свои губы. Только ей удаётся затихнуть, тот, что сзади, наваливается, жмёт и толкается внутрь так, чтобы сорвать с них новый стон. Вой. Вопль. Слышит ли кто-нибудь? кто-нибудь... Можно представить шаги в коридоре. Уверенные, твёрдые. Как у папы. Он бы разобрался с ними всеми, он бы убил любого, кто посмел её обидеть. Вот бы он пришёл сейчас... Вот бы он забрал её к себе. никого. Кажется, лучше зажмуриться… — Думал, ты получше будешь. И чё он в тебе нашёл? Установившееся затишье прерывают звон ремня и шуршание подтягиваемой ткани. Плевок. Занавес из деревянных бусин, приоткрываясь, издаёт звук высыпавшихся на стол карамелек. Сухое покашливание и чирканье спички доносятся уже из коридора. Тот, кого называли Мороз, уходит. Это имя... Не погоняло. Кличка. Теперь навсегда зарубцуется в мыслях. Ей не пошевелиться. Не знает, сколько так лежит. Нина прислушивается к тикающим секундам и считает их про себя, не в силах даже расцепить заломанных рук. Вдруг всё повторится с начала? Затёкшие запястья начинает бить дрожь. Грудь, плечи, бёдра... Колотит. Выдохи — мелкая барабанная дробь. Сглотнув обволакивающую язык медную плёнку, Космодемьянская открывает глаза. Одна. Осторожно кладёт ладони около своего лица. Приподнимается на нетвердых руках, стараясь издавать как можно меньше скрипов и шорохов. Надо уходить. Уходи! Надо отсюда выбраться.

***

Турбо перебегает дорогу и, подтянувшись на руках, осторожно заглядывает в окно. Никого. Зато сам видик он замечает сразу. Идти стрёмно. Но и подвернувшийся шанс упускать не хочется. Вот только хрен знает, как им лучше распорядиться. Поднимается на крыльцо и бесшумно дёргает дверь. По ушам бьют громкие узнаваемые звуки шлепков и другой возни, женские и мужские стоны. На пару шагов Валера проходит по длинному коридору, впереди видна барная стойка, на которой телевизор порно показывает. Ну нихуя себе. И чё делать-то?.. Кожа у Нины будто высохшая и покрыта колючей ледяной корочкой. Кроме тех мест, где она всё ещё ощущает скользкие пятна-прикосновения или густую, как сладкий сироп, кровь. Или что-то ещё, более липкое и горячее. Все волосы в колтунах, мерзко цепляются к носу, лезут в рот. Пальцы смахивают их почти небрежно. Рыская по всем доступным и различимым поверхностям взглядом, Нина наталкивается на светлую кляксу возле дивана. Тянется к ней, но поднимает с пола дырявую тряпку с клочком налипшей пыли, а не своё бельё. (Уже) даже не похоже на него. Рядом валяются колготки. Нина вновь озирается по сторонам. В проходе по-прежнему пусто. Она невольно ускоряет свои движения. Натягивает плотный капрон, туго поддающийся её рывкам. На содранных коленях он совсем застревает. Космодемьянская дёргает резче и узкая стрелка от пятки расходится в ширину. В этот момент что-то щёлкает. В коридоре. Неуловимо, беззвучно, на фоне других заполняющих кафе звуков. Для неё звучит как целый грозовой раскат. Здесь кто-то ещё. Мелькает, просочившись мимо дверей длинная тень. Всхлип саднит горло и чуть не вырывается наружу прежде, чем Нина плотно зажимает себе рот и нос рукой. Обеими руками. Не дышит. Только дрожит. Нужно понять, что происходит в основном зале, но ей смертельно не хочется прислушиваться. Иначе эти отвратительно ритмичные, чередующиеся возгласы с экрана заполняют собой всю черепную коробку, вызывая желание вскрыть её собственными ободранными ногтями. Обтянув вниз, насколько может, лишившуюся нескольких пуговиц рубашку, Космодемьянская одной рукой подтаскивает к животу ра(стянутый) свитер, заваливается на бок. Сгибает колени к груди. Снова зажмуривает глаза. Не хочет видеть, что будет дальше. А может, считает, что так не увидят её… Валера снимает с вешалки металлическую ложку для обуви и медленно приближается. Теперь в зале один пацан сидит, курит. Со спины Турбо его смутно узнаёт. Он делает ещё шаг и с размаха бьёт ложкой по затылку домбытовского. Второй раз бьёт для перестраховки: удар приходится на висок. Пошатнувшись, пацан выпускает сигарету из рук и падает мордой в стол. Крутит головой в поисках Нины. Все стулья пустые. Туркин даже за барную стойку заглядывает. Плохое предчувствие одолевает, когда он на телевизор кладет ладонь и нос к носу с экраном сталкивается: голые тела, детали крупным планом. А потом, отвернувшись, возле ножки одного из столов подмечает клетчатую ткань. Подходит ближе и поднимает, вспомнив, что на Нине была такая в этот вечер. Он с силой сжимает её в кулаке и, как будто ещё раз по голове пришибленный арматурой, плетётся обратно по коридору. Только сейчас замечает маленькую комнату, отодвигает занавески и заглядывает внутрь. Больше слагаемых ему не нужно, чтобы сложить одно к другому. Не приближается и не двигается. Ноги, как в киселе, застряли. Тошнота к горлу подступает. — Ты там живая, э? — глухо спрашивает Турбо. Нина решает, что голос ей померещился, и всё же с опаской поднимает голову. Напрягает зрение, чтобы убедиться в том, что этот расплывчатый силуэт принадлежит... — Лови! Ладони рефлекторно с негромким хлопком смыкаются поверх тонкой плитки молочного шоколада. — Это ещё за что? — Нина чуть хмурит серьёзно брови и невольно засматривается на то, как её сосед напротив растягивает губы в плутоватой заговорщицкой улыбке... — Валера?.. — встаёт комом между гланд. Пальцы расцарапывают обивку; в висках неистовая пульсация, то вдруг обрывается, то заходится оглушающих грохотом; низ живота лижет огнём. — И чё, и где сейчас твой Турбо?.. Я опишу ему потом во всех подробностях, как ты кричала подо мной. Космодемьянская, подсобравшись, занимает более вертикальное положение. Таращится куда-то Валере за плечо, потом по сторонам и опять возвращает глаза к нему. — Там... Он... — предложения и слова длиннее двух слогов мешают составлять прошивающие диафрагму судороги. — Ты его... Кости ломит от затаённой надежды. Она натыкается взглядом на то, что Турбо держит в руках, и картинка перед глазами странно темнеет. — Нужно... Нужно уйти отсюда... Нужно... Космодемьянская пробует встать. Но колени подкашиваются, и она только сползает с новым рыданием на пол, ни на секунду не выпуская из рук свитер, которым силится прикрыться.