В клетку

В этой изуродованной кукле Турбо сложно узнать свою соседку. У него была такая же. Когда ещё просто Валере было шесть лет, а во дворе со своей куклой ходила плаксивая девчонка Маша. Он и не вспомнит уже, что им двигало: разрисовать синей ручкой лицо, порвать одежду, оторвать ногу, бросить в лужу под громкие девчачьи крики. До этого светлые волосы Космодемьянской потускнели; голубая радужка глаза стала серой, а всё остальное красным; опухшая губа, щека; и кожа уже не такая чистая, какой он её запомнил. Ту Нину, которая в первый раз поднималась на этаж, несмело поздоровалась и юркнула в квартиру. Тогда ей было пятнадцать, а ему семнадцать. Почти полгода Туркин ненавязчиво за ней ухаживал, звал гулять, звал в ДК, в кино, заприметив на улице, помогал донести тяжелые пакеты. Жвачки, конфеты, даже сорванный как-то с клумбы цветок Нина сначала не принимала, потом всё же попривыкла, стала чаще улыбаться, а не окунать его, как в прорубь на крещение, в свои холодные голубые глаза. Только куда-то сходить с ним так и не решилась. А в марте Турбо через дверь на лестничной клетке услышал звонкий смех. Её подруга, как оказалось. Тоня была полной противоположностью Нины. Не только внешне: Царёва не стала строить из себя недотрогу, не сторонилась его друзей и занятий. И правильно. А то взяли бы тоже силой, как вон Нину. Хотя бы не сама. Хотя какая теперь уже нахрен разница? Турбо пытается перебороть внутреннюю гадливость. Отторжение, отвращение ко всему, что в пределах этой комнаты. В том числе к самой Нине. — Нужно... Нужно уйти отсюда... Нужно... Космодемьянская пробует встать. Но колени подкашиваются, и она только сползает с новым рыданием на пол, ни на секунду не выпуская из рук свитер, которым силится прикрыться. Турбо вспоминает про юбку в руке. Подходит ближе и неловко кладёт одежду рядом с Ниной. Почти невесомо касается ладонью её затылка то ли утешая, то ли что. Нина знает это шарканье резиновых подошв; запах сигарет и шерстяного свитера; вытянутый профиль, по которому ей заслоняет тускло-жёлтый свет ламп. Нина знает Валеру. Валера — это что-то хорошее: помощь, спасение. Валера равно безопасность. Вместо того, чтобы облегчённо обмякнуть рядом с ним, тело Нины скукоживается, будто вянет от засухи. Пускай воротник весь и в мокрых разводах от слёз. Пальцы правой руки перестают поддерживать у груди гладкий трикотаж, но полностью не распрямляются. Нина тянет их к лицу слабо сжатыми в кулак, бездумно ткнувшись носом в основание ладони. Прячется, заглушает сиплый скулёж, беззвучно двигает губами, готовая умолять Валеру ближе не подходить. Было бы здесь тяжёлое плотное покрывало или тонкая белоснежная простыня, Нина укрылась бы с макушкой. Забилась в самый тенистый угол. Гематомы — акварельные пятна киновари — на коже ощущаются испещряющими её рытвинами. И Космодемьянская с трудом выносит то, что кто-то — Валера — её такую обезображенную видит. — Идти можешь? — спрашивает Турбо, повышая голос, чтобы он не потонул в её громких всхлипах. Еле разобрав адресованный ей вопрос, Нина невнятно, истеричными рывками, мотает головой. Это «да»? Это «нет»? Сама не уверена, может ли идти. Эти руки, ноги, туловище, шея, грудь — какие-то не её. Разум заперли в чужой, непослушной, бесформенной оболочке. Разве у неё были такие ломкие кисти? Негнущиеся колени? Хочется стряхнуть её, как «бабьим» летом случайно налетевшего с паутиной паучка. Только он не один, их сотни. Тысячи маленьких паучков, ползающих по её телу. Ей нечем дышать. Нина меняет судорожные затяжки воздухом на такие же судорожные, но безмолвные подрагивания, с нажимом утирает ребром ладони щёки и упирается ей в пол. Перебирает, елозит по нему ногами... — Уйдем. Щас же уйдем, если ты оденешься и встанешь. — снова пытается достучаться до неё Турбо. Уйти. Уйдём. Только оденься и встань. В голове ужасно гудит. Не помнит, она ударилась виском, когда отбивалась, или её ударили нарочно. Чуть приподнявшись, Космодемьянская резко бросает попытки встать на ноги и принимается за свитер. Где же шов? Как понять, какой стороной правильно? Несколько раз сбивается и теряет нужный край. Нет, никуда она не сможет идти. Просто оставьте её... Валера поднимает голову, смотрит на вход, прислушиваясь. Выходит херово, потому что звуки порно перекрывают другие шумы. Нахуй он сюда попёрся? Возможно, только в этот момент Туркин начинает реально думать. Если видик забёрет, а Адидас с Жёлтым перетрёт и договорится, — потом намного хуже будет. Потом уже никакого перемирия не выйдет. — Давай, Нина, давай! — торопит её Турбо. Сжав губы до появления во рту кислого медного привкуса, Нина ещё раз смахивает слёзы вместе с мешающими влажными прядями. Давай. Одеться. Встать. Более отрывистый, такой по-знакомому приказной тон Туркина её встряхивает. Одеться и встать. Простые, поддающиеся контролю действия. Она же не маленькая. Должна справиться. Нина продолжает повторять себе две предельно чёткие команды, концентрируясь исключительно на этом, и они вставшим поперёк куском металлической арматуры задерживают давившие на неё стены. Растерянность, паника, страх, стискивающий сердце и лёгкие тугим хватом, немного отступают перед яростным желанием убраться из этой чёртовой комнаты в чёртовом кафе. Выжить, для начала. Вот и как с ними по-другому? Только крик, как толчок составленных в ряд костяшек домино, запускает реакцию. Нина начинает шевелиться. Турбо ей не помогает, а ещё старается найти себе какую-то точку, куда всё это время смотреть. Отвлекается на вонь, неожиданно коснувшуюся ноздрей. К запаху пота и ещё чего-то удушающего, кислого — тоже из выделений тела, примешивается гарь. Не похожа на дым от сигареты. Так и было, когда он сюда пришёл? У Нины получается криво натянуть на себя свитер, накинуть юбку и распрямиться достаточно, чтобы её поправить. Юбка порвана по шву и лишилась пуговицы, но молния, хоть и хлипко болтающаяся на раскуроченных нитках, — цела. Заедает. Руки трясутся, никаким количеством долгих выдохов (хотя те Нине тоже пока не даются) не успокоить. Космодемьянская бросает застежку как есть. Вроде держится. Нина только выравнивается, и тут же, качнувшись, неосознанно хватается за Валерино плечо. Перед глазами рябит, уши забиты ватой. Шатает. Туркин накрывает её ладонь своей, только в самый последний момент себя останавливая, чтобы грубо её не скинуть. Даже в своём до крайности паршивом состоянии Космодемьянская улавливает неожиданный хруст и грохот, раздавшийся со стороны основного зала. Достаточно громкий, раз он... Нина одним взглядом спрашивает у Валеры напрашивающееся «не почудилось ли?», и спешно от него отцепляется, обхватив вместо этого себя за плечи обеими руками. Он делает шаг к выходу, осторожно выглядывая. Космодемьянская пятится. Шарит взглядом вокруг, пытаясь отыскать свою обувь. Находит правый сапог под столиком с лампой, а левый... Где-то там же, где скрылся Валера? В коридоре пахнет сильнее, начинает пощипывать глаза. А в зале уже полыхает. Турбо зачем-то проходит туда. Огонь берёт начало от ножки стула… выпавшая из рук домбытовского сигарета. Должно быть, Валера сразу не обратил внимание: упорхнувшие со стола салфетки, пролитая рюмка с крепким алкоголем. Языки пламени облизывают пол, стол, стул, на котором сидит всё ещё не пришедший в сознания пацан. Валера делает шаг назад, почувствовав подступающий к горлу кашель. В пожарные он не нанимался. И вообще «зуб за зуб» — кафе за Нину. Мгновенная расплата. Турбо зажимает рот и нос ладонью и бросает прощальный взгляд на видик. Жалко. Зарождающийся ужас Нина гонит от себя, как сквозной порыв из хорошо натопленной комнаты. Одеться. Встать. Убираться отсюда. Выходит в предбанник, рыхло прочищая горло. Но там заполнивший кафе тяжелый смог, с жаром вновь въедается в слизистые. Тело как парализует. Не в силах прекратить таращиться на охваченный жёлто-оранжевыми бликами основной зал, Нина невольно приоткрывает рот, и от дыма тут же туго сводит гортань. — Чё стоишь? Валим отсюда… — воздуха начинает не хватать, всё затягивает серой пеленой, размывая видимость. — …пока не вернулись. Турбо резко за плечи разворачивает Нину лицом к выходу и, придерживая одной рукой, направляется вперёд. Вторую руку освобождает, чтобы попытаться натянуть куртку на лицо и закрыть нос. Надсадный кашель напрочь лишает ощущения пространства. Сквозь него у Нины не получается ни согласно кивнуть словам Туркина, ни последовать им, ни даже отшатнуться. Кое-как она соображает прикрыться согнутым локтем. Скорее волочится за Валерой спотыкающейся и нетвёрдой массой, чем шагает рядом. Валера толкает дверь и вместе с Космодемьянской выходит на воздух, сразу делая несколько жадных обжигающих холодом горло вдохов. Бесконечные попытки восстановить дыхание ненадолго стирают грань между помещением и улицей. Кажется, запах дыма осел на них вместе со стружками пепла (или это белое на плечах — уже снег?), поэтому от него никак не отплеваться. Останавливаться нельзя. Валера сразу ведёт Нину – куда, не важно – лишь бы подальше, чтобы не засветиться перед Жёлтым. Глазеет по сторонам: пока никого. Только о везении как-то язык не поворачивается заикнуться. У Нины заплетаются ноги. Пробираться по сугробам всё равно что месить ботинками липкое сырое тесто: не идёшь, а больше вязнешь и топчешься на месте. Всем корпусом подавшись вперёд, она отчаянно старается не отставать от Валеры, цепляется за его куртку мёртвой хваткой, но очень скоро начинает снова задыхаться. — Стой... — вырывается у неё сиплым, еле различимым шёпотом. На каждый шаг Туркина приходятся два, а то и три её. Космодемьянская запинается, едва не теряет равновесие, но он продолжает утягивать дальше и дальше. — Валера, погоди!.. Погоди, я... Споткнувшись об ледяную кочку, Нина вдруг валится, как подкошенная, на колени. Валере прямо под ноги. Успевает лишь немного притормозить на выставленных руках, чтобы не садануться носом об землю. В глотке будто папино бритвенное лезвие застряло, а лёгкие как сделанные из старой и высохшей пергаментной бумаги — не поддаются на выдох, крошатся только. — Я не могу. Не могу... — Космодемьянская качает головой, повторяя в оправдание, между судорожными вдохами одно и то же: — Не могу... Резкий всполох за их спинами заставляет её притихнуть. Такой яркий и быстрый, явно не от огня. От фар. Спустя секунду его догоняет и тихое ещё, вдалеке, рычание подъезжающих автомобилей. — Да твою мать! — не сдерживаясь, ругается Турбо. — Из-за тебя мы щас здесь встрянем по самые гланды. И он не снег имеет ввиду. Уйдут далеко – ты ещё поди докажи, что это они поджог устроили. Никто его не видел. Даже Мороз, если вообще выберется. Хоть бы нет. Туда ему дорога. Попадутся в десяти метрах от горящей «Снежинки» – уже никто слушать про надругательство над приятельницей универсамовского и прочие оправдания не будет. Валера наклоняется, чуть ли не за шкирку рывком поднимая Космодемьянскую на ноги. Сейчас нет времени сопли на кулак мотать. — Надо смочь. Я щас твой единственный шанс на спасение. Только меня за собой тянуть не надо. — быстро говорит Турбо, пока закидывает одну руку Нины себе за шею, — Или ты чё думаешь, они тебя тут найдут и пожалеют? Немеющие конечности не поддаются, и от этого бессилия в самый неподходящий для него момент, Нина готова сама на себя накричать, обсыпав самыми последними проклятиями. Но получается только сжать губы и ронять не успокаивающиеся слёзы уже беззвучно. Валера прав, во всём прав. Его голос истошными грачиными криками перехватывают другие, злые и шипящие, в её голове. Под их мрачный галдёж невидимые давящие стенки снова начинают сдвигаться. Это всё из-за неё. Нужно было бороться яростнее: зубами, ногтями; кричать громче, убегать быстрее... Нужно было догадаться, что случится, раньше и сделать всё возможное и невозможное, чтобы не оставаться наедине с... наедине... одной. Нужно было попробовать договориться со Старшим или отдать деньги ещё в видеосалоне, или просто не приходить в него сегодня. Ни сегодня, ни вчера — никогда. Не нужно было даже разговаривать об этом с Валерой на лестничной клетке. Не нужно было разговаривать с Валерой вообще. Тем вечером ей тоже казалось, что он — её единственный шанс на спасение. Разница в том, что теперь так и есть. Туркин и тут прав. Никто не станет её жалеть. Нина его умоляла. Знала в глубине души, что ничего не добьётся, что только доставляет ублюдку удовольствие, и всё равно умоляла. Прошу! Не надо! Нет! — Нет... — не громче выдоха откликается Космодемьянская. То ли держит перед Валерой ответ, которого он, в общем-то, не требовал, то ли бредит своими мыслями вслух. Или пытается сказать Туркину что-то ещё... Крепче обвивая его шею, Нина глотает дерущие горло всхлипы вместе с ледяным воздухом, морщится, но заставляет себя продолжать шевелить будто окаменевшими ногами и держаться на них более или менее ровно. Валера ещё пару метров пробирается по сугробам, срезая путь. А потом выходит на узкую протоптанную дорожку. Для двоих как раз. Выбирать, куда идти, не приходится: либо вперед, либо назад к кафе. Главное, чтоб остановка в той стороне была. Придерживая Нину, а точнее волоча за собой, Туркин быстрым шагом идёт, пока за спиной не стихают звуки машин и взрывающихся стекол. Через пять минут такого темпа становится жарко. Они выходят к проезжей части. Далеко впереди виднеются очертания остановки. Тут идти полегче, и Космодемьянская, кивнув Валере, осторожно убирает перекинутую через его шею руку. Вскользь успевает заметить сзади на воротнике его куртки несколько коричневатых пятен, и в мыслях вдруг слабо щекочет чем-то совестливым. Она и забыла, что ему тоже прилетело прилично... Турбо пару раз пробует поймать попутку, но никто не останавливается. Боятся, что по башке ударят и всё вынесут, а трясущаяся девка – это так, прикрытие, наживка для сердобольных. Знает Валера несколько таких группировщиков, кто по такой схеме работает. Когда они добираются до треугольных бараков остановки, Нина промерзает насквозь. Оседает... Хотя практически падает безвольно на деревянную лавочку, даже не обратив внимания, что на другом её конце жмётся дальше в тень и глубже в угол кто-то ещё. Парень? Вряд ли школьник, в такой час и в таком месте. Студент, может. Притискивает к груди коричневую кожаную «почтальонку», похоже, надеясь с ней же и слиться. Вдруг у него в ней тоже какие-нибудь дорогие краски или от руки написанный курсовой проект? Странно, как это соображение вдруг просачивается в голову. Нина долго мусолит его, меняя слова и словосочетания в предложении местами, выговаривая в разных интонациях. Не хочет отпускать, ведь кроме него только неприятная шумная пустота. Как в огромном актовом зале перед собранием. Уводит взгляд вперед, но перестает различать, что перед собой видит. Машины, деревья... Дрожит, не переставая, но это даже хорошо. Когда так знобит, меньше чувствуется боль. Турбо два раза выходит вперёд, на дорогу, вглядываясь в сторону, с которой должен приехать автобус. Поэтому не сразу замечает, что они здесь не одни. Оборачивается, проверяя Нину на лавке. Её трясет. Глядишь, новый порыв ветра подхватит и унесёт куда-то в небо, как вырванный тетрадный лист. Кто-то шумно втягивает носом сопли, не нарочно привлекая внимание Туркина. Он реагирует сразу, стремительно поворачивая голову на звук. Слабый свет мигающего фонаря освещает лицо, в котором Валера распознаёт парня лет двадцати. — Чё тоже автобус ждёшь? Ходят они ещё? — спрашивает Турбо и делает шаг к нему. Студент кивает, напрягаясь всем телом. — Хорошее у тебя пальтишко, тёплое, да? — не отстаёт Валера. Он, между прочим, сейчас это даже с благими намерениями делает. Пальцами сжимает рукав кожаной коричневой куртки с большими карманами, проверяя качество. И продолжает эту увлекательную беседу: — Дай поносить. Чё не видишь, девочка мёрзнет? Туркин наклоном головы указывает на Нину, не разжимая хватки, чтоб чушпан не ломанулся. А то ещё один пробег Валере сейчас не по силам. Студент растерянно смотрит на него, потом на Нину. — А я как? — набирается смелости, чтоб уточнить. — А ты в автобус. Или вообще пешочком, полезно для здоровья, а то смотри какой хилый. Спорить бесполезно. Турбо в таких диалогах спец. Если бы в учебных заведениях оценки за «шакалистость» ставили, он бы лучшим был. Парень начинает расстёгивать кнопки, затем молнию и снимает куртку, по своей воле отдавая. Валере больше ничего от него и не надо. Забрав одежду, он подходит к Космодемьянской и вручает ей. А то у неё уже зуб на зуб не попадает — стучат, аж за километр слышно. Нина различает своё дыхание, пульс. Завывания ветра: в глаза лезут подхваченные им отдельные мешающие волоски, которые она не трудится смахивать. А вот что происходит вокруг, улавливает еле-еле. Будто происходит оно в другой соседней комнате, а не в той, глухой и заполненной гуляющим эхо, где заперта она. Поэтому, хоть и принимает автоматически свёрток из Валериных рук, не понимает толком, что это и зачем ей. Пальцами сминает шершавый шуршащий материал. Расправляет его на вытянутых руках, находя плечики, подол... Только в мыслях яркой картинкой из Букваря возникает образ с подписью «куртка», как Нину уже отвлекает противный писк тормозов. За спиной Туркина останавливается почти пустой автобус. Он поворачивается, бросая взгляд на табличку. И трясет ладонью, снова подгоняя Космодемьянскую. Резко подскочив на ноги (и мгновенно об этом пожалев), она делает нетвердый шаг к Валере, рассеянно перекладывает куртку из руки в руку. — Да в автобусе оденешь! — Кого? — вырывается у Нины практически непроизвольно. Не потому что у неё есть настроение для подколок и ироничных замечаний. Просто какой-то механизм в её организме, отвечающий за реакции на внешние события, тоже подмёрз или заморожен, поэтому сбоит. — А-а... Ладонями Турбо толкает её в спину, а затем помогает подняться в салон. На последней ступеньке Космодемьянская всё же оглядывается на парня с остановки. Он по-прежнему прячется за своей драгоценной сумкой и, отвернувшись, усердно делает вид, что ждал совсем другой автобус. Хотя вряд ли тут ходит много рейсов. А какой нужен был им? Двери захлопываются, водитель трогается с места, и Нине остается лишь надеяться, что именно тот, в который они с Валерой и забрались. В салоне ещё двое спящих враскорячку работяг на широкой лавке сзади, лысоватый мужчина с газетой и нахохленная бабка. Отодвинулась подальше от прохода и провожает их очень недобрым взглядом, что-то кряхтя себе под нос. Нина старается не придавать этому значения. Занимает места поближе к передним дверям. Кое-как натягивает на себя куртку, долго провозившись с тем, чтобы попасть руками в рукава. Вещь толковая, видно, импортная. В ней становится чуточку теплее, а вместе с тем — так пугающе безразлично, какими методами Туркин эту куртку добывал. Валера садится рядом. За билет он расплатится позже, а, если получится, то вообще платить не будет. Если пассажиры не поднимут ор, что они зайцем едут. Только все их взгляды устремлены на Нину. Мужчина с газетой сочувственно качает головой, а бабка, кажется, молится. В горле першит от дыма, который застрял где-то в лёгких. Казалось бы, у него к такому должен быть иммунитет. Турбо несколько раз кашляет в кулак, только от этого всё внутри ещё сильнее разъедает и саднит. Отогревается Космодемьянская ещё до того, как они доезжают до следующей остановки. Жаль только, дрожать от этого не прекращает. Накрыв предплечьями живот, ноющий в этом положении ничуть не меньше, прислоняется лбом к заиндевевшему окну. Нину не смущает даже, что так отлично чувствуется каждая выбоинка, колдобина на дороге и попавший под колеса камешек, заставляющие автобус сотрясаться всем кузовом. Больше всего ей хочется, как после какой-нибудь тяжёлой смены, прямо в этой неудобной позе ненадолго придремать. Не получается. Глаз не сомкнуть. Она вроде следит за маршрутом, и всё равно дёргается, свистяще втягивает воздух, когда Валера касается её плеча, жестом давая понять, что они выходят. Космодемьянская с одного взгляда узнает эти дворы, улочки, мозаику зданий. Выцепляет из общего плана ничем не примечательную пятиэтажку — их дом. И почему-то вновь вся леденеет в полностью застегнутой куртке. Чем меньше шагов остается до их подъезда, тем трудней они даются. У лавочек возле крыльца Нина пропускает Туркина вперёд, а сама зависает, уставившись на окна на четвёртом этаже. В их квартире не горит свет, но виднеются слабые голубоватые вспышки. Телевизор, значит, включен. От мысли, что мама может ещё не спать, прошибает одновременно горячим и холодным потом. Валера тянет подъездную дверь за ручку на себя и бросает взгляд через плечо. — Чё встала-то? Этот дом, этот. — говорит негромко, но бесчувственно. Потому что устал, голова гудит и весит на десять килограммов больше обычного. В горле сухо и пить очень хочется. Турбо ещё не знает, чем ему сегодняшние выкрутасы аукнутся. Видел его у «Снежинки» кто-то или нет? Чего с Ниной теперь делать? Что там с Жёлтым? На лестничной клетке Валера открывает ключом свою квартиру и жестом приглашает Космодемьянскую внутрь. У её матери от вида Нины может сердце не выдержать. А ему Надежду Ярославовну по-человечески жаль. У Турбо, в отличии от Александра Марковича (отца Нины), с ней никогда проблем и стычек не было.