Что не врачуют лекарства

Остановившись на ступеньке, упершись ладонью в резную деревянную панель, Ричард с усилием перевёл дыхание. Лоб уже взмок от пота, колени подрагивали, а впереди было больше половины пути — впрочем, чтобы вернуться, пришлось бы подниматься, и Ричард не решался прикинуть, сколько времени и сил отнял бы у него этот подъём. Лестницы в особняке были не менее крутыми, чем дома, в Надорском замке, — а ведь прежде Ричард едва ли обращал на это внимание. Забравшись пальцами в широкий рукав ночной рубашки, он нерешительно потрогал плотную повязку. Вроде сухая — значит, рана не открылась, хотя ниже локтя, там, где кожу рассёк кинжал, рука горела огнём. Воспаления нет, но заживает не очень хорошо — так говорил Рокэ, и добавлял ещё что-то звонкое, сердитое на своём языке, и его тонкий, твёрдо очерченный рот слегка кривился. Ричард поначалу был слишком слаб, чтобы вслушиваться, его донимала тошнота и то и дело клонило в сон. Что ж, наверное, дело идёт к выздоровлению, раз сегодня ночью он несколько часов ворочался без сна, чтобы наконец подняться, сунуть ноги в домашние войлочные туфли и направиться вниз. И нет, это вовсе не далеко. Ему нужна только пара минут — постоять, собраться с силами… садиться на ступеньки не стоит, слишком сильным будет искушение не подниматься, задремать прямо там — то-то с утра будет разговоров у слуг, а уж когда дойдёт до… — Ричард, — тёмная фигура выросла внизу пролёта почти беззвучно. Ричард невольно потянул ноздрями, вбирая слабый, но острый запах спиртовой настойки, смешанный с ароматом морисских специй. В носу немедленно зачесалось. — Что с тобой? Рука болит? Ричард помотал головой. Болела, конечно, но не она ведь погнала его на прогулку по особняку. — Жар? Или тебе попросту стало скучно, — шёпот стал резче, отчётливее, — и ты решил развлечь себя, нажив лихорадку? — Кто бы говорил, — устало выдохнул Ричард, перешагивая через пару ступенек, ощупью протягивая руку к вороту чужой рубашки. Под тонкой тканью мерно вздымающуюся грудь обхватывала такая же тугая повязка в несколько слоёв, какая закрывала его собственное предплечье. Ричард поморщился: перед глазами вновь мелькнуло то, чего он не мог видеть. Он лежал тогда без сил, без сознания — но отчего-то в памяти калёным железом отпечаталась тонкокостная белая рука, вынимающая кинжал из безжизненных пальцев Робера, треск разрываемой ткани — и лезвие, метящее точно под сердце. Красный фонтанчик брызнул на камни, и раскалившийся, покрасневший алтарь больше не вытягивал телесное тепло — напротив, делился жаром, и лиловое сияние гасло, а черноволосый мужчина с зияющей раной в груди медленно заваливался на колени и шарил рукой в воздухе, будто отыскивая кого-то. Здесь, сейчас, на лестнице в темноте Ричард сжал его ладонь, погладил костяшки подушечкой большого пальца. — Не могу там спать, — буркнул в шею, — потолок этот вижу — и кажется, опять проваливаюсь. — Комната ни при чём, — размеренно произнёс Рокэ. — Ты же знаешь, дело в питье, котором вас угощали во дворце. — Альдо так говорит, — Ричард передёрнул плечами и вновь поморщился от боли. — Но ты не пил, тебя там не было вовсе… — Я и не попал бы в Лабиринт, если бы ты не позвал. Моя старая привычка, ещё с детства — бродить по чужим снам, но ваш охраняли слишком крепкие стены. Я не дотягивался. — Тянуть сквозь стены — это как раз по мне, — Ричард заставил себя улыбнуться, но улыбка в темноте не была видна, а вот мелкую дрожь, протряхнувшую тело, Рокэ наверняка почувствовал. — Но раз алтарь тебя услышал, принял твою кровь, это значит… — Это значит, что ещё круг никому не придётся забивать голову гальтарской чепухой, — легко отозвался Рокэ. — Идём, ты весь дрожишь, — ладони обхватили его немеющие пальцы, крепко растёрли. — В моей комнате совсем другой потолок. Кровать, правда, узковата — ну да что ж, думаю, мы отыщем способ улечься так, чтобы не задевать больные места. — Думаешь, у нас получится? — шёпотом спросил Ричард, пытаясь удержать ускользающую мысль — и с трудом понимая, о чём именно он говорит. Твёрдая рука обхватила его за пояс, притягивая ближе — стремясь не то опереться, не то дать опору. — Не могу обещать, что больно не будет, — смешок пощекотал мочку уха. — Но приятно будет точно.

* * *

Лестница, по которой Ричард поднимался две недели спустя, была совсем иной: широкой, пологой, прикрытой узорным морисским ковром. Пальцы Ричарда расслабленно лежали на перилах — поймав себя на том, что поглаживает лакированный столбик, твёрдый, скруглённый, расширяющийся кверху, он вспыхнул и убрал было руку, но тут же тихонько рассмеялся и вернул её. В воздухе не чувствовалось ни пыли, ни затхлости, слуги исправно приводили дом в порядок, и всё же Ричарду чудилась та горьковатая душная прохлада, какую обычно чувствуешь в комнатах, где подолгу никто не жил. Поднявшись на второй этаж, он осмотрелся на площадке и неуверенно направился дальше по коридору, всматриваясь в затейливый орнамент резных дверей, изредка заглядывая внутрь, стараясь угадать назначение роскошно убранных комнат. Вот эта похожа на гостиную, а напротив — спальня, но вряд ли хозяйская, в отделке вовсе нет родовых цветов, лишь безликий жемчужно-серый… — Ричард, — сильный, ясный голос долетел из конца коридора, — зайди! Тут есть на что взглянуть. Ускорив шаги, Ричард подошёл к приоткрытой двери чёрного дерева — похоже, кабинет, судя по массивному письменному столу, креслу с высокой спинкой и… Поперхнувшись на вдохе, Ричард закашлялся, и ладонь Рокэ с силой похлопала его по спине. Со стены на них взирали полдюжины клыкастых голов — вепри, должно быть, были охотничьей добычей кого-то из прежних хозяев особняка. — Вон тот, слева, точь-в-точь Алан Окделл, — Рокэ хохотнул, — у него взгляд как на ваших гравюрах. Вот уж точно — «твёрд и незыблем!» А тот, что под ним… — осекшись, Рокэ взглянул Ричарду в лицо. — В чём дело? Ты оскорблён и вызываешь меня на дуэль за честь предка? Слова были колючими и весёлыми, но синие глаза всматривались пристально. Выдохнув, Ричард покачал головой. — Я не хотел бы жить в таком соседстве, честно говоря, — он кивнул на веприные головы, — но я ничем не оскорблён. Просто… это было неожиданно. — Захочешь — уберём их, — Рокэ опустился в кресло, с наслаждением вытягивая ноги. — Впрочем, мы тут на пару дней, не больше. Ричард кивнул. — На самом деле я думал как раз об этом. Ты ведь теперь переберёшься, ну, — он с силой дёрнул кружево манжеты, — во дворец? — За какими кошками? — Рокэ поднял брови. — Придворные церемонии — последнее, что может меня увлечь. Мне казалось, ты успел это заметить. — Но ты ведь, — Ричард сглотнул: слово не хотело проталкиваться в горло, царапало, распирало, и всё же оно должно было быть произнесено. — Ракан. — Что есть, то есть, — Рокэ развёл руками. — Тем не менее, его величество Альдо Первый может быть спокоен. Я не собираюсь отнимать его любимую игрушку. Ричард смотрел на него во все глаза, и Рокэ коротко усмехнулся, не то веселясь, не то досадуя его недогадливости. — Указом анакса я признан герцогом Алва. Рэй Луис Альберто Салина официально отказался от титула соберано и сложил с себя полномочия. А я уже больше двадцати лет не ел настоящих кэналлийских гранатов, к тому же мне интересно, что я смогу сделать с постоянными вялотекущими бунтами. — Тебя полюбят, — брякнул Ричард — наверное, невпопад. — Но Альдо… он ведь знает, что все права на престол у тебя. Я ни кошки не смыслю в политике, но у Дидериха такие завязки всегда оканчивались большой кровью. — Кровь и разрешит все возможные противоречия, — Рокэ кивнул. — Кровная клятва. — Ты поклялся Альдо?.. Ричард не успел испугаться или рассердиться — Рокэ коротко усмехнулся: — Альдо поклялся мне. Ричард беззвучно вздохнул, прошёлся по кабинету — доски паркета слегка поскрипывали. Возле письменного стола выделялось светлое пятно — должно быть, там пол был прикрыт ковром. — Здесь бы неплохо смотрелась шкура чёрного льва, — Рокэ проследил за его взглядом. — Интересно, сохранил ли её для меня Тэргеллах. Вероятно, эта фраза была наживкой, на которую стоило бы попасться Ричарду — и забросать Рокэ вопросами об охоте на чёрного льва, о багряноземельских обычаях, о знакомце Рокэ со звучным именем, в котором слышалось дыхание пустынного суховея. Ричарду с детства говорили, что он совершенно не умеет вести беседу. Он шмыгнул носом, неловко опустился на широкий подлокотник. Если уж кто был рождён для трона, то ему на этом троне и сидеть — разве не так?.. И для чего было принимать под свою руку далёкое южное герцогство, отталкивая власть над величайшей державой Золотых Земель? Потом Ричард представил, как оставляет Надор с его горными пастбищами, обледенелыми тропками и глухими деревушками ради того, чтобы править Талигойей. Он не загорелся восторгом, не передёрнулся от ужаса… он попросту не сумел вообразить, каково это. Надорских крестьян он узнавал в лицо, объезжая свои владения. Что вообще есть Талигойя? Что чувствуешь, когда жизнь, и честь, и благосостояние каждого её жителя — в твоих руках? Он мог бы спросить Альдо, но что-то подсказывало, что Альдо даже не поймёт вопроса. Помолчав, он повернул голову, взглянул на желтоватые, заполненные мелким почерком листы. Один из ящиков стола был чуть выдвинут — должно быть, Рокэ просматривал бумаги покойного соберано Алваро. — Твой отец знал? — тихо спросил Ричард. Тонкие губы вновь тронула усмешка: — Вероятно, это была последняя соломинка, переломившая его рассудок. Помимо судьбы, караулящей всех Повелителей на Изломе, для нашего рода был припасен особый подарок — во всяком случае, отец в это верил. Последний из потомков Ринальди не мог умереть прежде, чем будет четырежды предан и потеряет четверых близких. Не знаю, как отец вёл счёт… Вероятно, когда Франциск отступился от него и позволил Алисе упрятать его в Багерлее, отец был счастлив — на свой лад. — Он думал, что защищает вас… — Ричард потянулся сжать прохладную, расслабленную кисть Рокэ и едва не свалился на него с подлокотника — Рокэ придержал. — А ты… считал? Рокэ дёрнул плечом. — Смотря что называть предательством, к примеру. Отец, безусловно, положил им начало, но… у меня всё время не сходится. То больше четырёх, то меньше… Девчонка, которая не захотела выйти замуж за помощника лекаря и обвенчалась с судейским чиновником — считается? Вряд ли она была мне по-настоящему близка, но тогда я пил неделю без продыху. А Рамон, мой старший брат, умер, когда мне не было и двух лет. Мы родные по крови — но считать ли его близким? Помолчав, Рокэ хмыкнул. — Если б я знал о проклятии — может, оно бы меня занимало сильнее. А так… Мне не было до него дела, и не исключено, что ему тоже не было дела до меня. Во всяком случае, меня чаще интересовало, где раздобыть кусок хлеба. Ричард вздрогнул, вновь теряя равновесие, и на сей раз, обхватив за пояс, Рокэ спустил его к себе на колени окончательно. Они сидели так, и было слышно, как кончик ветки постукивает в стекло, как в комнате над ними двигают ножки стула, и наконец Ричард сказал: — Оно, наверное, могло ослабнуть, как бы разделиться надвое… Он не стал продолжать. Рокэ сидел, прямой, крепкий, жилистый, легонько покачивая Ричарда в своих руках, уткнувшись виском ему в висок. — Могло, — сказал Рокэ, и чуть-чуть сжал челюсти, как от зубной боли. И Ричард только обнял его крепче.

* * *

Снег давно стаял, но в низине на выезде из города всё ещё стоит вода, и Ричард зажмуривается, когда они рысью проносятся по лужам, поднимая тучу брызг. Копыта бодро стучат по тракту, и сдерживать ход нет смысла. Пару хорн до развилки Ричард подставляет лицо тёплому ветру, втягивает запахи влажной земли, свежей травы, пробивающейся на обочине, конского пота, морисских пряностей. Ричард думает о чём угодно, лишь бы не искать глазами ту развилку — она уже совсем скоро будет видна. Ричард думает о том, что трава ещё не слишком высока, а от земли тянет холодком — и всё же он остановился бы и спешился, стянул с седла Рокэ и подножкой уронил бы его в траву, гибкого, крепкого, и сам бы не понял, как оказался на земле, под Рокэ, стиснутый так, что не вырваться и, не сдерживаясь, вскрикнул бы в голос, когда твёрдое естество толкнулось бы ему в пах сквозь слои ткани. Ричард смеётся: как вовремя, Разрубленный Змей, он попросил прощения у Рокэ на той ночёвке по дороге в столицу. Узнать, что ты грозился высечь герцога — страшный стыд, но угрожать телесным наказанием анаксу, сюзерену, любое слово которого — высочайшая в этом мире воля… Ричард закрывает лицо рукой, его плечи вздрагивают. Так стыдно, что впору сквозь землю провалиться, и смешно, и даже как будто впору гордиться своей нечаянной дерзостью, и так тепло — оттого, что Рокэ не держит на него зла. Ричард морщится, трогает повязку на предплечье сквозь бархат рукава. Порез уже не кровит, но спустя четверть часа дорожной тряски рука ноет от ключицы до кончиков пальцев. Придётся часто останавливаться — и Ричард не решается представить, каково Рокэ с его нанесённой тем же кинжалом раной в груди. Рано или поздно заживёт совсем, говорит Рокэ. Шрамы останутся, вряд ли их удастся свести. Ричард смеётся: кому есть дело до шрамов? С неторопливой рыси кони сами переходят на шаг, и возле деревянного столба, указывающего направления, Ричард натягивает поводья. Сейчас бы двинуть коня вслед за чёрным мориском влево, по дороге на юго-запад, через Манрик и Эпинэ к перевалам Кэналлоа. Если бы это не был его первый год управления Надором, если бы не надо было судить споры о пастбищах и следить за посевной, если бы у него был толковый управляющий, если бы матушка не пыталась превратить замок Окделл в подобие эсператистского аббатства… Если бы Рокэ мог поехать с ним вместо того, чтобы брать под свою руку Кэналлоа и Марикьяру, усмирять горячие головы, заботиться о тех, кто потерял всё во время междоусобиц. — Жду тебя на Зимний излом, — сказал Рокэ. — Сможешь приехать раньше — буду рад, выберешься позже — не беда. И, разумеется, я рассчитываю получить письмо от тебя после того, как ты доберёшься в Надор. Ричард кивнул, шумно втянул ноздрями воздух. Ему тоже хотелось быть спокойным, светски-любезным, но в глазах и в глотке щипало всё сильнее. — И ты пиши, — выговорил он. Синие глаза блеснули, Рокэ чуть склонился боком с седла — будто бы ненароком, но Ричард тут же качнулся к нему, вжимаясь губами в твёрдые тёплые губы — как в первый раз, когда лицо щипало от мороза, когда он был возмущён, напуган и совершенно не представлял, как быть дальше. И вновь кто-то из коней, застоявшись, недовольно фыркнул. Но пальцы Ричарда только крепче вцепились в плечи Рокэ, и язык Рокэ настойчивее толкнулся Ричарду в рот. Наконец, отпустив Ричарда, Рокэ направил своего мориска, и тот с места легко поднялся в галоп, понёсся по дороге к юго-западу. Приподнявшись в стременах, обернувшись на скаку — у Ричарда защемило сердце от такого манёвра — он сорвал с головы шляпу и помахал ею. Ричард едва успел притронуться к своей. Провожая взглядом уменьшающуюся тёмную фигурку, он тронул Гагата, и тот неторопливо направился вперёд.