Пепельное солнце для ласковой луны

      Когда-то… не так уж и давно, если быть честным, победа над злом ассоциировалась у Сяо Синчэня с побежденным порождением се-инь, с преданным законному суду преступником или очищенным от темной энергии местом. Теперь он ловил себя на мысли, что выиграна еще одна битва у зла, когда видел, как превращается в тонкую ниточку еще один уродливый шрам от ожога на лице шичжи, как по воле ци и воистину волшебных рук Цзучишоу нарастают мышцы, формирующие губы, восстанавливаются те, что были сожжены тавром на подбородке и нижней части щек.       Теперь выигранным боем со злом был еще один вечер, в который Ин Шанхэ не страдал от боли в культях ног и костях рук, а его спина выдерживала целый день без специального жесткого корсета.       «Сяо Чэнь-Чэнь, что мне сделать для тебя?» — спрашивал его шичжи, но Синчэнь лишь отнекивался и мотал головой.       Он ни за что не мог бы озвучить те мысли, что все чаще приходили к нему под покровом ночи в те дни, когда он не падал и не засыпал сразу, а имел силы выйти на медитацию в нэйюань. Как бы он посмел? У него бы даже язык не повернулся попросить о том, что грезилось иногда в смутных снах. Всего лишь взять в ладони эти нервные тонкие, костистые, с отчетливо обозначенными суставами, кисти… поцеловать кончики пальцев — кожа на них грубая и жесткая, вряд ли легкое прикосновение будет чем-то заметным… Может быть, если их слегка прижать зубами?.. От подобных фантазий он вспыхивал жарко-жарко и вынужден был окунать лицо в ручей, чтобы охладиться.       Что с ним происходило? О, он не был необразованным глупцом и прекрасно понимал, что происходит с его телом. Но что творилось в его сердце? Он также не был глухим и слепым идиотом и догадывался, что у Шанхэ, возможно, уже был тот, кого он хотел бы называть чжицзи. И кто он — Синчэнь тоже догадывался. И снова страдал и болел сердцем за шичжи, которому встретиться со своим избранником было попросту невозможно если не вовсе никогда, то не в ближайшие годы или даже десятки лет, а если учитывать еще и разницу в течении времени в долине и в мире… Это была бы самая печальная история любви изо всех, о которых он знал (не так уж и много он их знал — Наставница не приветствовала ни легкомысленное чтиво, ни сплетни, так что все, что он почерпнул о подобных историях, было родом из дольнего мира, да из рассказов бабушки Вэнь Маофан).              Ничему-то его все прошлые ошибки не научили!       Заметив его переживания — должно быть, Синчэнь обладал чересчур тонкой кожей и не умел скрывать их, как должно, и это было печально! — шичжи увел его в свою мастерскую и принялся расспрашивать. Как Синчэню удалось не сгореть от стыда и смущения и не провалиться прямо на месте в Диюй — одна Всемилостивая Гуаньинь знает, но не удалось, как и отвертеться от настойчивых расспросов. И как же потом хохотал Ин Шанхэ, уяснив причины! Синчэнь едва не обиделся, хотя на что — после и сам себе не смог бы пояснить. А шичжи усадил его за стол и принялся поить чаем, а после — объяснять, отчего ему стало так смешно.       «Ах, шишу, до чего же ты еще юн и неопытен в человеческих взаимоотношениях! Кто тебе сказал, что чжицзи — это обязательно и спутник на тропе совершенствования, и сердечный интерес? Ох, сяо Чэнь-Чэнь! Я, конечно, считаю Лань Чжаня самым красивым человеком в Поднебесной, самым добродетельным и праведным, но, поверь, никогда бы не предложил ему сплести рукава и опрокинуть облака. Для меня он с первой нашей встречи был и остается другом, наши устремления были схожи — нести мир простым людям, защищать слабых и спасать попавших в беду. Время и война расставили иные акценты, но мы все еще те, кто понимает друг друга. Независимо от того, как мы относимся к поступкам друг друга. Я считаю то, что он остается в своем клане, сущей глупостью и самоистязанием, но то ведь я: трава без корня. Лань Чжань, как образцовый цзюнь-цзы, чтит сяо. Даже если его старшие не заслуживают почитания. Таков закон, верно, сяо Чэнь-Чэнь?»       Синчэнь снова мучительно покраснел, искусал губу до крови, но решительно вскинул голову и принялся признаваться в своих прегрешениях: и как спорил с Наставницей, и как сбежал, украв и оружие, и шпильку Наставницы, и как лгал о своем возрасте, приписывая себе когда год, когда и три, чтоб не принимали за глупого ребенка.       «Так значит, сейчас тебе… семнадцать?» — приподнял брови Шанхэ.       Синчэнь покаянно опустил голову.       «И это лишь с тем, что в долине ты уже более года. А с горы ты сбежал, выходит, в четырнадцать?»       — Почти в пятнадцать!       Шанхэ только вздохнул так, что вуаль колыхнулась.       «И отчего я не удивлен? Ну, не мне тебя судить, шишу. Так вернемся к теме беседы. Надеюсь, теперь ты не станешь считать, что я, несчастный, страдаю в разлуке с возлюбленным?» — глаза его искрились смехом.       Синчэнь решил, что сегодня он точно-точно сгорит от смущения, особенно, если спросит то, что теперь так и крутилось на кончике языка, так и норовило сорваться, словно своевольный птенец из гнезда, ощутивший уверенность в своих крыльях. И все же ему не хватало решимости, пока Шанхэ не сжалился сам:       «Ну, давай же, спрашивай, я ведь вижу, что ты хочешь. Любопытный котишка!»       — А-ты-был-в-кого-нибудь-влюблен? — скороговоркой, глотая слоги, выпалил Синчэнь.       Ин Шанхэ снова рассмеялся своим клекочущим журавлиным смехом.