Пепельное солнце для ласковой луны

      Честно признаться, Синчэню казалось, что во второй раз дольний мир будет для него еще более странным и малоприятным местом. Пять лет в Юйхэ разбаловали его жизнью с людьми, которые были в его глазах прекрасны и добры. Нет, они не были идеальны, он становился свидетелями ссор и споров, однажды он даже вынужден был вступиться за Четвертого дядюшку, которому грозило долгое изгнание в охотничью хижину на краю бамбуковой рощи за чересчур усердное дегустирование нового вина. Тетушка Цуйсянь в тот раз была настроена очень жестко. А споры Шанхэ с госпожой Ин? Когда он снова смог разговаривать, шума в главном доме Юйхэ прибавилось в разы, потому что теперь ругаться вслух могли оба. И пусть голос Шанхэ звучал тихо и почти всегда спокойно, в отличие от его жестов, часто наполненных эмоциями настолько, что они, казалось, создают звук, это спокойствие действовало на Ин-цзунчжу, как ледяная вода на раскаленное масло.        И все же люди Юйхэ были намного чище и приятнее, чем Синчэню помнились люди дольнего мира. Ему так казалось. Но когда он добрался до первого поселения на своем пути, он не нашел отличий. Простые люди, бедные люди, люди, озабоченные лишь своим выживанием и своими делами, были ему столь же понятны и так же легко читались, как люди Ин-ши. Да, в них было несколько больше темноты, вызванной тяжестью их жизни, было лицемерие и ложь, которые, казалось, отвергались его семьей, как нечто бессмысленное и бесполезное там, где все друг друга знают так же хорошо, как самих себя. Но к нему эти люди были неизменно приветливы, а узнав, что он бродячий заклинатель, становились еще и почтительны, порой — сверх меры, но он понимал, отчего так: для них саньжэнь, которого путь привел в эти глухие края, был иногда единственным шансом на спасение от расплодившейся нечисти и неупокоенной с военных лет нежити.               В первые же дни после встречи с людьми Синчэнь трижды охотился, успев много раз мысленно поблагодарить Ин Нина за нещадные тренировки, которыми тот заставлял его заниматься вместе с собой. Иначе, он боялся, мирная жизнь расслабила бы его и лишила прежней быстроты и опыта. А-Нин не жалел его и гонял, пользуясь своими нечеловеческими силой, ловкостью и скоростью, обучая попутно и вэньским приемам мечного боя, и стрельбе из лука. А Шанхэ показывал привычные ему цзянские и немного — те, которые когда-то давно успел перенять у Лань Ванцзи. Именно благодаря его наставлениям Синчэню удалось гармонично встроить новое в то, чему его учила шицзунь Баошань. И уже он сам в благодарность за науку обучал А-Юаня, как направлять ци с наименьшими потерями, как развивать систему духовных вен так, чтобы они становились легко растяжимыми и не повреждались при любой нагрузке. А вместе с Шанхэ они вдоволь наэкспериментировались со сплетением се и цин ци, потому что у Юаня обнаружилась уникальная особенность к управлению и одной, и другой энергиями. Шанхэ ворчал, что это его вина, пока Юань не рассердился и не высказал любимому отцу, что ни о какой вине и речи идти не может, потому что он сам этого хотел и сам лез к Шанхэ, вступая во взаимодействие с се-ци, и вообще, она ему нравится! Шанхэ отвернулся и «высказался», используя жесты, от которых Синчэнь покраснел, а Юань, вытянув шею, внимательно запоминал, судя по горящему взгляду и подрагивающим пальцам.       Но сына Шанхэ все же начал учить, в первую очередь — самоконтролю и балансу ци, медитациям во всем их многообразии и приложении, а потом попросил Ин Нина сходить куда-то здесь, в Цишани, к какому-то памятному ему месту, где можно было добыть напитанный се-ци материал. Он собирался сотворить для сына подходящее ему, уникальное оружие, которое могло бы принимать и пропускать через себя оба вида энергии. Шанхэ сказал, что к тому дню, когда Синчэнь вернется в Юйхэ, оно будет готово, и можно будет устроить большой праздник: наречение взрослого имени Юаню, вручение ему духовного меча.        Вообще, духовный инструмент у Юаня уже был. Он сам, под чутким руководством отца, его создал: аккуратный, расписанный чистыми природными красками и старательно обожженный под прозрачной глазурью сюнь, звучавший в итоге так, что на его голос откликались птицы и вторило горное эхо. Вместе с черной флейтой Шанхэ они составляли дуэт, в который Синчэнь отчаянно хотел вплести и свои звуки, но он, к сожалению, не играл ни на чем. Наставница пыталась научить его играть на пипе, потом на сяо и чи, но он оказался напрочь лишен какого-либо таланта к музыке. Нет, сыграть пару мелодий мог, но это звучало так убого и без души, что лучше было и не пытаться. Лучшими инструментами для него были Шуанхуа и Теянь, умеющие петь во время сражения.               Иногда Синчэнь думал: вот чжицзи у его Шанхэ — блистательный Ханьгуан-цзюнь, настоящий гунцзы, мастер циня и меча, и вместе они составили бы незабываемую пару. Но любимый насмешник лишь покачал головой:              — Чэнь-Чэнь, ни ему, ни мне не нужны были отношения более близкие, чем дружба. Лань Чжань из тех, кто должен обрести свою пару, словно во вспышке молнии. Однажды он это сделает, влюбится с первого и единственного взгляда, отдаст сердце и ленту. Мне же потребовалось очень много усилий, чтобы довериться твоим рукам, хотя было время, когда я был доверчив и шел за первым, кто проявит ко мне ласку.               Синчэнь уже знал, о чем, или, вернее, о ком он: Цзян Фэнмянь и Цзян Яньли. Те, ради кого он когда-то был готов на все. Сейчас Шанхэ желал первому — доброго посмертия, а второй — счастья в жизни, но вычеркнул их из своего сердца глубокими росчерками-ранами. Словно легендарный феникс, описанный Цзя И, он отдавал всего себя добродетельным, но улетал прочь, раскрыв ложь и зло под маской добродетели и никогда не возвращался.        Тем драгоценнее было для Синчэня его доверие и любовь. Тем крепче он собирался беречь их в своем сердце, сделав мерилом своих поступков.              Каждый раз, сталкиваясь с человеческими пороками — несправедливостью и злобой, жадностью и эгоизмом, похотью и завистью, Синчэнь старался вызвать в себе тот особый взгляд на мир, которым смотрел его Шанхэ, ставил себя на его место и спрашивал: а как бы поступил он? Было трудно, ведь он все же не был Шанхэ. Но это помогало находить непривычные пути и принимать нестандартные решения, руководствоваться выбором, взвешенным на весах не только справедливости и законности, но и человечности. И теперь он четко, как никогда ранее, понимал, что закон отнюдь не всегда идет рука об руку со справедливостью, скорей уж, наоборот.               В своем пути он не заметил, как прошел весь Цишань с северо-востока на юго-запад, петляя и следуя дорогам, куда бы они ни вели, за время своего пути трижды встретившись с Ин Нином, чтобы отдать ему собранные по пути травы, купленный по случаю металл — случай этот был счастливым для него, но несчастным для тех, кто продавал: семья деревенского кузнеца погибла вся, и наследовать всему, что было в его кузнице, стало некому. Как водится, вместо того чтобы сохранить наследие и отправить хоть кого-то из своих юношей учиться в другую деревню, к другому мастеру, крестьяне поддались жадности и решили распродать все выморочное имущество и присвоить деньги. Синчэнь поговорил со старостой, намекнул ему на лучший вариант для дальнейшей жизни деревни, но не был услышан, от него просто отмахнулись, мол, что может смыслить бродячий заклинатель в оседлой жизни. Пожав плечами, он скупил весь металл, уголь и инструменты, которые только могли влезть в его цянькунь. Учитывая, что мешочек зачаровывал настоящий мастер своего дела — тетушка Юйхуа — Синчэнь оставил в той кузнице голые стены да неподъемную даже для него наковальню. И недостойно сожалел, что не позвал тогда А-Нина, чтобы забрать и ее. А-Нин посмеялся над ним, но пообещал, что зайдет в ту деревню и выкупит наковальню, раз уж у сяо Чэнь-Чэня разыгралась волчья жадность. Синчэнь смутился, но ненадолго: подумал, что со второй наковальней ему будет намного удобнее учиться у мастера Цзяньгу.               Незаметно для себя Синчэнь очутился на одном из равнинных плато Цишани, неподалеку от пограничья, где после войны уже снова бурлила жизнь, потихоньку расползаясь и на остальные земли. Победители, конечно, старались в первую очередь присвоить что-то, что приносило бы им доход: шахты, плодородные земли, торговые пути, и многое уже присвоили. Те же шахты сейчас были битком набиты военнопленными, именно теми, кого брали в плен после боя — заклинателями. Их никто не щадил и никого не волновали потери, за время пути Синчэнь слышал несколько историй о том, как «вэньские псы» предпочитали подохнуть, подорвав штрек или вовсе всю шахту вместе с собой и надзирателями, пока им не начали наносить на тело печати, постепенно разрушающие золотое ядро и лишающие воли. Синчэнь, услышав о подобном, едва не выругался вслух: и это были праведные заклинатели? Люди, смевшие называть Шанхэ темным, оказавшиеся в тысячи раз гаже и злее?       Он принял решение не показываться перед местными заклинателями, в первую очередь, чтобы уберечь собственное душевное равновесие. Да и никаких дел с клановыми адептами обычные саньжэнь не вели, так что ему просто незачем было приближаться к резиденциям орденов и кланов. Но строить планы в дольнем мире иногда было равносильно тому, чтобы делать зарубки на борту лодки.              В город, называвшийся Чиянь, Синчэнь заглянул лишь за тем, чтобы пополнить припасы, и не собирался задерживаться надолго. Может быть, только переночевать в нормальной постели и выкупаться в бочке с горячей водой. Он успел пробежаться по торговым улочкам и купить почти все нужное, кроме талисманной бумаги, потому что лавка была закрыта, а соседи владельца сказали, что он ушел совсем недавно в резиденцию местных заклинателей. Власть в Чияне принадлежала ордену Ланьлин Цзинь, потому Синчэнь, мысленно поморщившись, подумал, что до глубокой ночи хозяин лавки не вернется точно, и направился на постоялый двор.        Белые одежды Лань, точнее, все тот же памятный траур и ланьскую ленту Синчэнь узнал мгновенно, хотя видел давно и недолго. И, не задумываясь, направился к сидящему в одиночестве заклинателю, медитирующему над пиалой с остывающим чаем, на ходу снимая свою вуаль. Лань Ванцзи, казалось, настолько глубоко ушел в свои мысли, что не слышал окружающий его шум, но нет: стоило приблизиться — поднял глаза, окатив ледяным взглядом, который, впрочем, быстро сменился удивлением и — неожиданно — теплом. Синчэнь в свое время хорошо научился читать по глазам, ведь Шанхэ иное выражение чувств было недоступно достаточно долго, чтобы вместо каменной маски смотреть именно в них и видеть то, что недоступно остальным.               — Этот скромный приветствует Ханьгуан-цзюня, — он поклонился, как полагалось, не удивившись тому, что заклинатель тотчас встал и даже сделал едва заметное движение, словно желал прервать его поклон. Но все же не стал, только повел рукой, предлагая сесть напротив. Синчэнь поспешил представиться: не хотел, чтобы прозвучало старое имя: — Этот Ся Цуньчжэнь очень рад встрече с вами!              В глазах цвета светлого меда проявились улыбка и понимание: воистину, они с Шанхэ были чжиинь — Лань Ванцзи мгновенно догадался, кто одарил Синчэня таким именем. И, несомненно, был рад подобной неожиданной вести от друга, столь давно не виденного. Письма были чрезвычайной редкостью, да и связь эта была категорически односторонней: Шанхэ не мог и не хотел подставлять Лань Ванцзи под удар, если бы написанное им письмо кто-то перехватил и прочел. А, учитывая все его знания о «праведном клане Лань», он в том, что письма второго господина Ланя сперва попадают к главе или их дяде, был уверен.               — Этот Лань так же рад встрече с Ся-гунцзы. Разделите со мной трапезу?       — С удовольствием, Ханьгуан-цзюнь!              Синчэнь не сомневался: с ним пожелают разделить не только трапезу, ему, возможно, и ночевать придется в комнате господина Ланя, и спать он в эту ночь будет вряд ли, а вот говорить — да, и много.               Собственно, Синчэнь не ошибся: говорить ему пришлось столько, что к утру он уже посипывал, словно простуженный. А Шанхэ говорил, что из его чжицзи слова не вытянешь! А вот хуньдуня ему в подол! Лань Ванцзи задавал вопросы, резкие, точные, краткие, словно отмерял и обрубал своим мечом, и все они так или иначе касались дел в долине и Шанхэ. Его манера не изменилась, даже когда услышал, что Шанхэ теперь может говорить, а его раны закрылись, только окончательно потеплели глаза и в голосе проскользнуло явное облегчение. А уж совсем-совсем он поверг Синчэня в шок, когда опустился в полный Ци Шоу, так что пришлось забыть обо всем и поднимать.              — Да что ж вы творите, Ханьгуан-цзюнь!       — Лань Ванцзи. Этот не знает, как иначе благодарить Ся-гунцзы за помощь его другу.              Синчэнь всплеснул руками, непроизвольно сплел пару заковыристых жестов, подхваченных у Шанхэ и постарался успокоиться.              — Лань Ванцзи! Нельзя за такое благодарить, я сделал только то, что должен был сделать любой человек. К тому же, имей я силы, хотя бы вполовину сравнимые с моей шицзунь, я сделал бы больше.               Заклинатель, снова устроившийся напротив него на циновке, смотрел так внимательно, словно хотел высмотреть все его души внутри. А потом сказал такое, от чего кровь бросилась в лицо Синчэню, а смущение едва не подожгло:              — Он счастлив с вами. Большего не нужно.               И вот откуда он узнал?! Как? Неужели, Синчэнь был настолько очевиден? Эх, и надо было ему снимать вуаль перед этим человеком, если его лицо настолько тонкое! А заклинатель улыбнулся: едва-едва, почти незаметно, дрогнули уголки губ, столь же незаметно сощурились глаза, и вот они-то действительно улыбались.              — Этот не дал вам отдохнуть, Ся-гунцзы, так что вы можете остаться в этой комнате, за нее заплачено еще за две ночи.       — А вы?        — Пора. Со своей ночной охотой этот закончил еще вчера. Нужно вернуться в Юньшэн.              Как-то так это было сказано, что Синчэнь очень явно ощутил ошейник и длинную, но не бесконечную цепь, приковывающую этого человека к его клану. Будто отпуская его «туда, где хаос», с него брали клятву вернуться, снова добровольно войти в клетку и служить, ожидая, когда отпустят еще раз. Он рискнул, спросил почти шепотом:              — Вы не хотели бы уйти? Юйхэ примет вас!              Лань Ванцзи кивнул:              — Примет. Но это навлечет опасность на людей Ин Шанхэ. Этого будут искать. И, пока этот жив, смогут найти даже в Юйхэ.               Как?! Что за заклятья на него наложили там, в Облачных Глубинах? Чем приковали?              — Не тревожьтесь. И передайте моему чжицзи, чтобы тоже не тревожился понапрасну. Прощайте.              Заклинатель поклонился, развернулся и вышел — бесшумно, словно призрак, оставив лишь едва уловимый аромат сандала.