Стежки и швы

Если вы проходите через ад — продолжайте идти. © Уинстон Черчилль

      Сал едва помнил, что происходило после того, как бездыханное тело Джека достали из реки. Лар был в ещё большем шоке, вцепившись в его руку так крепко, что казалось, будто она отвалится и останется с ним навсегда.       Когда Джер зарыдал, Лар не смог оставаться в стороне и обнял мужчину. Хоть надежда и умерла, он увидел проблески света перед собой. Здесь не существовало обиды — был отец, убитый горем, и тот, чей отец так и не был найден. Они обнимали друг друга, словно не было ни гомофобии со стороны Джера в адрес Ларри, ни хамства со стороны Джонсона-подростка. Мужчина сломался.       Криминалист Гарри подал ему одеяло, улыбаясь открывшейся картине. Скупая слеза скатилась из-под очков, и тот поспешил протереть их платком.       — Что-то потеряв, мы обретаем что-то новое. Разве это не прекрасно? — спросил он у Сала. Вообще формулировка Гарри могла бы показаться странной, учитывая, что потеря сына — это не то, что можно перекрыть чем-то ещё. Это смутило Сала, но ему стоило понять ещё тогда, когда Гарри никак не отреагировал на его обезображенное лицо: годы работы в криминалистике лишили его эмпатии, а может, он просто был оптимистом с вечно наполовину полным стаканом. Фишер мог бы поправить его, но не стал. Приходил в себя, не до того было.       — Воистину, — ответил ровно Сал. Тем не менее дети, чьи лица он сжёг, лишились жизни, но обрели дом среди звёзд. В этом, наверное, и заключалась красота жизни. Терять и обретать снова. Фишер позволил себе улыбнуться.       Очнулся Сал уже дома, от едкого запаха аммиака. Гизмо кричал как резаный, забираясь на него, как на пальму, чтобы его наконец погладили и больше никогда не оставляли одного.       Выяснилось, что он забыл поставить малышу самое главное — лоток. Однако мелкий прохиндей нашёл выход из ситуации — использовал в качестве лотка забытую им глубокую тарелку. Сал не уставал поражаться этому маленькому комочку, мистическим образом появившемуся в его жизни.       — А ты тот ещё перец, а? — усмехнулся мужчина, гладя мурлыкающего кота, покусывающего его пальцы. Кот, конечно, только пронзительно мявкнул, желая услышать долгожданное слово «еда», поэтому Сал без лишних слов наполнил его миску свежими гранулами корма.

***

      Мистер Пакертон выражал свои соболезнования, а Сал второй день подряд не мог прийти в себя, видя эти застывшие счастливые глаза перед собой. Этому бедному несчастному мальчику даже не нужно пить антидепрессанты, чтобы быть счастливым. Дни после инцидента слились в одно большое нечто. Он как бы присутствовал, слушал причитания босса о том, что его любимая бейсбольная команда осталась не у дел, но в то же время был где-то в другом месте.       Сал отстранённо чувствовал головную боль, будто кто-то грыз его изнутри. Она не проходила, а болтовня старика капала на нервы, накаляя ситуацию с каждым словом, с каждым вдохом. Всё казалась чем-то нереальным, игрой, в которую ему надоело играть, но кнопки «выйти» не было.       Похороны Джека лишь усугубили это ощущение, когда они вместе с Ларри несли гроб на похоронной процессии.       Мир не рушился, мир гораздо более устойчивая система, живущая вне зависимости от субъективности восприятия. Он просто есть. А то, как он воспринимается нами, — одни сплошные проекции наших переживаний и страхов.       Таблетки немного заземляли, но ощущение того, что в его мозгу сидит что-то гадкое и чёрное, питающееся его серым веществом, не давало покоя.       Траурный чёрный дресс-код напоминал ему о похоронах своей матери. Лиза взяла у кого-то напрокат костюмы для них, так что на таком серьёзном мероприятии они были при параде, как требовала того ситуация. Стоял пасмурный и тяжёлый день, безликие скорбящие проливали тихие прозрачные слёзы ужаса перед юным возрастом покойного. Сал бы тоже заплакал, если бы мог. Препараты будто иссушили все слёзы, что у него были. За него плакала у гроба собственного сына Хелен Хоуп.       Её ясные глаза стали мутными и грязными от частых рыданий, опухли и покраснели. Рядом с ней держался муж, сомкнув плотнее губы. Джер вообще молодцом выдержал похоронную процессию — молча и стойко. Он оставил все слёзы там, в туманном предрассветном лесу, в объятиях шокированного Ларри.       Кстати, о нём. Джонсон после случившегося не мог перестать полоскать рот и мыть голову. Делал он это так часто, что его красивые волосы начали выпадать, как первый снег в ноябре. Ему всё ещё казалось, что на нём запах мертвечины — словно он чувствует её во рту, в носу.       Фишер мог его понять, первый раз всегда тяжело. Как в том анекдоте: попадает как-то парень на виселицу к мертвецам, вот уже готовятся его вешать, как один мертвец поворачивает сломанную шею и спрашивает: «В первый раз?». Ларри стоял рядом с ним ни жив ни мёртв, держался за его руку, как напуганный ребёнок, каким он сам был когда-то. Заиграл местный оркестр — что-то напоминающее «Реквием» Моцарта, и Лар доверительно нагнулся к уху Сала:       — Мужик, от меня не воняет трупняком? Я до сих пор чувствую этот запах… Я даже в гроб не смог себя заставить посмотреть.       Джонсон напряжённо ждал его ответа, дёрганый и уставший. Вопреки его паранойе, пахло от него лишь одеколоном.       — Неа, пахнешь как я, — быстро ответил Фишер, желая соблюсти такт. Они могли бы быть ещё более неуместными, как тот самый смешок на похоронах, но оба были слишком угнетены ситуацией, чтобы пытаться.       Джонсон положил голову на его плечо и выдохнул.       Вороны звучно каркали, усевшись на ветки пожухлого дерева. Они вторили нестройно небольшому оркестру. Было что-то в их карканье торжествующее, чуждое: как знак того, что мир всё ещё существовал за пределами этой скорби, холодный и равнодушный. Подчинённый законам жизни и смерти в вечном их танце, он всё ещё крутился и вращался вокруг солнца. Трагедия маленьких человечков, блошиный театр на потеху небесных жителей.       Салом овладевала иррациональная злость. А впрочем… В какую священную книжку не загляни, боги эти не гнушались убивать своих маленьких смертных созданий самыми извращёнными способами. Один потоп чего стоит.       Только вообразите: к вам является глас господа и говорит, что вы единственный прошли проверку и получили шанс спастись со своей семьёй и целым зверинцем на своём ковчеге. Другие же задохнутся в морских пучинах — взрослые, дети, старики и остальные звери из популяций. И это будет не просто мгновенная смерть, о нет: дождь будет постепенно поднимать уровень моря, убивать пищу земную, звери и люди будут заползать всё выше в горы, полные животного страха, пока вода не доберётся до умерших, ослабевших, а потом и до выживших. Вода будет медленно их убивать, пока они на последнем издыхании трепыхаются у поверхности. Раздерёт солью лёгкие, горло, хороня среди зелени их синие тела. Просто потому что господу не угодили его же создания, посмели жить не по его правилам, а, видите ли, так, как им самим того хочется.       И ладно грешники, тут всё понятно, но дети? Что, чёрт возьми, ему сделали дети? Родились? Эти чистые создания с открытыми миру глазами, жаждой жить и любить… Разве Джек заслуживал смерти? Заслужил тех страданий?       Мысли путались, роились под взлёты и падения нот. Тяжёлые чувства поднимались со дна его уставшего разума. Сал ненавидел эту страшную правду: насколько мелкими все они были, насколько жесток их создатель, которому столь многие возносили тысячи молитв, когда он, такой всемогущий и всевидящий, не смог спасти совсем махонького ребёнка от страшной участи и боли.       Хоуп-младший был так изуродован, что никакая трупная косметика не смогла скрыть следы жестокой и длительной расправы. Маленький, щуплый, он был укрыт белой тканью по самую макушку. Одинокий и холодный. И по-своему свободный.       Из мрачных мыслей его вырвал громкий шёпот Лара рядом с ухом. Джонсон жался к нему, как гипотетические люди и звери цеплялись за оставшиеся клочки земли перед лицом неизбежного потопа.       — Мне страшно, Сал, — признался отчаянно Джонсон. Фишер крепче сжал его ладонь. Когда он говорил, что готов, чёрт возьми, нырнуть с Ларом в самую пучину шторма, он не шутил. Лар всё это время был у штурвала, теперь его очередь взять их шаткое судно под контроль.       — Знаю, Лар. Поэтому я здесь с тобой, дыши вместе со мной, — направлял его Фишер. — Вдох, выдох, — повторял он ровно, слыша у самого уха, как воздух то наполняет лёгкие Джонсона, то выходит из них.       Он ласково рисовал круги большим пальцем на тыльной стороне костлявой руки. Дыхание Лара ощутимо сбилось.       — Помедленнее, ты в безопасности, тебе не нужно ни от чего убегать. Вот так, ты хорошо справляешься, — подбадривал его Фишер.       Оркестр наконец затих, молча оставив скорбящих у свежей могилы. Дылда Лар повис на его плечах, как шарфик.       — Хочешь, уедем пораньше? — аккуратно спросил Сал.       Джонсон лишь ощутимо кивнул, зарывшись носом ему в плечо.       Они оставляли восковые фигуры людей позади, зная, что их никто не будет искать. Никто не будет в обиде. Так оно и произошло.

***

      В этот день магнитола тоже пронзительно молчала. Лишь изредка тикали поворотники, когда они останавливались в небольших пробках.       Состояние Джонсона не переставало беспокоить, ибо привычно говорливый Лар теперь был по уши в своих мыслях, где-то далеко отсюда. Обычно это диалоговое пространство между ними заполняли шутки, разговоры ни о чём и одновременно обо всём. А сейчас парень был тише закопанного Джека.       Фишер вздохнул. Как бы это сказать… Он искренне хотел поддержать Лара в его же стиле, легко и нежно, как у него одного всегда получалось. Эта непринуждённая лёгкость, заставляющая Джонсона совершать почти мальчишеские поступки, сейчас была нужна ему самому как воздух.       Но ничего не приходило в голову, будто потоп похоронил в себе и Сала. Словно остались силы лишь для того, чтобы крутить штурвал пострадавшего в шторме корабля.       Впрочем, Джонсона тоже угнетала эта тишина. Он дёргано выдохнул, протёр уставшие складки век.       — У тебя ещё осталось в пачке? У меня всё кончилось. — В этот самый момент они остановились у светофора, и Сал смог посмотреть на Лара.       Нельзя было не признать, как же хорошо на нём смотрелся угольно-чёрный смокинг. Как он подчёркивал его высокую жилистую фигуру. Фишер постучал пальцами по рулю.       Интересно, а целоваться после похорон вообще приемлемо? Мужчина внезапно подумал, что все они заслужили сатисфакции, особенно Лар. Каким же замученным он выглядел.       Сал моргнул, когда перед взором единственного глаза появилась костлявая кисть, проверяющая степень его включённости в реальность.       — Эй, Сал! Я спросил о…       Мужчина мягко отвёл руку от своего лица.       — Я слышал, дай мне секунду. — Сал посмотрел вперёд на раздражающее красное число за сотню, медленно уменьшающееся, и принялся копошиться в бардачке.       К счастью, он купил с запасом, предвидя, что после пережитого у него будет улетать по две или три пачки в день. Это именно то, что он называл инвестицией в будущее. Криптовалюта просто ерунда для детей по сравнению с этим.       Джонсон же тратил свои пачки очень быстро и бездумно. И нет, вы не подумайте, что он заядлый курильщик, у которого улетает по упаковке в день. Ответ гораздо проще — он их вечно кому-то одалживал. То какому-то местному сумасшедшему, то Дэвиду, то Эш — и это только те, кого Сал знал лично.       Лар благодарно принял дозу никотина и всласть затянулся. Однако глаза его остекленели будто ещё сильнее, словно он увидел привидение на дороге или тело восставшего из мёртвых Хоупа-младшего.       — Эй, Сал, — слабым голосом проговорил Лар. — Все те дети… Им же всем было лет по одиннадцать, верно?       Фишер задумчиво хмыкнул, возрождая листовки в памяти. Они смотрели на него во время допроса в тусклом свете лампы.       — Да, тоже шокирован их юным возрастом, как только…       Лар закашлялся сигаретным дымом, прервав его попытки рефлексии.       — Знаешь, кому вот-вот исполнится одиннадцать, Сал? — Глаза Лара были полны самого настоящего ужаса, усеянные красными капиллярами от нервяка.       Сал нерешительно мотнул головой.       — Мэг, — ответил Джонсон будто сам себе и посмотрел в его голубые глаза. Светофор резко сменился на зелёный.

***

      Очевидная закономерность имелась — всем жертвам было одиннадцать лет. Хоть Джер и называл это возможным совпадением, Лар не желал в это верить, нервно нарезая круги по его, Сала, гостиной.       После похорон он был ещё более дёрганым и нервным, словно в его голове замкнуло шестерню.       Был ли Сал обеспокоен? Да, был, но увеличенная доза антидепрессантов делала его похожим на донный моллюск. Если, конечно, моллюски умеют зевать или, например, в принципе спать. Чем больше он смотрел на Лара, тем больше его укачивало.       — Блядь, Сал, Люк не просыхает, он же даже не дёрнется, если кто-то проникнет в дом! Что, если с Мэг что-то случится… Как… как с Джеком! — Джонсон с трудом сглотнул вязкую гадкую слюну, подавляя тошноту.       — Что, если… — снова начал Ларри, но Сал позвал его по имени и похлопал по своим мягким бёдрам, приглашая сесть.       Оторопевший Джонсон пялился на него, будто не совсем понимал, что тот имел в виду. Однако сел на чужие колени и позволил сильным рукам обнять себя и покачать.       Лар ослаб в сильных горячих руках, будто наконец попал туда, где мог расслабиться и почувствовать себя в безопасности. Мурашки живо побежали по коже, когда тот услышал низкий и ровный тон Сала рядом со своим ухом.       — Я знаю, что ты чувствуешь, но прямо сейчас тебе нужно сосредоточиться на себе. Оставь решение проблем на свежую голову, — пробормотал Сал, чувствуя, что и сам невольно расслабляется.       Джонсон тяжело вздохнул.       — Ты не представляешь, как у меня сердце болит за Мэг… Я ведь помню её совсем крошечной, такой беззащитной и открытой. Да, она стала старше, но для меня она всё ещё такая малышка. Блин, чувак, я дико пересрал, когда понял, что она может… может… — Лар снова подавлял тошноту.       — Погоди. Ты ведь сказал, что ей только исполнится одиннадцать, получается, сейчас ей ещё десять. А всем жертвам было одиннадцать, не рано ли беспокоиться?       Джонсон ощутимо замотал головой.       — Её день рождения уже скоро, мы не можем рисковать. Возраст ещё не гарантия. Я чувствую это.       Не то чтобы Сал сомневался в чужой интуиции, просто предпочитал опираться на факты и на конкретный результат. В конце концов, есть вещи, на которые они не в силах повлиять. На что они действительно могут повлиять, так это на растрачивание ресурсов на бесчисленные фантазии о возможных исходах. Сал не выдержал и зевнул.       Фишер хмыкнул.       — Третьим глазом?       — Ага, шоколадным, блин, Сал, хорош, ща вообще не до шуток… — фыркнул Ларри с отчётливым беспокойством, выпрямившись на мягких бёдрах.       Сал улыбнулся, отстёгивая протез и снимая с лица, чтобы его птиц мог лицезреть его неровную, но мягкую улыбку.       — Я старался приободрить тебя, только и всего. — Руки мужчины ласковым движением поползли вверх по спине, аккуратно разминая напряжённые мышцы, заставляя парня вытянуться, как тетиву лука.       Лар смотрел на него с таким благоговением, что у Фишера сладко сжимались внутренности, наполняясь нежной слабостью, сминаясь, будто с самого начала были сделаны из пластилина.       — Знаешь, у меня есть идея, как я мог бы помочь тебе расслабиться, — Сал игриво щёлкнул его пальцем по носу, что нисколько не сбило настрой Ларри. Он весь как-то подобрался и шумно сглотнул.       — Какая? — слабым голосом спросил Джонсон.       Фишер подмигнул ему здоровым глазом, а протез второго лишь лукаво блеснул.       — Сгоняешь в душ, вернёшься ко мне — узнаешь, — нагнал интриги мужчина, невольно скалясь от переполнявших его чувств. В частности озорства.       Сал не успел моргнуть, как Джонсон лихо слетел с его коленей, бросив напоследок краткое «скоро буду».       Сал не мог сдержать откровенного хохота от чужой спешки, когда входная дверь захлопнулась с громким звуком, заставившим стёкла окон задрожать.

***

      Когда Лар вернулся с мокрой после душа головой, то оказался даже рад, что это была лишь очередная шутка Сала. Ему приходилось встречаться с мужчинами, и часто вектор взаимоотношений клонился именно в эту сторону в геометрической прогрессии. Лар не был ханжой, отнюдь, просто с возрастом понял, что ему нужно от партнёра чуть больше, чем стремление загнать ему по самые яйца после двух месяцев знакомства. Фишер был непредсказуемым тихушником, но оставался пока лучшим мэтчем из тех, что у него были. Ей-богу, его бы вышвырнули из казино после сотой победы в покер за то, что он буквально обобрал посетителей и хозяев в придачу. Салливан Покерфейс Диана Фишер. Не, слишком длинно. Зато как иронично: тяжело читать в покере игрока без лица. Бум, фулл-хаус.       — Ты бы мне сказал, что у нас будет пижамная вечеринка, я бы хоть пижаму надел и резиночки для волос принёс, чувак, — смешливо и беззлобно фыркнул Джонсон, плюхнувшись на кровать. Тем не менее разум по привычке подумал о не самом приличном развитии событий, и Лару стало дурно.       Сал довольно улыбался, обнажив свои белые керамические зубы.       — Что ж, называй это, скорее, спа-салоном. Садись на край кровати, — Фишер принялся копаться в коробке, пока Лар едва смог оторвать взгляд от сильных предплечий в закатанных рукавах рубашки.       — Ты это специально, да?       — Что именно?       — Харе придуриваться, чувак. Ты буквально…       — Но сработало ведь? — Сал снова повернулся к Лару с будто застывшим оскалом. Это напугало бы любого, но точно не Лара. Тот лишь нахмурился.       — Чёрт, Сал, мы только что похоронили человека. Как ты можешь оставаться настолько… невозмутимым? Мы не только похоронили, но и нашли его.       Фишер хмыкнул в ответ, надевая на голову Лара специальную повязку, чтобы крем не попал на волосы. Парень послушно замер.       — Ты, наверное, забываешь, но я буквально постоянно на таблетках. Конечно, моё состояние будет менее восприимчивым. Помножь это всё на мой возраст и количество дерьма, которое я видел.       Лар притих, внимательно слушая.       Сал продолжил:       — К тому же я хотел быть тем, на кого ты мог бы положиться в этой ситуации. Это не значит, что мне не плохо или не страшно, я просто выбираю… Как бы сказать…       — Пытаться отвлечься? — аккуратно подсказал Лар.       — Что-то в этом духе, да.       Сал пшикнул на чистые руки вкусно пахнущую пенку и нанёс её на лицо Ларри, скомандовав тому закрыть глаза. Мужчина внезапно понял, что это выглядит точь-в-точь как видео, которые Сиерра так любит смотреть на ютубе во время смены. Люди на этих видео наносили кучу всяких лосьонов, кремов, прямо как он каждое утро. Тогда он всерьёз задумался о том, что получал бы гораздо больше за видео своей каждодневной рутины, чем за работу охранником. Но затем вспомнил, как выглядит его лицо, и передумал. Всё-таки бьюти-асмр не его.       Подумать только, людям нравится смотреть и слушать, как кто-то делает нечто подобное. Миллионы просмотров! Как хорошо, что высшая сила уберегла его от встречи с мукбангами.       Лар только подтвердил догадку Сала, довольно прикрыв глаза.       — Знаешь, мужик, — мягко начал он, — тебе необязательно всё тащить на себе. Знаешь, типа, я был бы гораздо спокойнее, зная, что ты боишься так же, как и я. То есть… Я был бы рад, если бы ты делился своими чувствами.       Сал задумался, прежде чем ответить. Улыбка невольно вернулась на его лицо.       — Спасибо, Лар. Думаю, я не привык к такому. Но теперь я буду знать.       — Не, серьёзно, знаешь, как я прифигел, когда ты в такой ситуации просто… позвонил копам, будто мёртвое тело у тебя под носом — это будничное дело? Ты сам видел, я чуть желудок свой там в камышах не оставил.       — Мы просто разные, вот и реагируем по-разному, — парировал Сал.       — Жуткое дерьмо, — нервно хихикнул Лар.       — Да, жуткое дерьмо, — согласился Фишер.       Джонсон переключился на ощущения от пенки, заметно расслабившись после разговора.       — Она так прикольно лопается и интересно пахнет… Что это? — Он даже хотел потрогать пенку руками, но Фишер не позволил.       — Это очищающая пенка с ароматом чайного дерева.       Лар задумчиво промычал, будто действительно что-то понял. Растекаясь, пенка случайно попала ему в нос из-за несвоевременного вдоха.       — Блин, Сал, она мне в нос попала! Щиплет жесть, сделай что-нибудь… — Джонсон бессильно замахал руками в воздухе, помня, что ему негласно запретили трогать лицо.       Мужчина достал тёплое влажное полотенце, которое заготовил специально для этого.       — Дай мне секунду, — пробормотал Фишер, прежде чем аккуратными движениями убрал пенку. Лар только довольно вздохнул, когда она исчезла с его кожи, оставив нежное прохладное ощущение после себя.       После пенки был тоник, который очень быстро высох на его коже, хоть и пах довольно неплохо.       Самое приятное началось, когда Сал своими шершавыми, но в то же время чуткими пальцами, устроил ему массаж лица с нежным кремом. Круговыми движениями больших пальцев мигом снял напряжение со лба, переходя на брови и точечно массажируя их от переносицы до конца дуг. Следом ласку получили и его уставшие глазные яблоки, которые Сал очень мягко массировал через веки. Ощущалось странно, но с каждой секундой усталость исчезала с его глаз как по волшебству.       Жар чужих пальцев в сочетании с прохладным кремом делал с ним странные вещи, особенно в такой непосредственной близости от губ. Ларри прибалдело открыл рот, чувствуя, как челюсть под ласками расслабляется. Не хватает только слюны на подбородке для полного счастья.       Поэтому парень чуть не подскочил от испуга, когда чужие сухие губы коснулись его совершенно невинно. Лар крупно вздрогнул, но с довольным вдохом углубил поцелуй. Да, это именно то, чего ему не хватало последние дни.       Мир мог пойти на хуй, наткнуться на астероид размером с луну, захлебнуться в солёной морской воде. Это было всепоглощающее нежное отчаяние, дарящее облегчение между горячими обкусанными губами. Сал нырял в него, ни завтра, ни сегодня — только сейчас, пока их горячее дыхание смешивалось, а щетина Лара щекотала его рубцы.       Лар жался к нему, будто пытался влезть в его грудную клетку сердцем к сердцу в их бешеном темпе. Фишер непроизвольно придерживал Джонсона за шею, чувствуя, как горячий поток крови несётся в мозг, а кадык волнительно подпрыгивает в его ладони.       К своей неловкости Сал начал заметно пыхтеть, задыхаясь от жара поцелуя. Если бы свиньи умели целоваться, он был уверен, они издавали бы похожие звуки. Жадное хрюканье.       Он чувствовал яркий запах крема для лица, возможно, даже его вкус, учитывая, что они буквально пытались сожрать друг друга. Это вызывало на его лице почти эйфорический оскал, мешающий Лару как следует его целовать.       На чужой недоумённый взгляд Сал тихо и нежно рассмеялся, пока Лар пялился на него во все глаза, словно он был подарочным здоровенным набором канцелярии «Ван Гог».       — Может, ещё хочешь сбросить напряжение? Рот или руки? — испортил момент Фишер.       И без того огромные глаза полезли на лоб. Если бы Лар не знал Сала хотя бы чуть-чуть, то давно бы сбежал.       — Ты серьёзно? Как ты можешь хотеть чего-то такого после… И много кому ты такое предлагаешь?       Сал вздохнул.       — Ты говоришь так, словно не был за решёткой. У тебя не было такого, что тебе предлагали подрочить, чтобы снять стресс?       Повисла неловкая пауза.       — Нет!? — заголосил Лар, в шоке смотря на Сала.       — Повезло, значит.       За решёткой мастурбация лишь отчаянный шаг, на который идут голодные заключённые. Простой ритуал, как чистка зубов с утра или приём пищи. Рукопашный секс имел место для разнообразия между сокамерниками. Выкупят у Роба алкашки и превращаются в голландцев. Всё-таки рука помощи время от времени необходима. Своя приедается.       Сал тоже не брезговал такой опцией, но, выйдя на свободу, будто разучился это делать. Вроде поднимешь под звонкое сопрано из кабельного, а потом такая тоска к горлу подступает, что опускаются не только руки. И сразу моется посуда, полы блестят, а вещи постираны.       Как сказали бы великие, а именно Ньютон: перенаправил энергию в благое дело. А теперь перед ним был человек, которому он хотел помочь, к которому испытывал симпатию, — и это уже ощущается не как что-то вынужденное, а как правильное и естественное. Как ритуал ухаживания.       — Я просто хочу сделать приятно и помочь. Если это не то, что тебе нужно, я открыт для предложений, — объяснил мужчина.       Джонсон издал задумчивое «хм-м», прежде чем положил Сала на спину и развёл руки в стороны. Затем, как деталь от пазла, примостился под левым боком, закинув ногу на Фишера и обняв себя его сильными руками. О да, так-то лучше.       — Этого будет больше чем достаточно, люблю твой запах, — признался Джонсон, с наслаждением положив голову на чужую мягкую грудь. На губах Лара расцвела довольная улыбка.       Что-то тяжёлое отлегло от души, и Фишер нежно поцеловал его в лоб. Он снова видел улыбку там, где она должна быть, и понял, что это было хорошо.       Однако чужая радость поутихла, залегла тревогой на дне тёмных колодцев.       — Сал?       — Да?       — Скажи, что всё будет хорошо. Пожалуйста, — пробормотал Лар, будто боялся, что его голос дрогнет, выдаст его уязвимость.       Уверенность в завтрашнем дне не была коньком Сала. Тяжело думать о будущем, когда с каждым заседанием шанс быть поджаренным неуклонно растёт. Вот он на воле, и теперь думает, что уверенности в будущем просто не существует. Но для Лара он сделает так, что та будет существовать. Призрачная, но необходимая. Он сделает всё что угодно.       — Всё будет хорошо, Лар. Хорошо, что это не произошло с нами по одиночке. Не знаю, что бы я делал, если бы тебя не было рядом.       Джонсон сжал его руку в своей, нежно улыбаясь.       — Это точно.       Повисла непринуждённая пауза. Голова Сала начала ощутимо раскалываться, словно что-то внутри его черепа пыталось прогрызть дыру и сбежать. Вопреки нежной атмосфере, под кожей зудело раздражение. Побочки? Очень может быть.       Это было что-то очень неуместное, тянущее, чему Сал не мог дать объяснения. Как прилив, это нечто накрывало с головой, перекрывало кислород. Невыносимое ощущение. Он дышал через нос, как и учил его доктор Откин, сосредотачивая своё внимание на органах чувств.       Лар потёрся носом о чужую шею.       — Могу я остаться на эту ночь у тебя? Меня мучают кошмары… — он сжал губы в тонкую линию, будто опасался, что его стошнит.       — Конечно, оставайся, — сказал Сал, чувствуя, как Лар вздрагивает. — Что такое?       Глаза Ларри были размером с блюдца.       — Что-то запрыгнуло на меня…       Мужчине даже не пришлось поднимать глаза, чтобы узнать Гизмо. Малыш довольно мурчал и мял лапками бок Ларри, пристраиваясь подремать, словно тот был его личной лежанкой.       Котёнок и вправду был бесстрашным, неудивительно, что он смог так далеко уйти от дома.       — Думаю, это что-то очень даже симпатизирует тебе.       Ларри облегчённо вздохнул.       — Спасибо, Сал.       — За что?       — За то, что ты — это ты, — нежно улыбнулся Джонсон, буквально повторяя чужие слова.       Они мягко, почти невинно обменивались поцелуями, пока Сал не уснул, окружённый теплом и размеренным сердцебиением возлюбленного.

***

      Снова сны из прошлого. Его тело тощее, как жердь, за спиной рюкзак. Сал смотрит по сторонам на болтающих учеников, но не видит лиц, что логично — вряд ли его мозг их помнил.       Вдоль стены коридора шли шкафчики: первый, второй, третий… и, наконец, его — 18.       На дверце кто-то кровью вывел надпись: «Это твоя вина». Фишер знает, что с этой фразы и начинается весь мерлезонский балет, после которого он просыпается в таком состоянии, будто его всю ночь били палками. Всё вокруг мигом замирает, разговоры затихают, и Салу кажется, что сотни пар глаз устремлены на него. И чего это они пялятся, думает парень, пока не слышит тихий скрип дверцы шкафчика — та отворилась сама по себе, с тихим жидким шмяком что-то роняя к его ногам. Это была голова его матери, чьи волосы рыжели от обильного количества свернувшейся крови и сукровицы. Фишер чуть не выпрыгнул из своих кроссовок, разглядев знакомое лицо.       Страх окатывает холодным потом. Это неправда. Это просто сон. Сейчас он проснётся в кровати с Ларри и… Это не помогает. Он в ловушке.       Тошнота подкатывает, но он едва может сложить два плюс два, когда тени людей из прошлого начинают обступать его, повторяя одно и то же: «Это твоя вина».       На одном только животном страхе он бросается наутёк от загадочных фигур, которые с каждым шагом всё меньше напоминают людей. Их тела деформируются, чернеют, шипят, как пережаренное мясо, превращающееся в угли.       Он не может постоянно убегать. Когда лёгкие начинает раздирать острой болью, Сал хватается за первую попавшуюся вещь. Швабра? Фишер пытается драться с голодными до его страха чудищами, они хватают его за ноги, за руки, поглощая в свой липкий чёрный кокон.       На грани сознания Сал борется через ужасное жжение на коже от странной чёрной субстанции, но проигрывает этот неравный бой со своими кошмарами.

***      

      Фишер снова был молод, молод и пьян. Состояние алкогольного опьянения тогда для него было привычным, чему способствовала его компания.       Помнится, он говорил, что компании у него, Сала, как таковой не имелось? Так и было, до определённого момента.       Каждый день в школе напоминал, скорее, изощрённую пытку тяжёлой неопределённостью, держащей в угнетающем напряжении.       Фишер был наивен, полагая, будто Трэвису будет достаточно опустить его головой в унитаз пару раз. Достаточно прилюдно вылить склизкий кефир ему на голову в столовой, достаточно набить рыбьими головами его рюкзак и выбросить на школьной территории, пока он уснул на парте.       Жалобы директору не помогали — тот не хотел терять спонсорство отца Трэвиса. Другие отщепенцы попросту сторонились его, даже не пытаясь заговорить, как бывало раньше. Торопливо отводили трусливые глаза и шли прочь.       Генри пропадал на работе сутками, оставляя сына наедине с этим тяжёлым чувством зияющей пустоты. Боль и обида кипели, но постепенно превращались в тяжёлую, как камень, ношу. Она сменялась состоянием паники по утрам и отчаянием, когда Фишер осознавал, что он снова проснулся и ему необходимо снова столкнуться с реальностью. Его реальностью были жестокий, жадный до внимания визгляк, которому словно было мало его боли, и отсутствие кого-либо значимого рядом.       С жадностью капиталиста он делал из него развлечение, и каждая последующая выходка была злее и изощрённее, чтобы те, кто стоял выше по иерархии, не заскучали от его, Сала, однообразных страданий, и отплатили Трэвису столь необходимым вниманием.       Как свежа была в памяти вонь рыбьих голов, так был свеж и один инцидент.       Нет, его мучитель, чей отец был так близок к богу, ни капли не раскаялся в своих тяжёлых прегрешениях. Глаза становились всё стекляннее. В них почти не осталось ничего человеческого.       Для своих гнусных целей он даже приобрёл цифровой фотоаппарат, чтобы унижать Фишера уже на камеру и отправлять видео своим новым друзьям. С каждым разом Сал всё больше осознавал, что речь больше не идёт о развлечении. Речь идёт о самой настоящей, открытой агрессии.       Такой случай произошёл в раздевалке, где Сал по воле случая остался один.       Трэвис снова принялся его подначивать и дразнить, словно пытаясь вывести на какую-нибудь забавную реакцию на камеру. Фишер же элементарно его игнорировал, что было довольно просто, учитывая недосыпы от кошмаров и иссушающие истерики по утрам перед школой.       Трэвис не выдержал, принявшись трясти его за плечи, что-то крича. Сал тогда слышал всё будто сквозь толщу воды, не в силах разобрать слова разъярённого блондина.       Фишер отстранённо вспомнил, что стоял перед Трэвисом в одних шортах. Тот всё ещё продолжал сжимать его плечи, выглядя злым и растерянным одновременно. Красные от капилляров глаза не могли найти себе покоя, бегая по нему, как тараканы. Задерживались на его губах, груди, как полоумные.       Сил плакать или бежать просто не было. Хотелось лечь на пол и позволить прохладному линолеуму раздевалки подарить ему сон. Желательно вечный.       Воспользовавшись заминкой, Сал тогда хрипло произнёс:       — Почему мы не можем просто по-другому…       Блондин смотрел на него в упор, как будто он говорил о том, что земля квадратная.       — Мы могли бы хорошо общаться. Думаю, в нас так много похожего… — продолжил Фишер, мягко положив руку на плечо растерянному Трэву.       Но надежда разбилась вдребезги о стремительный кулак, ударивший со всей дури в лицо, будто для защиты, а не от злости. От удара плотная поверхность протеза, как штамп, больно врезалась ему в лицо, заставив пошатнуться и осесть на пол. Его лоскутные щёки встретились с керамическими зубами и металлическим привкусом крови на языке.       — Не неси херню! Чтобы я был похож на тебя? Да я скорее сдох бы, окажись я таким педерастом, как ты!       Его руки дрожали от гнева, но Фишеру казалось, словно тот вот-вот заплачет.       — А для тебя педерасты — больная тема?       Лучше бы он этого не говорил, потому что в ход пошли уже ноги.       — Замолчи! Я сказал, замолчи! — Трэвис не жалел сил на то, чтобы пинать его ногами куда придётся в своей маленькой истерике. И вы спросите: отчего же Сал не пытался дать отпор? Не дал сдачи? Он и сам не знает. Помнит только, что лежал и чувствовал, как физическая боль перекрывает, наконец, ментальную и дарит секундное облегчение.       Трэва остановила только кровь, которая обильно потекла из щелей протеза. Щенок испугался его кончины и подорвался послушать, дышит ли Сал. Убедившись, что Сал ещё живой, Трэвис выругался, плюнул в него напоследок и поспешно вылетел из раздевалки.       В тот момент его остановила кровь, но что, если в следующий раз ему будет этого недостаточно, и он убьёт его? Вдруг вправду убьёт?       Сал перестал выходить из дома. Апатию сменяла тревога, страх преследовал на каждом шагу. Даже поход в магазин стал тяжёлым испытанием. Парень постоянно оглядывался, словно ожидая удара со спины.       И крупно вздрагивал при звуке смыва в туалете, будто чувствуя, как эта гадкая вода снова бьёт по слизистой.       Прогуливать школу в тайне от отца оказалось очень даже просто. Погружённый в свою работу и спиртовые откисания Генри едва обменивался с Салом дежурными фразами, на которые сыну было достаточно кивнуть, либо покачать головой.       Когда дверь за его отцом закрывалась, Сал чувствовал себя ещё более одиноким и незащищённым. Менее беззащитным — за стенами своей комнаты.       Там он коротал дни последнего класса, открыв для себя пухленький компьютер и его арсенал. Шутеры, игрушки возвращали ему контроль над ситуацией, отвлекали шумом и азартом. В мире аркад и боевиков не было никакого Трэвиса Фелпса, его подпевал, трусливых взглядов отщепенцев и равнодушных взрослых. Помнится, он говорил, что не особо любит компьютеры? Современные и навороченные — определённо, то ли дело «пузатики» из его юности… Всё было так просто и понятно.       В одной из таких игр он познакомился с парнем, который звал его затусить и даже прислал приглашение в MySpace.       Сал туповато смотрел на витиеватые буквы, чувствуя, как от волнения руки покрываются холодным потом.       Он и вечеринки… Одна только мысль о том, как на него будут смотреть другие, незнакомые люди, заставляла нервную систему нещадно коротить. Хоть отец и говорил ему, что иметь такого друга, как он, будет счастлив каждый, Сал убедился, что это не так.       Будет ли кто-то счастлив иметь в друзьях фриковатого парня с фаршем вместо лица, от которого смердит страхом перед реальностью и девственностью? По телевизору таких парней высмеивали, и Фишер понимал почему.       Состояние ступора сменилось подобием гнева, и он сжал потные ладони в кулаки. Да даже если он и урод, даже если и вызывает насмешки — пусть! Разве он не заслужил всего того, о чём кудахчут из каждого утюга о лучших годах жизни? Чего он, чёрт возьми, боится? Точнее, из-за кого?       Из-за уродца, у которого и друзей-то никогда настоящих не было? Которого, по слухам, отец долбил в сраку за непослушание?       Да пошёл ты, подумал Сал, и решительно вскочил со стула. Если уж он решил что-то менять в своей жизни, начать стоило с имиджа.       В ход тогда пошла его одержимость ню-металом, которая и вдохновила его на отчаянный шаг. С канцелярскими ножницами наперевес Сал смело встал перед зеркалом. Голубые мягкие и длинные волосы лежали спутанной неприглядной мочалкой. Да, с этими патлами он и вправду похож на девчонку, подумалось ему. В глубине души он радовался, что пошёл на это, теперь хоть дразнить будут меньше. Он на это надеялся.       Нынешний Сал просто закрывал ладонью глаза, думая о том, как же это глупо и… по-подростковому? Тогдашний Сал даже не додумался намочить волосы, прежде чем импульсивно покромсать нежную синеву в ошмётки.       Парень не задумывался о красоте причёски, считал, что терять ему всё равно нечего — горбатых и кривых исправит только могила, а потому не жалел сил, неровно срезая прядь за прядью.       Лысым он, слава богу, не остался, однако теперь волосы хаотично и неровно торчали в разные стороны, делая его похожим не на рок-звезду, а, скорее, на отчаявшегося подростка, оставившего себя без волос.       Сал об этом не задумывался, он просто плюнул на всё и пошёл в ближайший магазин с бьюти-товарами. Для чёткого хаера ему нужен был фиксатор, а потому, бледнея и краснея по дороге, он старался не смотреть в лица других людей, стянув с прилавка первый попавшийся фиксатор и отнеся его на кассу.       Продавщица приняла его мокрые от потной ладошки баксы, но ничего не сказала, давая странному парню в маске возможность почти выбежать из магазина, когда тот услышал взрыв подросткового смеха у себя за спиной.       Сал тогда много себя за это ругал — испугался, сдрейфил! Даже спасибо не смог выдавить кассирше. Может, эти фрики смеялись вообще между собой?       Зато пробное использование фиксатора дало свои плоды. Любой профессиональный парикмахер тогда бы уже лежал в коме, увидев его рукотворный шедевр. Но как Фишер был счастлив, чувствуя ветер перемен и, конечно, запах дешёвого фиксатора! Вот она, сила юности — чувствовать себя уверенно в мешке из-под картошки. Восторг.       Вернувшись из ванной, он трясущимися руками ответил на приглашение.

***

      Первая его вечеринка оказалась нервной, даже нелепой. Его первоначальная смелость обратилась пшиком освежителя воздуха в конюшнях. Вроде храбрился, даже папиным одеколоном надихлофосился, а всё равно влиться не получалось. Люди развлекались, не обращая на него внимания, напивались, смеялись и, конечно, тискались на диванах.       Дом поражал своими размерами уже с порога, заставляя обливаться потом от беспокойства. Внутренний интерьер поражал своей виетиватостью: при первом же взгляде на все эти бесчисленные картины и китайские фарфоровые вазы стало понятно, что в доме живёт культурная и обеспеченная семья. Пьяная вечеринка молодёжи под грубый рэп и откровенный поп смотрелась очень комично на фоне антикварного дома. Они даже дискошар на люстру повесили, с ума сойти.       Парень, пригласивший его, был хозяином дома. Такой же щуплый, как и он, блондин смотрел на него снизу вверх и был несколько смущён. Вряд ли он ожидал что-то такое.       Чувак в маске, как на хеллоуин, голубые волосы торчат в разные стороны, выцветшая футболка с группой Megadeath, старые джинсы.       Однако парнишка воспитанно и вежливо поприветствовал его, пожелав чувствовать себя как дома, прежде чем ретироваться под предлогом своей компании.       Ну, и на этом спасибо.              Завести диалог как-то не удалось, да и кроме того парня он никого толком не знал, поэтому Сал сел на дальний диванчик и налёг на алкоголь. Ему нужно было дойти до кондиции, чтобы танцевать в одиночку среди всех остальных. Однако вскоре к нему подсела такая же уставшая от компаний девушка. Она сразу привлекла внимание Сала. Молодая Мортиша Аддамс, не иначе! От неё пахло дорогими стойкими духами и белилами на готичном драматичном лице. Её чёрное одеяние в сочетании с бледной кожей что-то сотворило с ним, голову слегка кружило.       — Привет, похоже, тебе… не очень нравится здесь. Выглядишь… э… уставшей, — выдавил из себя Сал, стараясь хотя бы здесь не сесть в лужу. Ну а что, хуже уже не будет.       Готка обратила на него внимание, взмахнув густо накрашенными ресницами, в её глазах мелькнул интерес.       — Есть такое, эта вечеринка отстой. Эту ужасную музыку слышно даже в моей комнате. Я пыталась договориться с диджеем, но он просто не стал меня слушать, — девушка раздражённо скрестила руки, а потом протянула одну Салу. — Сара.       И тогда появилась она, Сара Тёрнер.       Сара была умной и безумно обаятельной, а её мятежный дух не мог не вдохновлять. Они встретились в самый странный период жизни друг друга, став своего рода родственными душами.       Конечно, с колокольни текущего опыта Сал понимал, что сошлись они из-за любви Сары к странностям и уродствам, сам же Сал был просто рад такому вниманию. Иметь девушку, особенно такому, как он, означало бы избавиться от клейма фрика. Как неопровержимое доказательство, что его любят, принимают, а значит, он не так уж плох.       Поддатый и краснеющий Сал был очарован. Мимикой, жестами, белоснежным декольте, чёрными густыми волосами… Поэтому, когда у диджейской стойки заиграл очередной блевотный шлягер, а его собеседница поморщилась, парень решительно встал. Нет, так не пойдёт.       — Тебя раздражает музыка? Отлично, пойдём договоримся с этим олухом. — Девушка опешила и просияла, поспешно кивнув.       У аппаратуры сидел парень, похожий на барабанщика Gorillaz. Он деловито допивал свой пунш и что-то крутил.       — Не могли бы вы поставить песню даме? — вежливо начал Сал, в надежде, что парень окажется не совсем балбесом.       — Не могу. Зато ты можешь принести мне ещё содовой, дикобраз, — усмехнулся своему остроумию диджей.       Сал обессиленно сжал кулаки, прежде чем взять стакан под шокированным взглядом девушки.       — Вот так сдашься? Я думала…       Однако парень заговорщически прошептал ей что-то на ухо, и та расплылась в приятном удивлении.       В рюкзаке Сала по счастливой случайности оказались слабительные капли, которые он забыл выложить ещё с прошлой осени. Налив пунш, Фишер злорадно сдобрил напиток слабительным. Пусть подавится, гад.       Диджей, конечно, посмеялся над ним, но пунш выпил. Оставалось только подождать. Через десять минут несчастный парниша в спешке покинул свой пост, ругаясь и чертыхаясь по дороге, пока Сара и Сал умирали со смеху.       Дорога была открыта, так что Фишер не стал медлить. Нужная песня нашлась довольно быстро, прежде чем тёмный готичный эмбиент наполнил комнату, заставив тусовщиков протестующе замычать.       Сара от радости обняла его за шею, смеясь над выражением чужих лиц, а затем потянула его танцевать почти в центр комнаты. Они танцевали как умели, дрыгаясь под устойчивый ритм электронной музыки, разбавляемой характерным вокалом.       Мир закружился под мрачную и мелодичную музыку, как волчок. Пьяный и довольный, он кружил Сару вокруг её оси.       К середине песни и другие ребята подтянулись танцевать — прониклись всё-таки. Он даже не мог и мечтать о таком. Эти несколько минут казались лучшими в его жизни. Да так и было, чего уж там.       Идиллия длилась недолго, так как разъярённый диджей вернулся из уборной и переключил музыку. Однако чужой гнев никак их не тронул. Они упивались этой счастливой случайностью знакомства, тому, как быстро их сердца откликнулись друг другу.       Сара утянула его на террасу — покурить. Тут Сал и занервничал. Пить-то он пил, да вот курить как-то не решался. Но когда сигарету тебе протягивает красотка, от вида которой слабеют колени, тут уже сам выхватишь из пальцев и затянешься, чтобы произвести впечатление крутого парня, а не жиденького маменькиного сынка. Что Сал и сделал.       Парень приподнял маску и дрожащими пальцами поднёс тлеющую сигарету ко рту. Стоит ли говорить, что он выставил себя полным дураком, вдохнув едкий дым дамских тонких сигарет и остервенело закашлявшись?       Тёрнер смеялась с него так заливисто, что Сал даже от чувства унижения почувствовал мимолётное удовольствие. Быть причиной её смеха было богоподобно, как, впрочем, и всё через призму алкогольного угара.       Утерев слёзы смеха, та смешливо пожурила его.       — Мог бы сказать, что не куришь, я бы и не предлагала, боже ты мой. Не соси её, а затягивайся, вот так, — Сара обхватила губами свою сигарку и сделала смачную затяжку. Горячее волнение скрутило живот от одного только вида тёмных губ на кончике.       Он слышал столько раз от парней, что курящие девушки отвратительны, что они воняют, но, возможно, те просто не видели, как курит Сара. Ради одного только вида можно было и потерпеть терпкий запах табака. Греческие богини, может, и пьют нектар, а вот земные вдыхают никотин, заставляя желать себя, падать на колени в молитве. Каким же нежным он был, раз ему хватало одного лишь вида курящей девушки.       В компании Сары ему не приходилось скучать. Та любила его шрамы, любила его странность, и Сал, исходя только из этого факта, уже был готов сделать всё что угодно. Даже научиться курить. Мужчина так и не смог бросить курить, как отпустил когда-то давно Сару. Обо всём по порядку.       Фишер не был фанатом готической музыки, но с удовольствием пошёл на тематическую вечеринку, потому что Сара хотела пойти с ним. Он пил там вино, веселился, тёрся о Сару в танце, а на следующее утро умирал от головной боли.              Сара, сама того не осознавая, привила ему вредные привычки, даря при этом ощущение внутренней силы, долгожданной свободы и спокойствия. А главное, он не чувствовал себя больше одиноким, идя под руку с безумно красивой девушкой по залам музея мутаций, где в формалине плавали всякие уродцы.       Глаза Сары светились, когда она тыкала в стекло и задорно говорила, что чудик с вмятым лицом похож на него. Помнится, он даже смеялся.       Вообще её любовь к уродствам объяснялась её одержимостью медициной и естественными науками. Этим её заразила мама, хирург со стажем, которая была не прочь, чтобы дочь пошла по её стопам. Отец девушки был археологом, о чём как раз и говорил дорогой антиквариат.        Сама Сара училась на отлично, и потому, узнав о бесчисленных долгах Сала и о том, что тот принципиально прогуливает, взялась за его ум. Учить его делало Сару счастливой, Фишер же потворствовал ей, закрывая долг за долгом, усердно готовился к финальным экзаменам.       Стоит ли говорить, в каком восторге оба пребывали, получив заветные результаты? Жизнь и вправду могла повернуть по-другому: он бы поступил в хороший колледж, может, даже в консерваторию. Играл бы сейчас где-то в качестве гитариста, сколотил бы группу.              Тогда он упился чуть ли не в усмерть, праздновал с Сарой и ребятами из её готской компании целую неделю, беспробудно квася и радуя хмельную публику игрой на любимом фендере. И сам не заметил, как стал копией своего отца. Салу оставалось только утешать себя, что это нормально: он молод, а кто не пьёт в его возрасте?       Оправдание за оправданием, пока он смотрел на своё помятое и припухшее лицо. Отвращение свернулось гадюкой в груди, и Сал старался не смотреться в зеркало после подобных встреч. Старался думать о том, как друзья Сары с удовольствием слушали его игру на гитаре, пьяно и вразнобой подпевали ему, розоватые от градуса. Как сама Сара обнимала его за шею, и ему в голову неизменно приходила песня The Cure — Just Like Heaven. О, ей бы понравилось.       Настал день икс — выпускной. Собираться ему тоже помогала Тёрнер. Красила ногти в чёрный, подбирала костюм, чтобы сидел прям как влитой. И боже, Сара знала, что делала. В приличных пиджаке, рубашке и брюках жилистая фигура Сала уже не смотрелась вешалкой, делая его, скорее, изящным и грациозным.       Протез добавлял ему загадочности, а те же торчащие волосы под рукой Сары ложились если не идеально, то по меньшей мере офигенно. Сара даже помогла ему сделать маску одноимённого призрака оперы, нежно оглаживая большим пальцем остатки его брови, не скрытой маской. Говорят, что у этого призрака тоже не было носа, так что вряд ли он смог бы так голосить. Из Сала певец был неважный, если честно, поэтому все силы уходили на оттачивание гитарного мастерства.       Однако мысли о возможной встрече с Трэвисом омрачали его радость от своего образа. А что, если этот визгляк решит ему подгадить напоследок? Что, если выставит посмешищем перед Сарой? Ему нужно было выпить для смелости.       Нынешний Сал тяжело вздыхал. Не выпить ему надо было, а взять свои коки в кулак и мужественно принять реальность, решать проблемы. Ни девушка, ни алкоголь, ни сигареты не сделают тебя крутым парнем, только ты сам.       Сделанного уйму лет назад не исправишь.       Молодых людей мчала элегантная шевроле отца Сары, пьяных и влюблённых. Фишер отстранённо помнил влажное ощущение чужих трусиков на своих пальцах, как девушка цеплялась за его плечи, упиваясь его изуродованными губами. Как же нынешний Сал хотел, чтобы история оборвалась здесь, в кожаном дорогом салоне в объятиях его обворожительной Персефоны. Чтобы уснуть пьяным прям там.       И поначалу ведь всё было хорошо: он получил аттестат, стараясь не шататься, когда поднимался на сцену, и даже справлялся. Удивил школьных знакомых не только внешним видом, но и своей Мортишей, которая была не прочь покрасоваться, тихо хихикая.       Хотя они с Сарой и не стали королём и королевой бала, но костюмы явно стоили того.       Веселился во дворе школы, украшенном мерцающими огоньками, подливал в напитки алкоголь в непрозрачном пакете. Однако вскоре его любимице понадобилось отойти в уборную, и та оставила его со своим стаканом дожидаться её во дворе.       Сал терпеливо поглядывал на часы, когда ощутил настойчивый взгляд в спину, осязаемый и жадный. Нерешительно или просто заторможенно парень повернулся к источнику этого испепеляющего чувства.       Ну конечно, Трэвис, кто же ещё. Солома чужих сожжённых осветлителем волос была зализана по всем канонам фильмов пятидесятых, тёмно-синий костюмчик сидел как с иголочки, вот только глаза на выкате ситуацию не спасали. Тот таращился на него с самым странным выражением лица: то ли восхищался, то ли думал, куда прописать, а то и вовсе боролся с газами после напитков.       Было видно невооружённым глазом, что его собирал на выпускной отец. Выглядело жалко. Сал отвернулся, стараясь игнорировать его присутствие, показывал, что не заинтересован в общении, но это не помогло.       Актёр его ночных кошмаров, причина его дикой тревоги, быстро оказался рядом. Поначалу Сал остолбенел. По привычке не мог даже пошевелиться, чувствуя, как сердце бешено качает кровь, мешает дышать. А этот гад подошёл как ни в чём не бывало, попытался завести диалог, так же по привычке подходя безумно близко. Нервничал, в кармане копошился.       То, как непринуждённо этот визгляк пытался держаться, шутить с ним, выводило из себя, вызывало тошноту. То, как он играл на публику, зная, что не сможет издеваться над ним на глазах у других людей, вырывало мысленный истерический смешок.       Фишеру казалось, будто у него подскочила температура, пока этот вонючий трус и слюнтяй стоял там и пытался с ним говорить. Гнев, так давно похороненный под страхом, пузырёк за пузырьком показывался, ведомый алкоголем.       С каждым словом из этого жалкого рта, которые он не слышал через стук в ушах и рой жестоких мыслей, рука, державшая бумажный стакан, нещадно на нём сжималась, проливая содержимое. Как сладкая газировка, смешанная с алкоголем, бежала по пальцам через края, так и терпение юноши утекало с каждой секундой. Сал больше не был в слабой позиции, Сал больше не был развлечением. С него, блядь, довольно.       Ещё отчётливее Сал это понял, когда ощутил руку на своём плече. Концентрат из гнева и отвращения взорвался, стоило Трэвису ещё и близко наклониться к нему, как он делал бесчисленное множество раз, прилюдно унижая Фишера.       Он мог отойти, мог просто сказать отвалить, но его будто закоротило. Трэвис и пикнуть не успел, как Фишер грубо толкнул того на асфальт, сбивая с ног, как какое-нибудь животное. Фелпс упал болезненно и стремительно, прилично приложившись головой о застывший гудрон.       Но Салу этого было недостаточно. Слетев с катушек, он нещадно колошматил чужое лицо, крича что-то несвязное. Его не смущал ни вид крови, ни отсутствие сопротивления от ещё тёплого тела его недавнего обидчика.       Когда пелена с глаз начала потихоньку спадать, а его попытались оттащить от блондина, он отчётливо увидел, что перед ним больше не лицо Трэвиса. Перед ним было обезображенное лицо его матери. Словно всё это время он бил её, пока кулаки хлюпали с приятным хрустом о чужие хрящи и кости.       Кровь была повсюду, зрение расплывалось от рыданий, а люди, оттаскивающие его, всё меньше напоминали людей.       Оглушённый, именно таким он себя чувствовал, ощущая, как бешено дрожит правая рука, которой он особенно яростно наносил удары.       Шаткая хронология его восприятия прилично пошатнулась, выдавая всё за сюрреалистичную кашу.       Вот его оттаскивают чьи-то сильные руки, кто-то из девушек истошно кричит от страха, кто-то просто что-то невнятное орёт, пытаясь вернуть его в чувства.       И вот он уже сидит на краю кузова скорой помощи, пока копы ждут ответов на свои вопросы. Руки в засохшей коричневой корке чужой крови, костюм помят и испачкан на коленях, волосы торчат. Полицейские пытаются с ним разговаривать, но всё, что он может видеть, — как плачет его дорогая Сара. Её тушь бежит по щекам, глаза полны неверия и боли.       Её держит отец, не давая и шагу сделать к нему, закованному в наручники. Глаза интеллигентного мужчины полны разочарования, праведного гнева родителя. Но Фишер почти на него не смотрит, потому что слёзы Сары становятся его слезами, а её боль — его.       Он повёл себя как полный урод и уже по-настоящему. Помните, он говорил, что жизнь разделилась напополам? Да, он, чёрт возьми, был виноват, но как хотелось вернуться туда в салон и просто целовать Сару. Не допустить её слёз, сделать её счастливой, сделать её своей женой и, возможно, быть папой. А потом состариться вместе, качаясь в парных креслах-качалках.       Вам покажется это смешным, но это был самый искренний порыв его души. Когда любишь человека, в голову всегда лезут мысли о совместном будущем, простых человеческих радостях отношений, брака, семьи. Именно так он думал о Саре, думал, что всё так и будет, ведь это был его первый мэтч, его первый дзинь.       Она была его совершенством. Как сказал однажды маленький принц: не стоит слушать, что говорят цветы, нужно наслаждаться их ароматом. В каком-то смысле он придерживался этой философии, ослеплённый нежностью к своей розе. Даже когда она делилась своими проблемами или колола его руки острыми шипами.       Подобно собаке, давно забывшей, что такое признание и принятие, он прикипел к ней всей душой. Она любила его шероховатости и неровности, принимала и обожала его странности, и он думал, что хотел бы разделить с ней всю свою жизнь. И она делала это так искренне и безвозмездно, что Сал с каждой секундой чувствовал, как вина душит его.       Полицейский между делом спросил о последнем желании, прежде чем они поедут в СИЗО. И тут он вспомнил про тонкие дамские сигареты, лежащие во внутреннем кармане его пиджака. Раз уж он не может поцеловать Сару, то, по крайней мере, будет держать во рту сигареты, которые так часто были в любимых губах.       Отец девушки уже пытался увести её от машины, как та увидела знакомые сигареты. Это было решающим: Тёрнер буквально вырвалась из рук отца и кинулась к нему, налетая с объятиями. Сал вдыхал её запах стойких духов яблочных соцветий вперемешку с табаком, чувствуя, как дрожит её тело. Он и сам дрожал, прижимая её к себе.       Мужчина хотел было вернуть ослушавшуюся дочь, как его остановил полицейский, давая подросткам проститься.       Это была лишь передышка его разума, прежде чем он оказался в полицейском участке, ещё более жутком, чем тот, в котором он был накануне.       От стен до потолка всё было серым, словно из бетона, покрытое бесчисленными трещинами и чёрными пятнами плесени, от вони которых спирало дыхание.       Место это выглядело как эпицентр стихийного бедствия, судя по тому, как хаотично из коридора в коридор были разбросаны бумажки и всякий хлам. Если бы не кровавые следы чьих-то ботинок, задающие направление, Сал бы так и бродил по лабиринту однообразных коридоров. Жуткая тишина, только он, кровавые отпечатки подошв и потрескивание ламп. Наконец следы оборвались.       Перед ним была дверь с нацарапанной цифрой 33. Та была отперта, и Сал нерешительно вошёл.       В комнате посередине висела лампа и стоял обычный письменный стол, за которым сидел его отец, уронивший голову на руки в выражении тяжёлого горя. Тихие всхлипы нарушали гнетущую тишину.       — Папа? — аккуратно спросил Сал, не решаясь подойти ближе.       — Нет, — задребежал знакомый голос. — Ты не мой сын, мой сын не убийца! — Генри поднял голову, но Сал не узнал его: из глазниц и ротовой полости валила странная жижа. Ничего в нём больше не напоминало отца, ни старого, ни молодого, которого он знал.       Испугавшись, Сал выскочил из кабинета, параллельно чувствуя, как трясутся и крошатся стены, а пол буквально проваливается под ним. Как бы быстро он ни бежал, чернота пропасти под ногами снова поглощает его. Ну, зато теперь никуда не надо торопиться.       Стук молоточка судьи переместил его в зал судебного заседания. Он сидел за решёткой всё в тех же наручниках, пока Кеннет Фелпс, отец Трэвиса, буквально возвышался над ним за кафедрой и давал против него показания.       Наглаженный и обычно организованный Кеннет теперь выглядел скорее как сумасшедший старик, нежели священник. Глаза дикие, безумные, требующие возмездия. Озабоченный вид и глаза навыкате ну точь-в-точь как у Трэвиса, ну прям яблоня от яблока недалеко.       — Он убил моего сына! Убил, ваша честь! Не нужно быть следователем или медиком, чтобы понять, что мой сын был зверски убит руками этого душегуба! Я требую истинного правосудия — смертной казни! Бог мне судья, он знает, что такое потерять сына.       Судья не пытался никак заземлить сторону обвинения, бесстрастно слушая чужой кровожадный бред, прежде чем дать слово совету присяжных.       К удивлению, окончательный вердикт ему внезапно объявляла никто иная, как старуха Роуз, которой он помог в супермаркете.       «В ходе заседания нами был вынесен вердикт: Салливан Диана Фишер признаётся виновной, тем не менее нами не было обнаружено веских факторов, которые бы предполагали смертную казнь».       Однако, несмотря на приговор, люди неодобрительно загалдели с трибун. Даже римляне, голодные до зрелищ, так не верещали, решая судьбу гладиатора в колизее. Они скандировали как один, смаковали его приговор: ВИНОВЕН, ВИНОВЕН, ВИНОВЕН!       Сала пугали крики и вместе с тем загадочная улыбка Роуз, будто та понимала, что является частью его сна. Полицейские между тем выводили его из камеры, грубо ведя вперёд.       Пространство разрывает крик, но уже его собственный, полный неминуемого ужаса. Дни, проведённые в замкнутом пространстве, вызывали у него клаустрофобию. Вцепившись руками в металлические решётки, Сал безрезультатно дёргал клетку и умолял его выпустить, за что получил ботинком по башке от своего сокамерника с верхней нары, которого он разбудил.       — Вот ведь голодранец, поселили на мою голову, — проворчал тот, мрачно слезая к виновнику шума.       Следующее, что Сал чувствует, — это холодная вода, которой его окатили из жестяной кружки.       — Лучше расслабься, всё равно камера неизбежна, а вот сохранность органов дело поправимое. Лучше так, чем в карцере, — пробормотал Роб, но видя, что его новый сосед не обращает на него внимания, поднял его, схватив подмышками, как будто тот ничего не весил.       Парень присвистнул.       — Ёбушки-воробушки, да ты прям просвечиваешь… Тощий, засранец. Будь я гомосеком, отодрал бы тебя как следует, но тебе повезло. Я ненавижу гомосеков, и тебя здесь никто не тронет. Но вот подкачаться тебе явно стоит, — размышлял Роб Сильва. —Ну что, 1833, за что сидишь? — спросил он, не выпуская парня из рук.       — У… убийство.       Роб так зашёлся смехом, что другие заключённые принялись орать на него.       — Заткнулись, черти, тут вообще песня! — выкрикнул Сильва, вернув внимание к Салу. — Вот этими макаронами, которые ты зовёшь руками? Я ща… со смеху умру. Ну что, достойно, достойно.       Сал нахмурился.       — А сам-то за что сидишь?       Роб хмыкнул.       — Да бабка какая-то под машину мне прыгнула, тоже теперь здесь околачиваюсь.       Сал не сдержал хихиканья, за что Роб начал его трясти.       — Правильно, хихикай с закрытым ртом, а то без зубов останешься. — Однако в его тоне не было ничего злого, словно Сал был, скорее, забавным котёнком для Строптивого Боба. А позже Роб дал ему кличку — Зверь, но никто так и не воспринял её всерьёз, кроме самого Роба.

***

      Одно из первых свиданий в тюрьме у него было с Сарой. Та в тайне от отца, запретившего ей приближаться к нему, приехала спустя месяц заключения. Когда она вошла, то даже не смогла улыбнуться, бледная и уставшая. Она бесшумно опустилась на стул, и, прежде чем Фишер успел сказать что-либо, Тёрнер остановила его движением руки.       — Не стоит, позволь мне сказать. Для справки, я не испытываю ненависти к тебе или отвращения, но я чувствую… недоумение. Почему, а главное зачем ты сделал это? Похоже, ты ему очень нравился.       Сал ощетинился.       — Я? Нравился? Да он хотел меня изжить, измучить, лишь бы его дружкам было весело! Откуда тебе это знать! — взбесился он, измученный днями, проведёнными в тюрьме, но Сара ничего не сказала, даже не вздрогнула.       Без слов она достала из сумки помятую бумажку и протянула Салу через небольшую щель.       Оторопев, он аккуратно развернул послание. Сал хотел верить, что это шутка. Почерк Трэвиса разуверил его в этом.       Пока парень читал неуклюжее признание Трэвиса, с каждой строчкой глаза его становились всё больше и больше, а Сара продолжала:       — Я подобрала эту бумажку, хотела отдать следователям, но решила, что ты захочешь посмотреть на неё первым.       Дочитав, Сал лишь скомкал послание и положил рядом, тяжело вздохнув. Его пробивало на смех. Всё ведь и вправду могло кончиться по-другому, если бы Трэвис не изображал из себя хуй знает что. И кто так передаёт признание? Или он хотел его выучить? Ну и дела.       Правильно, Трэвис, ты не педераст, ты педерастище. Фишер истерично захихикал, вызывая ещё больше недоумения у готки.       — Послушай, — начал он, успокоившись. — Я поначалу действительно подумал, что это шутка. Я не рассказывал тебе, но Трэвис, он, знаешь… Вёл себя как мудак со мной всё время. Типа, не было и дня, когда этот урод не пихал меня мордой в унитаз, не бил меня ногами. Ты имеешь право смеяться или не верить мне, но лично у меня нет причин тебе врать. Я ненавидел Трэвиса, у меня есть все основания его ненавидеть, и от того, что здесь написано, моё отношение не поменяется. Да, я согласен, что смерть — это перебор, но её и не было в моих планах. Просто обычная драка? Единственное, что я чувствую сейчас, — что подвёл тебя и что виноват в смерти этого идиота. У нас… было бы столько всего впереди. Мне… ужасно жаль.       Сара грустно улыбнулась и отвела взгляд.       — А вот тут ты прав. Похоже, наши пути расходятся здесь, Сал. — Её глаза остекленели от накативших слёз. Было видно, как она буквально сражается сама с собой. Нынешний Сал был восхищён стойкостью девушки, как разумно та выбрала себя — и правильно сделала. А как бы вы, чёрт возьми, поступили? Смогли бы вы остаться с человеком, совершившим убийство? Ждать убийцу из тюрьмы, тратить свою молодость? Сал тоже так не считал.       — Так будет легче для тебя и меня. Я… буду скучать по тебе, Салли, мне будет не хватать тебя. Я хочу верить, что, выйдя отсюда, ты найдёшь себе ещё более крутую подружку, чем я.       — Не говори глупостей, — вздохнул Сал. — До тебя всем далеко.       Сара горько и нежно улыбалась ему, хоть оба и понимали, что радоваться уже нечему. Улыбки тлели, как и шансы на совместное будущее. Туше́. Занавес падает. Сон напомнил ему подробности, вернул фрагмент этого воспоминания. И внезапно оказывается, что они не так уж хорошо друг друга знали, потеряв голову от юношеских гормонов. Оказывается, они стояли слишком близко друг к другу, чтобы действительно видеть.       Они распрощались на приятной ноте, но тело жгло болью. Комната для свиданий начала тлеть в его сознании, обращаясь пеплом и агонией.       Что-то липкое и плотное не давало ему пошевелиться, буквально пытаясь сжечь на нём кожу, и отлично с этим справлялось. Перед глазами стоял ослепляющий свет с проблесками фиолетового. Сал думал, что это конец.       Или начало. Возможно, он просто переродился в какую-нибудь птицу и теперь очень активно пытается сломать скорлупу своего яйца. Интересно, птенцам тоже больно, когда они вылупляются? Или он в следующей жизни тоже дефектный?       К сожалению, птицей он так и не стал, и хоть чёрные путы кокона отпускали его, агония никуда не делась. Его тело было похоже на переваренную сосиску, и если бы сосиски в целом испытывали боль, то они бы кричали так же, прямо как он сейчас.       Кожа горела, словно обожённая адской землёй, любое движение было невыносимым, кожа его будто лопалась, истекала бульоном его горелой плоти. Когда зрение более-менее прояснилось, Сал начал различать и другие детали.       Он видел мантию, видел своим единственным уцелевшим глазом пронзительный свет от головы существа. Оно что-то пыталось сказать ему, но Фишер всё слышал как из-под воды, тяжёлые помехи вперемешку с белым шумом.       Ему казалось, что он сходит с ума — нет, не так. Он мёртв, а Господь дал ему прочувствовать тяжесть своих грехов, провёл его через ад, чтобы показать ему будущий дом, где он будет гореть снова и снова, мучаясь от разрывающейся и лопающейся кожи, прогорающей до костей.       Сал никогда не стремился в рай: злословил, убил, блудил, причинял боль. Мужчина признавал, что не идеален, но все доводы разума отошли на дальний план, когда самый глубокий нарыв лопнул тяжёлыми рыданиями.       Это был последний рубеж, осталась только боль физическая и вопросы, которые он часто задавал в воздух. Задавал тому, чьи храмы стоят по всему миру, но от которого нет ответа.       «Боже, отчего ты не спас меня? Почему позволил служащему своему погубить мою мать, моё лицо? Почему не спас этих детей? Я не жду твоего прощения, всё, чего я хочу, — это ответов на мои вопросы, ответь, почему? Чему люди, чёрт возьми, поклоняются, когда всё, что ты, чёрт подери, можешь, — это отдавать на муки неугодных тебе? Почему, почему?!»       Рыдания сотрясали грудь, мешали ему внятно говорить, голова кружилась, будто его душа отделялась от тела, как наклейка отлипает от ненужной поверхности.       Пронзительная тишина. На страшном суде обещали как минимум пугающий оркестр, но всё, что Сал слышал, было именно тяжёлой тишиной. И она была гораздо более страшной вместе с тем фактом, что Господь молчал.       Фишер знал, что звучал как обиженный на своего родителя ребёнок, но уже не мог молчать. Чего ему терять, ад уже его ждал, как бы ни сопротивлялись душа его и измученное естество.       Неясное светлое тело начало тянуть к нему руки, и Сал из последних соображений жажды жизни, из принципа, попытался уползти как можно дальше от них. На ощупь, словно слепой котёнок. Раз он всемогущий, то пусть сломит его волю до конца, поймает, как жалкую букашку.       И существо, названное Богом, пошло за ним, как за неразумным дитя, неотвратимо и уверенно. Сал сдался, когда сильные руки взяли его измученное, мокрое тело без признаков отвращения или чего-либо. Фишер чувствовал только вездесущий запах яблок, дарящий ему внезапное спокойствие. Становилось всё равно, что будет дальше. Лишь бы с Ларри в один котёл посадили, подумал мужчина, прежде чем чернота окутала его один-единственный глаз.

***

      Уснуть во сне, наверное, так круто. Ах, если бы. Сал проснулся как с бодунища, будто ему намешали абсента с водкой, а потом посадили в машину без тормозов.       Зрение было ещё мутным, но уши улавливали звук активного бурления. Кто-то готовит суп. А может, и бульон для супа из него. У него жирка много, наваристый, наверное, получится.       Подключился нос — нет, бульоном не пахнет, скорее, какой-то химозной бадьёй, сушёными травами. По ходу, Джонсон отправил его на курорт в лечебницу народных целителей, и сейчас он будет пить отвар из шиповника и потом в нём же мыться. Прекрасно.       Сал попробовал приподняться там, где лежал, как вдруг услышал уханье и недовольную ругань. Сал с неудовольствием подметил, что кроме простыни, небрежно накинутой на нижнюю часть, на нём нет ничего.       Как там Роб говорил? Сохранность органов? Он больше не был уверен. Потрогал себя сзади, спереди — швов нет. Значит, почки на месте и в полную стоимость.       Наконец зрение вернулось к нему, и он обнаружил себя… кому расскажешь, не поверят — в хижине какого-то потомственного мага-травника. И все прибамбасы на месте, и сушёные травы висят, банки-склянки со всякими подозрительными жидкостями с этикетками на полках, всё чинно, аккуратно. А теперь можно домой?       Запах и звук кипения принадлежал здоровому котлу на специальном огне, предусмотренном в полу. Рядом же с ним был предположительно маг. Он вёл сражение с совой, ухающей и неистовой.       Происходящее напоминало сцену из страны Оз. А маг был волшебником, только не было понятно, что Сал получит по итогу — сердце, мозги или смелость.       На вид волшебник был немолодым, средних лет. Лицо в мимических морщинах, один глаз полностью слеп и бел, а от него, словно корневая система, отходят линии голубых вен. Тёмный плащ и мантия составляли его неприметный наряд. Волосы светлые, контрастирующие со смуглой кожей.       Сал с ужасом понял: пахнет яблоками. А значит, перед ним тот, кто буквально спас его. Неужто это и есть бог? Осторожно, словно маленький пугливый зверёк, Сал приподнялся на локтях, позволяя простыне спасть с его живота.       Выкусите, расисты, подумал Сал, Иисус всегда был смуглым. Если это Иисус.       — Кыш, отстань, проклятая! — ругался маг отдалённо знакомым голосом. Сова в последний раз ухнула, видимо, оставшись довольна результатом, и уселась на сиротливо стоящий посох.       Наконец незнакомец полностью повернулся к нему, выглядя, пожалуй, таким растерянным и напуганным, как будто не он притащил его сюда.       — Очнулся… — слабым голосом проговорил блондин. — Ах, как не вовремя, —зашипел он, маневрируя из стороны в сторону в поисках решения.       Сал аккуратно согнул ноги в коленях и сел как следует, всё так же наблюдая. Мужчина не выглядел как враг, хоть и вызывал в нём знакомые смутные ощущения.       Блондин вдохнул и выдохнул, неловко прокашлялся, прежде чем обратиться к нему. Простыня ощутимо сползла от лёгкого движения в сторону, заставив мага нервничать ещё больше. Глаза его упорно старались не смотреть ниже плеч.       — Что ж, здравствуй, Салли. Я знаю, ты, наверное, эм… — запнулся мужчина, подбирая слова. — Ты, наверное, напуган, но я спешу заверить, что ты сейчас в безопасности.       Сал сощурился, всматриваясь в черты человека перед собой.       — Кто ты, чёрт возьми, такой и откуда знаешь моё имя? — хрипло спросил Сал, ощутимо попятившись на своём ложе.       Глаза на выкате забегали, мужчина нервно усмехнулся.       — Ну, на самом деле мы знакомы довольно давно… Ты меня не узнаёшь? — спросил с надеждой блондин.       Глаза на выкате, один подбитый, светлые волосы, голос… Бред. Не может такого быть.       — Трэвис, — прохрипел Фишер, продолжая пялиться на него. Потихоньку он сполз на пол, подбираясь по стеночке ближе к неожиданному гостю программы.       Простыня осталась забытой — Сал буквально подкрадывался к нему в чём мать родила. Трэвис отвёл глаза, покраснел аж весь, залепетал.       — Да, это я, ха-ха… Я знаю, это очень неожиданно, для меня тоже… Разговаривать с тобой не было у меня в планах, и я… Я думал, я думал… Чёрт.       Фелпс-младший зажмурился, судорожно замотав руками.       — Ах, великое древо, — вздохнул мужчина. — В общем, много воды утекло, я понимаю, столько времени прошло, мы оба… так изменились, и ты, ну, возмужал. Да… —На этих словах он совсем покраснел, однако решился посмотреть на Сала, который подбирался всё ближе. — Сал? Почему ты молчишь?       У Фишера были свои планы, и он оставил хлёсткую пощёчину на чужом лице, заставляя бедного заикающего Трэвиса задыхаться от шока и внезапной боли.       — Что… что ты делаешь?! — знакомо завизжал блондин, в шоке трогая свою обожённую щёку.       Фишер так же поражённо смотрел на свою руку — живой, блядь!       — Проверка связи, — пробормотал Сал, стряхивая болючий удар с кисти.       Сразу вспомнились школьные годы, Сала аж замутило. Если бы кто-то сказал ему лет десять назад, что его обидчик будет мучить его и на том свете, лебезя перед ним, он бы рассмеялся. Однако слишком многое указывало на то, что это не плод его разума. Яблочный запах, преследующий его буквально везде, а самое главное — Трэвис средних лет? Как его мозг мог сгенерировать то, чего он никогда не видел и не представлял?       Сал усмехнулся.       — Ну и бред. Я ухожу, — самонадеянно заверил Сал, вот только единственная дверь из комнаты не открылась. В окне и вовсе застыла странная картина — словно они находились на небоскрёбе в скоплении облаков, и ничего нельзя было разглядеть.       Он хмыкнул. Не было ещё такой двери, особенно деревянной, которая бы не открылась. Фишер обернулся к полке с артефактами, ища что покрепче, чтобы выломать замок или саму дверь.       Тут Фелпс-младший сбросил оцепенение и кинулся к гостю, как гарпия, пытаясь отобрать первое, что Сал схватил в руки, — тотем-защитник. Уж очень походил на колышек.       — Ничего не трогай, оно так не работает! Слышишь!?       Трэвис схватился за конец тотема, пытаясь вырвать его из рук синеволосого негодяя, и тот просто взял и отпустил его. Волшебник оступился и упал на пятую точку, тяжело дыша. Сал даже не запыхался.       Он схватил очередную побрякушку поострее, напомнившую нож. Больше для чувства защиты.       — Тогда выпусти меня отсюда. Если ты не думал со мной разговаривать, то я и подавно. Если я увижу твою рожу после смерти, клянусь, я сделаю всё возможное, чтобы ты исчез, — пригрозил Сал. Господи, он совсем сбит с толку… А мёртв ли он?       Рука опустилась.       Трэвис выдохнул.       — Я и собирался это сделать! Но ты очнулся! Ты сбит с толку и напуган, но повторюсь ещё раз — здесь тебе ничего не угрожает. А теперь отдай мне кинжал жрицы, и мы спокойно поговорим, как взрослые люди.       Фишер почувствовал себя трёхлеткой, упавшей на пол супермаркета в истерике, когда родитель не захотел покупать ему газировку в красивой баночке. Вздохнув, он отдал Фелпсу острие.       Трэвис вернул предметы на полки, плюхнувшись в небольшое кресло.       — Послушай, Сал, мы оба знатно облажались тогда. Но в большей степени, конечно, я. И я знаю, что не имею права просить у тебя прощения, — он разгладил свою переносицу большим пальцем.       — Полагаю, я тоже, — пробухтел Сал, чувствуя как вина возвращается голодным зверем по его душу. — Ну, я буквально убил тебя. Не думаю, что такое прощают.       Трэвис повёл плечами.       — Всё несколько сложнее, Сал. Я могу так тебя называть? — уточнил он запоздало.       Сал кивнул.       — Это прозвучит странно, но ты парадоксальным образом меня спас. Видел те чёрные тени? После того как я умер, я смог избежать полного поглощения ими. Они питаются болью и страданиями, а ты меня от них избавил, лишив меня физического тела. Суть в том, что ты… не должен был прийти сюда так рано, — Трэвис рассказывал ему всё это, смотря в глаза, ни на секунду не отворачиваясь.       Сал внезапно понял, как поменялся взгляд, который он помнил. Глаза, хоть и были такими же большими, как раньше, стали мудрее и осмысленнее. В них виднелся мужчина, а не жестокий визгляк. Время действительно изменило их. И так же неожиданно Фишер осознал, почему он бежит. Да, он чувствовал злость на ту несправедливость, что с ним происходила, но вина настолько затопила его внутренности, что это было почти невыносимо.       Сал опешил от чужих слов.       — Подожди… Это я, получается, умер? Поэтому я здесь? — ужаснулся Сал.       — Что? В том-то и дело, что нет, — заверил его Трэвис. — Скажем так, ты жив благодаря аномалии собственного сознания. В обычном состоянии сознание человека закрыто от внешних воздействий. Вне тела есть переходное место, связанное с сознанием, как коридор — бессознательное. А после бессознательного вот это место, где мы с тобой находимся. Можно сказать, что ты вернулся в начало начал — материю создания всего сущего.       Фишер нахмурился. Вот это у него трипы. Но разговор принимал слишком интересный оборот.       — То есть рая и ада нет? Иисус? Апостолы?       Трэвис состроил гримасу сомнения.       — Считай, что негласный бог есть, но он не создавал людей, он лишь защитил их и взял под своё покровительство. Я, как его служитель, помогаю душам, вернувшимся к истокам, и даю им важные знания для существования уже здесь. Я проводник.       Фишер долго молчал, переваривая полученную информацию.       — Ты знаешь, видимо, я и правда слишком рано пришёл сюда. Потому что я ни черта не понимаю. Кто этот бог по итогу?       — Всему своё время. Тебе действительно пора, — Трэвис встал с кресла и подошёл к котлу, отключая огонь.       — Чёрт, так кто он? Я же теперь места себе не найду, — не унимался Сал.       Фелпс-младший тем временем зачерпнул своё странное варево в стакан и предложил Салу.       — Вот, выпей, это укрепит твоё сознание и поможет восстановиться, — профессиональная дежурная улыбка, ну прямо медсестра.       Мужчина не находил себе места, словно он снова оказался за решёткой.       — Почему я должен тебе верить?       — Потому что я твой единственный ключ от двери «домой». Ты, конечно, можешь остаться здесь, но мне показалось, что там тебя действительно ждут, — Трэвис мягко и грустно улыбнулся ему.       Да, Лар. Он должен помочь Лару.       Без лишних слов Сал принял кружку, поморщившись от вида и запаха. Тогда он призвал остатки храбрости и стал пить. На вкус оказалось не так противно, как он думал. Почти как цикорий.       С каждым глотком его тело наполнялось необъяснимым покоем и облегчением, а сам он начал светиться изнутри, будто ему вкололи блёсток под кожу. Кожа убийцы, просто улёт. Лар бы ржал до упаду.       — Остался последний шаг, и ты вернёшься обратно, — Трэвис распахнул руки в стороны, приглашая Сала в объятия. Тот неохотно обхватил руками худое тело проводника и позволил себя обнять. Тело Трэвиса ощущалось таким холодным на его обнажённой коже даже через мантию, что он вздрогнул. Блондин читал мантры на незнакомом языке, и те неизбежно успокаивали Сала, возвращая его туда, где он и должен был быть — в объятия Лара.