Стежки и швы

Sometimes it scares me how much I think about Going for a walk and never coming home And how willing I am to leave everything I have And everyone I know Flatsound — you were a home that i wanted to grow up in

      Жвачка давно потеряла свой вкус во рту с того момента, как он, Сал Фишер, начал разгружать небольшой фургончик, доверху набитый его хламом. Жар полуденного солнца и изнурительный труд по переноске вещей рисовали потные полукружия на рукавах его рыжей выцветшей футболки. И если бы не эта жевательная резинка со вкусом клубники, мужчина бы слишком часто отлучался на перекур в укрытую тенью террасу своего нового дома, что только бы замедлило процесс.       Мужчина выдохнул с чувством мимолётного облегчения, поставив очередную картонную коробку на крыльцо дома, прежде чем признать поражение и скрыться в спасительной тени. Изувеченное лицо не то что прело под протезом, а будто варилось. Пот валил из-под маски по шее, как валит из кастрюли куриный бульон, оставленный на сильном огне. Не будь никого в этот знойный час на улице, он бы снял протез, наслаждаясь скудными веяниями ветерка, но эта опция ввиду любопытных соседей на другой стороне дороги отсутствовала.       С настороженностью косули его новые соседи, проводящие время под ласковыми лучами солнца, поглядывали с любопытством на нового жильца. В их глазах читалась отрешённость, странная жалость, а одна женщина и вовсе увела в дом своего ребёнка, не так давно резвившегося на подстриженной лужайке перед нежно-оливковым домом.       Сал не мог винить их за такого рода осторожность. Если бы через дорогу от его семейного гнездышка поселился мужик, носящий стрёмную маску, напоминающую Джейсона из «Пятница, 13», он бы построил трёхметровый стальной забор и сам бы отвозил своих детей развеяться на своём вырвиглазно-белом новеньком пикапе. Лишь бы его детки были в порядке.       Жалко только, что некому было помочь ему с этим монотонным дерьмом. Его отец был уже в возрасте и мучался от болей в спине, так что о помощи с его стороны не могло быть и речи. Сал был гораздо моложе, но мышцы рук ныли от тяжестей, а кости, казалось, вот-вот обратятся трухой.       За свою жизнь он перенёс много тяжб, вещей, о которых он в здравом уме и трезвой памяти никогда бы не попросил. Знаете, как в игре: на старте человеку дают определённые ресурсы, чтобы он потихоньку приумножал имеющиеся блага и уходил в плюс как в финансовом, так и в социальном плане. У Сала тоже был этот ресурс в самом начале — у маленького необычного мальчика было всё, чтобы к 30 годам обнаружить себя счастливым женатым человеком, живущим в пентхаусе с тремя детишками. Но никто не сказал маленькому мечтателю, что этот ресурс так же легко могут отнять у него, как он этот ресурс получил, находясь в самом начале.       Оглядываясь вокруг, он чувствовал себя всё ещё маленьким и беззащитным ребёнком в теле взрослого. Маленький Питер Пэн, не желающий взрослеть и сталкиваться с ещё большими проблемами и грузом ответственности.       Изувеченное десятилетия назад лицо заныло от тяжких воспоминаний. Похоже, если жизнь и вправду игра, то кто-то поставил ему самый последний уровень сложности, забыв его об этом спросить.       И где он, кто он теперь в свои тридцать два? Изуродованный, лишённый глаза уголовник с очевидной для своих лет полнотой, сбежавший в Нокфелловскую глушь. Он не мог назвать себя таким уж толстым, как и не мог назвать себя привлекательным. Не то чтобы это его волновало… Или он просто пытался убедить себя в этом. По крайней мере, таблетки, назначенные его психотерапевтом доктором Откиным, делали своё дело, не давая подобным мыслям задерживаться надолго. Он сплюнул безвкусную жвачку в некошенную траву.       Устав стоять, мужчина нехотя вышел на солнце, чтобы забрать из кузова кресло-качалку, которое он купил по рекомендациям врача. Что-то вроде новой вещи для нового дома.       Коснувшись седалищем плетёной сидушки, он остался чрезвычайно доволен новым приобретением. То, что доктор прописал. Его дряхлая душа почувствовала себя как дома, воссоединившись с чем-то настолько старпёрским. Порывшись в задних карманах своих джинсов, мужчина выудил оттуда пачку мальборо, прежде чем с наслаждением закурить, прижимая сигарету к остаткам губ через щель в маске. Наверное, от такого частого курения на его маске давно образовались жёлтые пятна от смолы.       Откинувшись на спинку кресла-качалки, Фишер запрокинул голову и позволил себя немного укачать. Ему было так откровенно насрать. Насрать на трусливых соседей, насрать на гнетущий жар, насрать на эти блядские коробки, пока между его пальцев тлела сигарета, а антидепрессанты делали своё дело. Он даже прикрыл глаза, чтобы не видеть перед собой этот картонный ужас.       Невыносимая лёгкость бытия осела приятным тянущим ощущением между лопаток. Как будто тяжёлая ноша, которую он нёс на своём горбу, наконец спала с его вечно напряжённых плеч.       Он бы и дальше наслаждался своим маленьким побегом от реальности, если бы его не окликнул женский голос.       — Добрый день, сэр, рады приветствовать вас в нашем скромном городке! — Чужое дружелюбие сбило Сала с толку. Это ощущалось крайне странно на контрасте с косыми взглядами жителей. Приветливость пришедшей даже принесла ему мимолётное облегчение, что он не настолько безнадёжен в глазах своих соседей.       Сал тут же открыл глаза, желая всеми силами оправдать этот естественный и искренний жест со стороны, показать свою ответную открытость смелой и добродушной незнакомке.       Перед ним стояла смугленькая дама с длинным носом и большими ласковыми карими глазами. Её волосы были предусмотрительно скрыты под милой широкополой белой шляпкой, прячущей её от солнца. У женщины, как и у его отца, были заметные морщинки вокруг глаз, говорящие не только о возрасте, но и о бесконечном позитиве, исходящем от неё волнами. В руках у неё был красивый контейнер, заботливо накрытый сверху полотенчиком с утятами. Её внешность до забавного напоминала суетливую мамочку из бразильских сериалов, что только прибавляло ей шарма. В чужих глазах не было и намёка на страх, в них было принятие и что-то до ужаса материнское, сжавшее его горло в тисках. Гостья напомнила ему о самом светлом, что у него когда-либо было, и он лишился дара речи от буйства щемящих чувств.       — Простите, с вами всё хорошо? — уточнила женщина, заметив, что её новый сосед не торопится с ответом.       Справившись с желанием разрыдаться прямо на руках у этой тёплой и приветливой женщины, уголовник нашёлся наконец со словами. Это было ужасно нелегко. Момент казался до безумия хрупким: скажешь что-то не то, и всё разлетится вдребезги.       — Ах да, простите меня, я в порядке, просто… Вы напомнили мне о моей маме, — пробормотал Сал, борясь с комом в горле. Когда-то мама смотрела на него так же, держа его маленькую детскую ладошку в своей нежной руке. От неё пахло цветами и любовью, сила которой поражала его в самое сердце, особенно в нынешнем возрасте. Он ужасно скучал по ней.       От его слов и без того нежный взгляд женщины наполнился умилением, заставив её густые брови сдвинуться домиком.       — Ох, это очень трогательно, сэр. Могу я узнать ваше имя? — мягко спросила женщина, улыбаясь, а за её улыбкой потянулись и эти очаровательные морщинки (вроде их называют гусиные лапки).       Немногословный и угрюмый мужчина впервые за долгое время произносил так много слов за пять минут. Интересно, доктор Откин похвалит его за это на следующем сеансе?       — Я Сал Фишер, вы можете называть меня просто Сал, но не мистер Фишер, пожалуйста. Чувствую себя опять за школьной партой, — скривился мужчина и отбросил окурок сигареты за пределы террасы, чувствуя себя слишком неуютно, пуская табачный дым перед такой солнечной дамой. Салу было до ужаса стыдно, будто он курил при своей собственной маме.       Та коротко рассмеялась.       — Хорошо, Сал. Понимаю, как порой нелегко вспоминать школьные годы, но очень часто они ключ к пониманию нас самих.       Фишер едва ли мог думать о школьных годах без содрогания и гипервентиляции вкупе с бешено скачущим сердцем. Если школьные годы и были ключом, то разве что от его будущего гроба. Но незнакомка бы не поняла, а он не смог бы внятно всё растолковать.       — Может, вы и правы, — примирительно согласившись, хмыкнул Сал. — Могу ли я теперь тоже узнать ваше имя? — тактично задал он вопрос, ощущая, как заметно смягчается под чужим обаянием.       — Конечно, — оживилась женщина, протягивая ему руку для рукопожатия. — Я Лиза Джонсон, живу буквально в следующем доме от вас. Надеюсь, вам понравится наше тихое местечко. Молодые люди не очень любят Нокфелл, но лично я от него без ума! И вам желаю проникнуться тем же, — с гордостью заявила Лиза, будто она жила не в Нокфелле, а где-нибудь в дорогущей квартире с панорамным окном, от которой писаются кипятком все кому не лень.       Почему-то слова Лизы о любви к этому клочку земли были на удивление убедительными. Будто само естество миссис Джонсон было настолько искренним и чистым, что даже банальные вещи теряли свою привычную пошлость. Как все эти длинные патриотичные речи о красоте земли американской и не менее нудное зачитывание присяги в школе. От всего этого смердило пафосом так едко, что хотелось блевать. Да и грош цена была этой «гордости», когда очередного такого патриота-гордеца находили уснувшим над дорожками кокаина.       Фишер с удовольствием пожал чужую загорелую руку, шершавую от постоянной работы по хозяйству.       — Спасибо вам, Лиза, вы очень добры, и я рад, что познакомился с вами в первую очередь. Хотел бы я, чтобы остальные соседи имели хотя бы половину вашего добродушия, — кисло поделился Салли. Он чувствовал, что может поделиться с Лизой чем угодно.       — Ох, поверьте, они неплохие люди, просто они ещё немного взбудоражены вашим приездом и побаиваются. Ну, и смотрят всякие ужастики по телевизору, заедая мороженым, а потом собственной тени боятся. Чего только не снимают в Голливуде! Дайте им шанс, уверена, вы очаруете их так же, как очаровали меня за то маленькое время нашего знакомства, — утешительно улыбнулась Лиза.       — Надеюсь, что так всё и будет, — вздохнул Сал, ероша влажные от пота голубые волосы, отросшие до плеч.       Миссис Джонсон утвердительно кивнула, а потом внезапно спохватилась, будто в процессе разговора позабыла, что пришла не с пустыми руками.       — Ох, точно, я совсем забыла! У нас здесь в Нокфелле есть маленькая традиция угощать пирогом новосёлов в знак гостеприимности. У вас случайно нет аллергии на вишню? — суетливо уточнила женщина, словно желая как можно быстрее вручить ему этот сладкий презент. Фишер был настолько этим очарован, что взял бы что угодно из рук этой женщины.       — К счастью, нет, — улыбнулся Сал под протезом.       — Ну и славно! Ещё раз поздравляю вас с переездом, угощайтесь. — Не успела она договорить, как контейнер с пирогом оказался у него в руках. Из-под полотенца сладко тянуло выпечкой.       — Если вам нужна помощь в чём-то или есть какие-то вопросы, не стесняйтесь спрашивать. Я всегда буду рада помочь, — бодро заверила его миссис Джонсон.       Фишер задумчиво потёр протез рукой, оглядывая оставшиеся треклятые коробки. Если он продолжит в том же духе разбирать всё в одиночку, то либо закончит только поздней ночью, либо упадёт без сознания посреди Нокфелла от солнечного удара. Либо и то, и то. Он уже тысячу раз пожалел о том, что не вызвал грузчика по совету отца, заверив того, что сам непременно справится. Ни черта он не справлялся!       — Думаю, я был бы очень благодарен за помощь с коробками. Я уже потерял счёт времени и последние силы, пока таскал свой хлам. Мне бы не хотелось заставлять вас таскать их, только если у вас есть кто-то крепкий на примете, чтобы мне помочь… — нерешительно пробормотал Сал, не желая представлять Лизу под гнётом коробок.       Но та только будто ещё больше приободрилась, а над её головой буквально засветилась лампочка, как в мультиках Looney Tunes.       — Конечно, я даже знаю, кто тебе может помочь. У меня есть сын Ларри, может, немногим младше тебя. Дай мне минутку, я схожу за ним.       — Как угодно, — добавил Сал уже в затылок удаляющейся на свой участок Лизе.       Как только его соседка скрылась за калиткой, он позволил себе выдохнуть. Чужой энтузиазм радовал Сала, но в то же время мужчина чувствовал усталость от обилия положительных эмоций и солнечного пронзительного света. Хотелось лечь в ванную со льдом и лежать в ней до самого вечера. Почувствовав очередную гадкую каплю пота, бегущую вниз по спине, Сал плюнул на возрастное несовершенство своего тела и стянул насквозь мокрую футболку, обнажая мягкую грудь, покрытую голубыми волосами, и одну большую складочку живота, которую он в шутку называл «один большой кубик пресса». Синие волосы дорожкой продолжали свой путь по мягкому животику под пояс джинсов. Штаны, пожалуй, снимать не стоит.       Схватив поудобнее свою выцветшую футболку, Сал вытер остатки неприятной влаги с тела, с блаженством замечая, как подувший редкий ветерок холодит его измученную плоть. Единственной загорелой частью его тела были руки, резко контрастировавшие с белой, почти серой кожей. Что, в общем-то, не было чем-то удивительным — за решёткой нет особого пространства для солнечных ванн. Даже если бы Сал был свободным человеком всё это время, едва ли он захотел бы публично оголяться на пляже и тем более вариться на солнце. За исключением пары фантазий об этом, которые всегда оставались далеки от реальности.       Будучи во власти тюремного режима, Салли и другие заключённые раз в пару недель смотрели фильмы. Для многих невольников, как называл их Сал, киновечер был настоящим событием. Градус настроения значительно повышался, а драки сводились к минимуму. Никто не хотел лишиться кино ещё на две недели из-за парочки недоумков. Наверное, потому что это было лучшее развлечение в этом гнилом месте.       Фишер помнил толкотню, гомон усаживающихся перед белым полотном для проектора людей. Телик попросту был не по карману руководству тюрьмы, наверняка из-за того, что деньги уходили в карман управленцу, а тот спускал их в баре с идиотским названием с блэкджеком и шлюхами, пока они ютились перед древним прототипом экрана телика. Обычно крутили старые комедии, мелодрамы, в целом, что-то семейное. Честно, ему эти фильмы помогали не поехать кукухой окончательно.       В тот раз он тоже ждал чего-нибудь семейного или мелодраму, но вместо этого была комедия — пляжный эпизод. На экране было столько обнажённых женских тел, каких его собратья по несчастью не видели с тех пор, как вылезли из-под юбки своей матери. Гул стоял до потолка, а в воздухе витало всеобщее мускусное возбуждение, которое огибало его по касательной.       Он надолго запомнил этот эпизод и вовсе не потому, что на экране крупным планом показывали подпрыгивающие загорелые груди Меган Фокс, пока она бежала по пляжу. Сидя на своём месте среди вопящих от восторга мужиков, Сал представил себя неожиданно на пляже. Представил, что оголяет своё тело не для того, чтобы помыться в общем мужском душе, а чтобы побездельничать на тёплом песке, пока его пятки лижет морская вода, то наступая на берег, то отступая от него. Исчезает скованность, фоновая тревога и скептичные взгляды других людей — только он, солнце, море и песок.       От теплоты и мягкой прохлады воображаемой картинки его клонит в сон настолько, что он не замечает своего помощника. Он даже не услышал его шагов. Салли лениво приоткрывает глаз, смотря на то, как Ларри комкает краешек футболки, а такие же большие и карие глаза, как у его матери, беззастенчиво лупят на его тело, будто работа могла в самом деле подождать.       Ларри был таким же смуглым, как его мама, симпатичным и длинноволосым, с внешностью типичного латиноса-тинейджера, толкающего дурь несовершеннолетним. Вот один в один. Длинный нос, карие большие глаза с густыми ресницами, заставляющие девчонок терять дыхание. Щетина по линии подбородка. Такие обычно сходят с ума в заключении, охотно тянутся к рукам, как уличные кошечки, прося приласкать их гибкую спинку. Потому что они любят удовольствия и не могут терпеть скуку. Таким было до фени, с кем, главное — как и чем. Салли любил чесать их за ушком, заставлять извиваться в своих объятиях. Вообще он думает, что тюрьма и симпатичные парни его испортили. Раньше у него не было таких вкусов, такой безумной тяги к чему-то подобному. Не было этого дурацкого пунктика на горячих латиносах, покрытых мыльной пеной. Сал тяжело выдохнул. Пощади его господь.       — Увидел что-то интересное? — тихо усмехнулся мужчина, с удовольствием замечая, как его наблюдатель крупно вздрагивает, будто его поймали за руку за кражей шоколадного батончика в универмаге.       Сын Лизы хлопает глазами, наконец поднимая взгляд на лицо Сала.       — Типа того, — просто и непринуждённо отвечает Лар. — Прикольный тип телосложения. Гармоничный, — добавил паренёк.       — Ну ничего себе, — смутился Сал. — Будущий мамин врач?       — Нынешний мамин художник, — беззлобно усмехнулся тот. — Хотите, нарисую вас, как одну из моих француженок?       Салли рассмеялся, угадав референс на «Титаник», над которым он ревел при просмотре лет в пятнадцать. Ему так и не удалось вытравить из себя эту любовь к мелодрамам.       — Боюсь, я староват, для того чтобы быть «одной из француженок» под карандашом ДиКаприо, но спасибо, Лар, мне понравилась шутка, — признался Фишер.       Недоумение и капля недовольства тут же отразились на открытом экспрессивном лице, словно Сал сказал, что он, Ларри, продукт сношения пришельца с земной жизнью.       — Мужик, француженки бывают не только молодыми. Даже волосатыми, с голубыми волосами и странной, но крутой маской, — назидательным комичным тоном сказал Ларри. Ну прям вылитый Конфуций.       Фишер немного растерялся от чужой серьёзности. Сал был польщён своего рода комплиментом, но не мог до конца поверить, что они говорили о нём. Ну, или это просто неудачная шутка Джонсона. После повисшей напряжённой паузы Салли таки поправил его:       —Это протез.       Ларри виновато стушевался.       — Воу, чёрт, подстава. У тебя типа нет лица под ней или…       — Я не хочу об этом говорить, — отчеканил Сал.       — По-онял, сменим тему, — протянул Джонсон. — Вам куда эти коробки поставить? — почесал затылок Джонсон, оглядывая груду коробок с деловитостью птицы киви, уперев руки в бока.       — Просто заноси их в прихожую, дальше я сам их разберу, — ответил Сал.       Когда Джонсон встал к нему спиной, Сал смог в полной мере оценить притягательный тёмно-шоколадный водопад чужих длинных волос. И в отличие от его грязных секущихся на концах патл волосы Ларри выглядели так, будто сошли с рекламы шампуня, где какая-то модель ломает ножницы на камеру. Он должен спросить его, каким шампунем тот пользуется.       — А можно ещё один вопрос? — уточнил Ларри. После фиаско с маской он, очевидно, не хотел наступить на какую-нибудь больную тему.       — Валяй.       — Почему ты переехал сюда? Не подумай, это не предъява, просто Нокфелл та ещё дыра. А ты не выглядишь, ну… настолько старым, чтобы любить такое. Я-то здесь всю жизнь живу, и меня устраивает, хоть здесь и мало простора для развлечений.       — Не скажи. Я наоборот люблю тихие места, как рак без панциря. Мегаполисы удушливы и полны шума и людей. Развлечения вторичны для меня, Лар. К тридцати двум годам ты, наверное, поймёшь, о чём я, — проговорил Сал, глядя на то, как руки его помощника лихо хватают ещё одну партию коробок.       Кажется, Ларри успел закатить глаза по дороге.       — Серьёзно, мужик? — послышалось эхом из прихожей. — Я не сильно младше тебя, а ты поучаешь меня, как безмозглую шестилетку. Серьёзно, завязывай.       — Ну и сколько тебе?       — Двадцать шесть годиков.       — Шесть, говоришь? — дразнится Сал, шкрябая ногтями по маске, делая вид, что не расслышал.       — Ага, просто здоровенная жирная фея-крёстная прилетела на мой день рождения и в качестве подарка сделала меня большим мальчиком, — съёрничал Джонсон.       Салли едва слышно хихикнул.       — Не может быть… Получается, ты превращаешься в тыкву по ночам?       Ларри таки прыснул со смеху.       — Не-ет. Не хотелось бы, чтобы моя мама приняла меня за тыкву и сделала бы из меня пирог для очередного въезжающего чела. Без обид.       — Да не, я бы попробовал. — Они посмотрели друг другу в глаза. Джонсон смотрел на него так, будто он снял перед ним протез и вытащил свой стеклянный глаз. Протез в протезе. Умора.       — Ты бы сожрал меня в образе приготовленной тыквы в мамином пироге? Ты знаешь, это тянет на одну занимательную статью…       — А откуда бы полиция узнала, что в пироге именно ты?       Между ними повисла неловкая пауза.       — Знаешь, а вот это было реально жутко. Особенно вне контекста.       Мужчина осязаемо занервничал после этого комментария. Его попытки в человеческое общение обычно сводились к длинному списку испанского стыда, как неуклюжий слон в посудной лавке, который пытается найти себе место, но в итоге разрушает хрупкий фарфоровый мир вокруг него. Сал и в юности был не особо социальным, а после тюремного заключения и вовсе привыкал заново говорить на человеческом языке. Из-за поднявшегося беспокойства его правую руку охватил тремор.       — Я перегнул палку? — едва слышно спросил Сал, пока у него в животе все тяжело переворачивалось от тревоги и страха. Будто стоящий перед ним паренёк проникнет ему в душу, узнает все подробности его мерзкого прошлого и разоблачит, как какого-то гнусного шпиона, самозванца в этой миролюбивой глуши. Словно он увидит в нём те вещи, которые он, Сал, впопыхах оставлял позади, убегая и спотыкаясь.       К счастью Салли, опасения, как и его кошмары, не были частью объективной действительности, потому что люди не умели читать мысли. Не умели же? Судя по реакции Ларри, и правда не умели.       — Да не, всё нормуль, чувак, — хмыкнул Ларри, останавливаясь, чтобы перекинуть волосы на одно плечо. — Ты хоть и странный парень, но чумовой. Нравишься ты мне, Сал. Да и мама от тебя просто в восторге. А я маме доверяю, она всегда знает лучше. У неё своего рода мудрадар или что-то типо того.       — Мудрадар? — недоумённо спросил Салли. Когда очередное сленговое словечко не находило достойного определения в его голове, он чувствовал, как его волосы седеют, а межпозвоночные диски стираются, делая его ещё ниже и более скрюченным. Память, не найдя достойного ответа на вопрос, отсылала его к возможному сходству слова с какой-нибудь фэнтези-расой из D&D.       — Да, мудрадар, чувак, — смешливо фыркнул Джонсон, как будто это было самой очевидной вещью на свете. — Ну, знаешь, это как встроенный радар, пиликающий на всяких мудаках, которые могут превратить твою жизнь в ад. Я и сам сначала не верил, пока маман не доказала мне обратное. Знаю, как это звучит, мужик, но просто поверь мне на слово, хорошо?       Странное тревожное чувство не отпускало Сала.       — Хочешь сказать, что муд… мудрадар твоей матери не сработал на мне? Даже если я скажу, что приехал сюда начать новую жизнь и всё такое?       Джонсон посмотрел на него так, будто он свалился с пальмы, как безмозглая обезьянка.       — Флаг те в руки, мужик. Если ты переживаешь, что твоё дерьмовое прошлое как-то повлияет на моё мнение о тебе, то ты пиздец как заблуждаешься. Мне насрать, что ты вытворял в прошлом до того, как приехать сюда. То, что ты решился начать всё заново, уже о многом говорит, так что вообще не парься об этом. Ты нравишься моей маме, Сал, а большего мне и не надо. Я даже рад, что так обернулось и что ты не оказался конченым мудозвоном, как наш бывший сосед.       Тревога отпустила его измученную руку и горло, так что теперь он мог снова дышать. Чужое откровение и прямота успокаивали его расшумевшийся напуганный разум. Открыто общаясь с Ларри, Сал даже не заметил, как они перешли на «ты», но тыкать на это не стал. Его устраивало общаться на равных, как какие-нибудь хоумис.       — Спасибо, Лар, это именно то, что мне нужно было услышать.       — Всегда пожалуйста, мужик.       Они изредка болтали о всякой чепухе, пока Лар относил его манатки в прихожую. Кузов фургончика был уже наполовину пуст, когда Ларри в очередной раз зашёл туда. В глубине рядом с оставшимися коробками, прислонившись к стенке, стоял пыльный чехол от гитары с обилием цветастых нашивок разных рок-групп. Замерев от восторга, пронзившего самые корни его волос, Ларри бережно взял чехол от гитары, будто это был не старый музыкальный инструмент, а какое-нибудь кольцо всевластия.       — Ебануться! — послышался громкий вскрик Ларри, усиленный металлическими стенками фургончика.       Напуганный внезапным матерным криком Лара, Сал подскочил на кресле-качалке, готовый бежать и спасать своего нового знакомого. Но как только он был готов сорваться с места, надобность в этом просто отпала.       — Мужик, ты что, играешь на гитаре? — Обалдевшая физиономия Ларри показалась из кузова, а следом за ней и пыльный чехол с гитарой, бережно сжимаемый в костлявой руке за гриф.       Тяжело выдохнув, Сал плюхнулся обратно в кресло-качалку, закачавшуюся от быстрой посадки. Сердце бешено билось от дозы адреналина, впрыснувшегося в мозг за какие-то доли секунды.       — А, это… — Фишер устало закрыл ладонью глаза, отмахнувшись. — Играл, когда был в старших классах. Решил захватить как часть чего-то хорошего…       Пока в который раз Сал пытался отдышаться, Ларри, сукин сын, вообще не замечал, что он своим громким голосищем напугал его до усрачки. Ларри было не до этого, поскольку он чуть ли не повизгивал от удовольствия, когда находил знакомые ему группы на нашивках.       — Metallica, Black Sabbath, Alice in Chains, ого, AC/DC? Да ты ещё тот старичок, я посмотрю… Я с отцом был на их концерте. Blink-182… Ну, бунтарь, — посмеивался Ларри, сидя на краю кузова, свесив вниз свои длинные ноги.       — Так всё и было, — с улыбкой выдохнул мужчина, заражаясь чужим восторгом. Ларри ощупывал чехол, не решаясь открывать его без ведома хозяина.       — На акустику вроде не тянет, только не говори, что это электро… Мужик, я с ума сойду, — признался Джонсон, смотря на него, как апостолы на мессию, пришедшего спасти их грешные души.       — Да, это старенький фендер, мне его отец подарил на день рождения.       — Сдохнуть можно, — слабым от восхищения голосом проговорил Лар, не веря своим ушам. — А можно, эм… я её достану и что-нибудь сбацаю? — спросил он в нерешительности, боясь, что Сал ему откажет, как делают все гитаристы, когда у них просят разрешения сыграть на их гитаре. Но к щенячьему восторгу Лара Сал кивнул головой.       — Крутяк! Ты даже, блядь, не догадываешься, какой я пиздец счастливый благодаря тебе. Я готов тебя расцеловать, мужик, чесслово.       — Расчехляй гитару, рок-звезда, — усмехнулся Сал.       Не веря своему счастью, Ларри аккуратно расстегнул чехол, бережно, как берут младенцев на руки, достав из кейса сияющий в лучах солнца красненький фендер.       Если бы спросили, что сказал Джонсон при виде электрогитары, увидев её воочию, но при этом попросили бы исключить мат, то можно было бы сказать, что он восторженно промолчал.       Ларри почти не глядя положил чехол рядом с собой, заворожённо проводя рукой по струнам, вторящим ему едва слышным голосом. Казалось, инструмент был в идеальном состоянии, но при ближнем рассмотрении можно было заметить маленькие потёртости на никелевых струнах, вызванные временем и игрой. Джонсон ещё раз взглянул на Сала округлившимися благодарными глазами, прежде чем поудобнее взять гитару в нужное положение.       Было видно, что Ларри имел дело с акустикой, по знакомым аккордам, которые он зажимал, но электрогитара была капризным и требовательным инструментом, требующим точности. Её чувствительные струны тихо запели разом, сливаясь в один неразборчивый шум под пальцами Ларри, резонируя между собой. В руках неподготовленного гитариста она была хором из случайных необученных людей, которые запели кто в лес, кто по дрова, а дирижер и вовсе не явился, не желая тратить время.       Джонсон не выглядел разочарованным — скорее, растерянным. Его старушка-акустика хоть и резала струнами пальцы, бренчала очень живо и бойко. Даже допущенные им ошибки прощала, наполняя пространство живым звуком. А эта обижалась и тихонько хныкала в его руках, не желая работать в таких условиях.       Он поднял взгляд на Сала, собираясь спросить, как и почему это вообще произошло, как увидел прищуренные в отверстиях глаза и трясущиеся от смеха покатые плечи. Этот гад сидел и потешался над ним, буквально давясь тихим кашлем с сигаретным дымом от своих любимых мальборо.       — Чувак, хорош ржать, я впервые не то что фендер — электрогитару в руках держу! — возмутился Ларри, но, вопреки возмущениям и нахмуренным бровям, не мог не улыбнуться.       Салли наконец нормально выдохнул, сбив сгоревшую часть сигаретки.       — Клянусь, Ларри, я с таким же лицом сидел, когда её впервые в руки взял. Немного тренировок, и ты будешь играть хлеще Джими Хендрикса. Обещаю.       Ларри хмыкнул.       — Да, было бы славно. Не то чтобы я прям хочу быть как этот Хендрикс, но давно думаю о том, что хочу сбацать соляки из песен моей любимой группы «Смысловая фальсификация». Ты просто обязан их послушать, Сал. Эта музыка не просто играет — она летает. Самый метальный метал, который я слушал! Могу дать тебе компакт-диск с их первым студийным альбомом послушать, закачаешься! — предложил Джонсон, убирая струнную привереду в её чехол.       — Тогда принеси с собой ещё проигрыватель, потому что мой принимает только кассеты, — ответил Фишер, туша очередной окурок. Ему бы не помешала пепельница, иначе он превратит передний двор в кладбище окурков. Ай, ладно, потом уберёт.       — Замётано, мужик! Ты не против, если я завалюсь к тебе завтра в комплекте с диском и бумбоксом? Ну, типа позависать вместе? — спросил Ларри, неловко играясь с длинной передней прядью, потирая её подушечками пальцев. Он всегда так делал, когда нервничал. Сал улыбнулся и кивнул.       — Без вопросов, рок-звезда. Приходи где-то после шести, когда солнце будет не так жарить. А то ты будешь общаться не со мной, а моим иссохшим телом.       Было забавно наблюдать, как радостное выражение Ларри видоизменяется в сморщенную морду шарпея.       — Блин, ну за что ты так со мной! Я же это себе представил! — заныл носатый, поднимая новую волну хихиканья и злорадства в чужой груди.

***

      Время незаметно шло своим чередом, а за их болтовнёй коробки потихоньку закончились, оставив после себя опустошённый фургон для перевозки вещей. Солнце наконец уходило за горизонт, обливая золотом всё вокруг. Дома, улицы, деревья, насыщенно-зелёный газон соседей, идеальный до зубного скрежета. Свет просачивался даже в чёрные, на первый взгляд, глаза Ларри, делая их по-шоколадному сладкими с цитрусовыми нотками. «Ну конфетка», — посмеивался про себя Фишер, едва сдерживаясь от соблазна скурить ещё одну сигарету, пока этот красивый латинос во всех деталях рассказывал о своих мелких и забавных курьёзах.       Перекинувшись ещё парой слов, оба с пониманием и иронией смотрят на пустой фургон, который был разобран уже пару часов как.       — Ну и затянул же ты меня, чувак, всю ночь бы с тобой болтал! — с тёплой улыбкой усмехнулся Лар. — Вообще не жалею, что познакомился с тобой сегодня. Спасибо маме, наверное. А то я бы так и сидел в своей бэт-пещере.       — Взаимно, Ларри. Знаешь, если есть мудрадар, то я настаиваю на Лариссимо. Говорить так каждый раз, когда происходит что-то клёвое. Что скажешь? — предложил Сал, не до конца уверенный в своей идее. Вдруг он окажется слишком старым, чтобы придумывать всякие молодёжные сленговые словечки? К его удивлению, идея Джонсону понравилась, и он поднял большой палец вверх.       — Лариссимо, Сал.       В отблесках умирающего солнца Ларри был музой в его забытом богом саду. Он просто стоял там перед ним и «голосовал», поддерживая его, Сала, глупые идеи. Вот так просто и добровольно, пока его густые волосы трепали случайные порывы ветра, а глаза были наполнены обжигающим теплом.       Сердце Сала нежно сжалось, пожалуй, второй раз за жизнь. Он хотел остановить время, этот хрупкий момент, готовый вот-вот разрушиться у него на руках. Запечатлеть его на камеру, чтобы в обострения ментальной боли часами смотреть на неё и ощущать эту невыносимую лёгкость бытия. Ему ничего не оставалось, кроме как запомнить и подчиниться бегу времени, подняв такой же большой палец вверх.       — Воистину Лариссимо, чувак.

***

      Сидя за столом перед ежедневником, подаренным ему доктором Откиным, Сал записывал впечатления сегодняшнего дня, с неудовольствием замечая, как много у него повторов слова «Ларри» в одном только абзаце. Но исправлять ничего не стал. Хорошего должно быть много. Исписав ещё несколько страниц угловатым мелким почерком, Сал хотел указать, какое настроение преобладало, когда услышал знакомое пыхтение старенького отцовского форда, подъезжающего к дорожке около его дома.       Сал бросил ручку и помчался к входной двери, чтобы встретить самого желанного гостя в его новом доме — отца. И непременно помочь ему с тяжёлыми сумками, а то старый упрямец опять взвалит все сумки, как мул, хотя врач запретил ему таскать тяжести. Повозившись с замком, Сал открыл дверь и выскочил на крыльцо.       Боже, старик, до чего поседел! В его воспоминаниях жил мужчина в самом расцвете сил: отращивал голубую бороду и мазал лысину всякими лосьонами в надежде, что они снова отрастут. Вечно занятый карьерист, пытающийся получить новую должность, премии путём переработок. Вопреки более молодому виду, этот отец из его воспоминаний всегда выглядел помятым и несчастным. Пил снотворное, напивался до отключки, лишь бы больше не мучаться мыслями о болезном сыне и мёртвой жене.       Нынешний его старикан был полностью сед и меньше ростом в силу возраста. Глубокие морщины бороздили его лицо, лежа тяжёлым грузом времени и горя. Ох, и знатно он потрепал своему отцу нервы! Каждый раз, когда Сал видел его со дня своего освобождения, его сердце обливалось кровью и тяжёлым чувством вины. Как мог он обречь свою родную кровь на такие страшные танталовы муки? Человека со своими мыслями и мечтами! Этот низенький седой старикашка из года в год ломился в двери суда, тратил время, деньги, чтобы хотя бы уменьшить его срок. Исправить эту ошибку молодости, заклеймившую его единственного сына страшным позором. Лишь бы Сал не мучался, лишь бы жил счастливую жизнь вдали от этого страшного места.       Отец приходил к нему на свидания, но старался не частить. А когда приходил, то приносил его любимые сладости. Рассказывал, как начал бороться с пьянством, как делает успехи и с кем он успел познакомиться на групповой терапии для пьяниц. Сал тоже делился крохами того интересного, что с ним вообще происходило, опуская детали про знойных латиносов в душевой и отсидки в карцере. А то шибанёт инфаркт миокарда. Чёрт их разберёт, этих стариков.       Он всегда молча слушал его, старался даже улыбаться, когда Сал шутил. Но было видно, как время от времени он опускает лицо, трет рукой висок и поджимает губы. А стоило Фишеру-младшему закончить рассказ, как отец скомканно прощался, ссылаясь на ограниченное время, и уходил. Даже как-то понуро шёл, опустив голову.       Когда Сал в очередной раз попал в карцер, пытаясь защитить беспомощного парня, у него появилась уйма времени подумать над отрешённым поведением отца. Будто ему было физически больно видеть собственное чадо. Сидя на холодном полу, обхватив руками колени в ярко-рыжей форме, он вспоминал детали их встреч, сопоставляя их друг с другом. Горькая истина была как хлёсткий удар по спине.       Его отец вовсе не ненавидел его, он сдерживал слёзы.       Всё, о чем он рассказывал сыну, было исключительно позитивным. Ни одной новости про боль и разочарование, только то, что он делает и чего достигает. Будто хотел быть сильным в его глазах, крепкой родительской фигурой, которой Салу так не хватало в школьные годы и все те до. Быть надёжной опорой для своего блудного сына, упавшего на самое дно тяжёлого ментального состояния.       Эта простая истина о чужой уязвимости и огромной родительской любви выдавила из него все слёзы, доведя до очевидной стадии обезвоженности. Охранники нашли его заплаканным, мокрого от слёз, соплей и пота, сжавшегося в защитную позу эмбриона на полу карцера. Дрожащего, как побитая собака. Надзиратели, судя по всему, были ещё молоды, так как сжалились над ним и напоили, позволив умыться тайком в служебном туалете, прежде чем отпустить восвояси.       После того рокового дня он не мог смотреть на отца по-другому, и во время очередного свидания перед тем, как отец должен был уйти, Сал сказал: «Знаешь, я нечасто это говорю, но… Я тебя люблю, пап». Лицо у него тут же поменялось. Старикан аж весь застыл, затрясся, разрыдался, хрипло подвывая и пряча лицо в ладонях. В тот день в самом гнусном месте на земле от самой искренней и чистой любви рыдали двое — отец и сын.       Папа, кажется, поздоровался с ним, снимая деловую шляпку, обнажая так и не заросшую лысину, но для Фишера-младшего всё это утонуло в порыве чувств, когда он сгрёб хрупкое тело своего старика в объятия. Слёзы счастья опять катились по его пожелтевшему от курения протезу от возможности вот так обнять папу, почувствовать, как родные руки смыкаются за его спиной в ответном объятии. Он освободился приличное время назад, но до сих пор не мог не плакать, как мальчишка, обнимая своего единственного родителя.       — Я так рад видеть тебя, пап, — едва слышно прошелестел Сал, прячась в знакомом запахе отцовской ветровки.       — Я тоже сынок, я тоже, — говорил папа, мягко поглаживая его по спине. Он гладил его так некоторое время, пока Сал не перестал вздрагивать в его руках.       — Знаешь, пап, — с весёлой ноткой начал Сал, шмыгая носом, — ты как раз вовремя. Ты не поверишь, но до твоего приезда я осматривал дом и думал, что чего-то в нём не хватает. И это оказался ты, представляешь? Пойдём в дом, я заварю нам чай. Мне столько нужно тебе рассказать…       В сгущающихся сумерках две фигуры зашли в дом, чтобы разделить эту радость встречи.