Стежки и швы

Я пытаюсь разучиться дышать, Чтоб тебе хоть на минуту отдать Того газа, что не умели ценить, Но ты спишь и не знаешь.

Наутилус Помпилиус — Дыхание

      Помнится, он, Сал, говорил, что тюрьма была самым ужасным и раздолбанным местом на земле, но полицейский участок его превзошёл. Как бы это сказать… Дело было не в отсутствии ремонта, а в том, что всё там, начиная от потолка и заканчивая полом, угнетало, вводило в странное ощущение отчаяния. Будто поезд прибыл в один конец, где кончаются радость и люди. Всё здесь было нездорово-жёлтого цвета, и этот гадкий цвет стухшего лимона разбавлял разве что уродский ламинат цвета диареи. Холодные верхние лампы придавали этому месту ещё более унылый вид, потрескивая над головами от скачков напряжения.       Джереми Хоуп грузно и устало шёл впереди, а сзади топал тот самый криминалист, который смачно жевал яблоко. Было слышно, с каким хрустом липкий сок бежит по чужим губам и пальцам. Защитная слюна наполнила рот Сала, будто это яблоко ел он сам.       Джонсон морщился, смотря на обстановку вокруг, словно она оскорбляла его чувство прекрасного. Даже Сал будучи простым обывателем не мог назвать это хорошим пространственным решением.       — Отврат, — буркнул Ларри, заметив, что Сал тоже неприязненно оглядывается по сторонам.       — Мне тоже не нравится, — тихо поддакнул Сал.       — Неудивительно, — Джонсон, кажется, ещё больше помрачнел. — Община города делала здесь ремонт. Ма предлагала меня как дизайнера, я тогда закончил универ, но эти клюшки меня так ненавидят, чувак, что сразу же забраковали всё. И теперь глянь на этот коридор мочи и говна!       Криминалист позади смешливо хрюкнул, чуть не подавившись яблоком. Джереми, кажется, ощутимо напрягся в плечах и тяжело вздохнул.       — Община? Секта какая-то, что ли? — ужаснулся Фишер, боясь, что его страх дьяволопоклонников найдёт подтверждение.       — Чё? Не-не, Сал, это что-то типа совета города, который решает вопросы благоустройства и благополучия жителей. Нокфеллом правят они, в каком-то смысле. Я удивлён, что ты не знаешь.       Где-то он уже видел похожий сюжет ужастика, начинавшегося точно так же. Сал пожал плечами. Эта информация как-то обошла его стороной.       — Думаю, я что-то типа проказы для них, поэтому они избегают общения со мной. Мой коллега сказал, что местные были напуганы до усрачки моим переездом сюда. Возможно, делают вид, что меня не существует.       Джонсон хохотнул.       — Радуйся, чувак, я когда вернулся после отсидки, они пригнали к моему дому священника, который предлагал покаяться ему в своих грехах. А я атеист, понимаешь? Ещё ма ревела из-за них, довели до слёз, сказали, что если не покаюсь, то буду гореть в аду. Любая мать хочет, чтобы её дети попали в рай, а моя ма тем более. Я её отвёл в дом, а священника послал туда, откуда он пришёл.       — В церковь?       — В пизду.       Они рассмеялись вопреки этой тяжёлой ситуации, этой поганой обстановке вокруг. Полицейские, в общем-то, тоже не питали излишней симпатии к общинникам, но и перебегать им дорогу лишний раз не спешили.       Нокфелл без преувеличений был самой настоящей дырой. Настолько дырой, что мэр тут хоть и числился, но был по ощущениям довольно номинальной фигурой, этакий бюрократоблуд. Зато был целый сенат из самых активных представителей: старожилов, чьё генеалогическое древо уходило далеко в знатые рода города, неравнодушных жителей, духовников, наставляющих на путь к единому богу. Одним словом, дурдом.       Почему тогда люди пожилые или люди с семьями выбирали этот городок? Всё просто как дважды два. Здесь гарантировались безопасность, духовность и нравственность. Последнее слово можно было даже обести в жирный кружок, потому что старшее поколение искренне верит, что нравственность — это именно то, чего современному миру молодых недостаёт. Может, они и правы, а может, и нет. Уж они-то, светочи нравственности, расскажут вам, как эмигранты портят их страну, что лучше бы их расстреливали прямо на границе с Мексикой. Или что чёрные представляют собой угрозу для американской нации, для безопасности их детей.       Нокфелл для них — это крепость, защищающая от безнравственности внешнего мира, где люди свободно любят друг друга, эмигранты работают в «Тако Белл», а чёрные сосуществуют наравне с белыми и чувствуют себя полноценными членами общества.       Мама Ларри тоже была эмигранткой из Мексики. Вместе со своими родителями она обосновалась в Нокфелле, так как большие города были им просто не по карману. Отец Лизы работал на местном предприятии, мама же была швеёй в захолустном ателье. Сама Лиза ходила по домам и помогала с уборкой, чтобы получить лишний пятак и купить новое нижнее бельё или хотя бы моток ткани, чтобы мама сшила для неё новое платье.       Люди презирали их, обходили дом стороной, а когда мисс Гарсия приходила в дома, чтобы убраться, люди старались лишний раз с ней не разговаривать, протягивали ей поскорее гроши, чтобы она быстрее ушла из их дома.       Очень часто местные подростки писали неприличные, обидные слова на фасаде их дома. То «тут живёт потаскуха», то пожелания о возращении на родину. Семью спасло только изменение политики в отношении дискриминации и смена главы общины. Мисс Розенберг, единственный потомок в своём древнем роду, положила конец этой несправедливости и охотно приняла семью Гарсия в общину.       Представители других не менее старых линий искренне негодовали, даже пытались поджечь дом эмигрантов, но всё безуспешно. Решение главы общины было неоспоримо, почти священно. Поэтому зачинщики были изгнаны из общины с позором.       Так Лиза Гарсия, а в будущем и миссис Джонсон, стала активным членом общины и является им по сей день. Несмотря на смену настроений, в воздухе всё ещё витала тихая негласная неприязнь. Никто, конечно, открыто не высказывался, но бог знает, что происходит за закрытыми дверьми, на праздном чаепитии старожилов.       Ларри, как сын Лизы, попросту стал козлом отпущения, и вся гадость, вся неприязнь к его роду упала на него, как здоровенный булыган. Дети, как известно, впитывают очень много от родителей, поэтому Ларри научился рано драться ещё в школе, и горячий латинский нрав взыграл в нём уже тогда.       — Они могут ненавидеть меня, но не ма. Ты только представь, чел, моя мать вытирала задницы их детям, не жалела ни сил, ни времени, лишь бы им хорошо жилось. А они смеют называть её грязнолицей чако!       — Это отвратительно. Не могу представить, что ты сейчас чувствуешь. Лиза просто святая женщина, — поразился мужчина, вспоминая, как миссис Джонсон в их первую встречу была готова отдать ему свою последнюю рубаху.       — И я о том же, мужик. Ей памятник при жизни ставить надо.       Сал кивнул с улыбкой.       — Согласен. А разве её мудрадар не сработал на них?       Ларри вздохнул.       — Сработал конечно, но ма всё ещё член общины, а значит, её долг — стараться на благо нашего города. Тут волей-неволей придётся помогать даже конченым отморозкам.       Ларри бы рассказал ему больше про происки общины, но Джереми остановил их у входа в кабинет с железной дверью. Хоуп хоть и не прерывал рассказ Джонсона, но по его лицу можно было прочитать буйство невысказанной горечи. Похоже, он тоже был причастен ко всей этой истории.       Следователь дёрганым жестом достал ключи из кармана и нервно отпер дверь.       — Первым для дачи показаний пойдёте вы, мистер Фишер. Надеюсь, вы понимаете, для чего это нужно? — уточнил усач, быстро взглянув ему в глаза.       — Само собой. Но перед этим я бы хотел кое-что сделать.       Вместо объяснений Сал мягко обнял Джонсона и поцеловал его, повернувшись к копу спиной. Время поджимало, а потому Сал начал ощутимо отстраняться, в то время как Джонсон тянулся вслед за поцелуем, не желая отпускать его губы далеко от своих.       — Знаю, мой хороший, — проворковал Сал, заметив чужое замешательство. — У нас будет много времени после, — низким голосом сказал он, погладив Джонсона по щеке. Вот как, как можно уходить, как можно не смотреть в эти карие и нежные глаза и не внять немым просьбам остаться как можно ближе?       Когда же их руки расцепились, Сал ощутил непривычный холод, будто рука Джонсона стала и его рукой тоже. Срослись.       Фишер скрылся за железной дверью, не оборачиваясь, чтобы не поддаться этим блестящим глазам. Дверь закрылась за ним с громким щелчком, отрезая от внешнего мира. Это обдало мужчину тревогой, но тот не поддался ей.       Комната для допроса, какую обычно рисуют во всяких нуарных фильмах, оказалась простым кабинетом Джереми. Но что в киношной комнате для допросов, что в этой общей составляющей были обычный стол и два стула. На стене напротив стола висела доска с листовками о тех самых пропавших детях, фото с места преступления и всякие важные заметки. Особенно выделилась фотография улыбающегося мальчугана. Ему было от силы лет двенадцать на вид, но следующее, что осознал Сал, отдалось болью в сердце.       Это был не просто мальчик, которого Хоупу нужно было найти и вернуть родителям — это был его собственный сын. Сожаление сжало горло мужчины. Он внезапно вспомнил, как плакал его папа на свидании с ним тогда.       Неудивительно, что его задержали по первой же наводке — Джер был в отчаянии, в тупике, и любая деталь, любая ниточка были важны в этот тяжёлый момент поисков его ребёнка. По выражению лица и по глубине кругов под глазами можно было понять, что отчаявшийся отец даже не знает, жив ли Хоуп-младший или нет. Ну, тут, как говорится, надежда умирает последней. Прости его господи, он безбожно устал.       — Сожалею о вашей утрате, сэр, — подал голос Сал. Следователь крупно вздрогнул и весь как-то сморщился от скорби. Даже его усы будто грустно поникли. Всё-таки это морально тяжело, когда твои родственники, близкие и любимые люди, становятся частью твоей работы. Взять тех же патологоанатомов, которым нельзя проводить вскрытие родных людей. Сал даже слышал одну такую новость, что патологоанатом вскрыл свою жену, а потом покончил с собой. А каково полицейским, которые вынуждены расследовать смерти или исчезновение родных? У Сала это не укладывалось в голове.       — Ещё рано хоронить моего сына, поганцы, — серьёзно пробормотал коп, буравя его взглядом, дабы создать определённое психологическое давление. — Если только, конечно, у вас нет железных оснований так полагать, мистер Фишер, — бросил Джер с намёком на то, что с детьми расправился он, а затем на столе перед Салом оказалась папка с информацией о его прошлых злоключениях.       Сал лишь заторможенно моргнул, думая, что придуркоп был похож на мопсика с глазами на выкате. Мозг делал всё возможное, чтобы остатки рассудка не рассыпались окончательно, погружая его в стрёмное чувство нереальности происходящего. Улыбаться было неуместно, но Сал едва сдерживался от этого необдуманного шага. Представьте, что перед вами голодная и забитая собака, готовая вас загрызть, а вы стоите как умственно отсталый и улыбаетесь. А в следующий момент — останетесь без филейных частей. Конечно, Джереми больше напоминал всё-таки пыхтящего мопса, но стоила ли игра свеч?       — У меня нет никаких оснований, сэр. Если бы у меня была информация, я бы даже вам помог. Я буквально только переехал и устроился работать охранником в магазине, слыхом не слыхивал ни о каких детях, пока не увидел вас на пороге моего дома. Вы можете проверить машину, дом, всё что угодно. Я не буду возражать…       — Довольно, — кисло прервал его следователь. — Что насчёт избиения Билла Скиннера?       Походу, Скиннер реально подсуетился. Небось слезу из себя давил жалостливую, когда в трубку телефона плёл небылицы.       — Билл был довольно агрессивно настроен с самого начала в отношении меня. На камерах магазина точно остался момент, где он плюёт мне в ладонь, когда я здороваюсь и хочу пожать ему руку. Он ненавидит сидевших, поэтому в ту же нашу первую встречу Билл это чётко обозначил.       — Ближе к делу.       — В общем, в день происшествия Билл Скиннер, как мой сменщик, должен был заменить меня на рабочем месте, но его нигде не было видно, хотя время его смены уже минут двадцать как шло. Мой коллега по смене уже давно ушёл, и на мне была задача обойти весь периметр, проверить состояние аппаратуры и света, что я и сделал. Но Билл всё не объявлялся. Я от греха подальше всё закрыл и отключил. Придёт, думал, сам всё включит. Не маленький. Вышел на парковку к моей хонде, а Билл стоит на парковке. Камера срезана, и вид у него диковатый, как у парня под веществами. Я понял задней мыслью, что сейчас этот лось устроит дискотеку на моих почках. Так сильно он меня ненавидел. Да и не прогадал: он понёсся на меня с кулаками, и я его и вырубил.       — Почему не позвонили в полицию? — задал вполне резонный вопрос Джереми.       — У меня сел телефон, сэр. К тому же я был в состоянии некоторого шока от случившегося. И уехал куда глаза глядят. Но не избивал его. Уж не знаю, что случилось с Биллом дальше, раз его лицо напоминало сливу. Мне это неизвестно.       — А что насчёт срезанных детских лиц, о которых нам сообщил Билл? В вашей машине.       Тяжесть воспоминаний могла бы обрушиться на него, но будто во имя спасения души состояние внутривенного спокойствия овладело им. Мозг просто вытеснил это воспоминание и отказывался к нему возвращаться. Сал моргнул.       — Впервые слышу об этом, сэр.       Джереми посмотрел на него так, будто он уже узнал ответ на свой вопрос, и что-то задумчиво записал в папке с его делом. Фишеру даже не пришлось распинаться и оправдываться.       Насколько Сал знал из различных документалок по ящику про серийных маньяков прошлого века, наводок копы получали немало, но чаще всего это были простые зеваки, которым хотелось почувствовать себя частью истории. Стоит ли говорить, что они были абсолютно бесполезны для дела?       — Но вы признаёте, что лишили мистера Скиннера сознания и оставили лежать на парковке, правильно я понимаю? — спросил Джереми, глядя на него уставшим, но проницательным взглядом.       — Да, сэр.       Следователь цокнул.       — Что ж, жизнь вас ничему не учит… Вышли из тюрьмы и снова драться?       — Я защищался, сэр.       — Разумеется. Впрочем, позвольте быть немного фамильярным. — Мужчина задумчиво пожевал губу, прочистил горло, перед тем как задать вопрос: — Как дела у Ларри? — суетливо спросил коп, отводя уставшие глаза.       Сал нахмурился.       — А с чего это мы перешли на разговор о нём?       — Я не спрашивал вас, почему мы сменили тему. Я спрашивал вас, как дела у Ларри, — заметно разозлился Джер, но тут же зажмурился, понимая, что так дело не пойдёт. — Нет, давайте по-другому. — Мужчина постучал колпачком ручки по папке с его делом. — Парень вы мозговитый, и, наверное, заметили, что сейчас у полиции достаточно много серьёзных неотложных дел, не терпящих промедлений, — Джереми пристально и красноречиво посмотрел на него. Сал знал этот взгляд наизусть — видел такой у надзирателей, приходивших к Робу, чтобы получить партию травки за приличную цену. Но здесь дело было не в деньгах, и Сал это печёнкой чуял, видя эту странную тоску. Мужика было жалко, одним словом: будто ему в самом деле интересно разбирать сопливый бред рослого детины, получившего в морду, пока дома его ждёт убитая горем жена, чтобы узнать новости из первых уст об их пропавшем ребёнке.       — Я понимаю, сэр. Вы предлагаете мне быстрое решение возникшей проблемы и непременно ждёте, что я сделаю за это что-то для вас, верно?       — Да, мистер Фишер, в вашей догадливости сомневаться не приходится. Рад, что мы нашли общий язык. Скажем так, я выпускаю вас под относительно небольшой залог, а вы расскажете мне, как дела у Ларри. Хорошая сделка, а? Всего ничего для вас.       Сал хохотнул. Гладко стелит, да непонятно, как спать.       — Вы можете спокойно выйти в коридор и спокойно побеседовать с ним или пригласить его в свой кабинет. Что вам даст эта сделка, если вы в состоянии справиться и без моей помощи? — удивился Сал. Был ли он дураком, что задавал наводящие вопросы, лишавшие его такой выигрышной ситуации? Определённо. Но интуиция не давала ему отступить.       И не зря, потому что почти в ту же секунду его собеседник принял виноватый вид и только шевелил пушистой щёткой своих усов, сохраняя молчание. Если бы на нём была шляпа, он бы непременно её снял, прижав к груди в скорбном жесте.       — В том-то и дело, что он со мной не разговаривает, — печальным и незнакомым голосом прошелестел Джереми, постарев будто лет на десять в один миг. Перед Салом был не следователь и не придуркоп, а обычный человек, погрязший в сожалениях и необратимости событий. Может, Фишер чувствовал это с самого начала, потому стоял на своём. Кому как не Салу знать, что существуют ключевые события, ломающие привычный ход вещей. Переломный момент, после которого ничего уже не будет как прежде, а моста на другую сторону и вовсе больше нет… И всё же.       — Значит, тому есть определённый резон, почему. Я не знаю, что нужно такого сделать, чтобы заткнуть Ларри насовсем, но у вас это получилось, — Сал легко взмахнул руками, ощутив, что сделался в один миг хозяином положения. Жалость только никуда не делась.       — Знаю, — горько отозвался Хоуп. — Ларри всегда был… непростым ребёнком. А оставшись без отца, и вовсе одичал. Моя проблема в том, что я не смог найти к нему подход, а теперь даже спросить не могу, как у него дела. Он очень был похож на моего первенца, и за годы, что мы расследовали дело его семьи, я успел… по-отечески привязаться к нему, — признался мужчина. — Но слишком поздно понял, что какой-то полицейский не сможет заменить ему отца. Я переоценил свои возможности, думал, что смогу помочь.       Повисла пауза, пока Сал обдумывал свой ответ. И когда это он стал психологом на полставки, что люди вот так открываются ему, читают исповедь? Видимо, он сам открывал им двери, становился им негласным другом, способным утешающе похлопать по плечу. И не то чтобы его это не устраивало — все мы люди, в конце концов. Со своими страхами, бзиками и болью. С молодухи да и в тогдашнем состоянии ему порой неиронично казалось, что он один сидит в этой большой луже беспросветного треша; кому расскажешь — сразу глаза с башню замка, как у собаки из сказок Братьев Гримм или Ганса Христиана Андерсена. Фишер плохо помнил, кто именно — яркие краски детства смешались в одно серое пятно, похожее на птичий помёт.       А речь, в общем-то, о другом: оказывается, все те люди, которых он считал счастливее и способнее себя, всё ещё чего-то боялись, творили то, о чём сожалели, а главное, были тоже по уши в том же самом треше. Его и их треш отличались разве что густотой и консистенцией. Но суть та же.       Все они, от мала до велика, от президентов до бомжей, от горбатых до косых были в одной большой клоаке бытия, жопе жизни, проще говоря. Ну чем не ад в час пик?       Джереми Хоуп раскрылся с более человечной стороны. И чем больше она раскрывалась, тем отчётливее Сал чувствовал, что они, по сути, в одной лодке. Только по разные стороны. Как и все люди на планете Земля.       — Знаете, — начал Сал, — пока вы используете в отношении Ларри словосочетание «трудный ребёнок», вряд ли что-то изменится. Это так, на будущее.       Мужчина напряжённо кивнул.       — Итак?       Салу даже не пришлось долго думать, разум тут же выдал ему нужные слова. Фишер слегка откинулся на спинку стула, видя перед собой карие тёплые глаза. Не смог не улыбнуться.       — У Ларри всё хорошо. Ну, почти, если не считать кучу учеников по его душу, таковы уж издержки профессии. Ларри больше жизни любит разве что горячие бутерброды на завтрак, сходит с ума по металу и обожает необычные подходы вообще ко всему. В маме он души не чает.       Мужчина замолк, прикрыв глаза. Хоть Ларри сейчас не было рядом с ним, Фишер чувствовал его прикосновения кожей, видел, как он смеётся от щекотки. Какой же он всё-таки…       — И это всё? — спросил сконфуженно полицейский.       — А, точно. Лар ценит искренность, поэтому не бойтесь показать ваши настоящие чувства и мысли. Хуже не будет.       Мужчина растерянно лупил на него, потом на ручку, потом снова на него, словно не мог поверить своим ушам.       — Вы меня не поняли. — Нервная улыбка тронула его губы. — Я спрашивал, как дела у Ларри, а не то, что…       — Нет, — беззлобно усмехнулся Сал. — Это вы меня не поняли. Я поделился с вами этой важной информацией, чтобы вы грамотно распорядились ею, когда будете разговаривать с Ларри. Вы ведь хотите найти к нему подход?       Мужчина поражённо смотрел на Сала, словно тот открыл ему глаза на решение, которое всё это время лежало у него перед носом. Хоуп нравоучал, пытался наставлять на путь истинный, — но был ли это путь Джонсона? Он даже не знал, что любил мальчик, что чувствовал всё это время по поводу самого следователя, ходящего в их дом как к себе. Всё это время он просто опирался на то, что знал о своём первенце, а не о Джонсоне. Пытался слепить из него своего почившего первого сына.       Джереми Хоуп тихо и устало рассмеялся, закрыв один глаз ладонью.       — Ну и лихо же вы меня обработали… Не подумывали пойти учиться на психолога?       Фишер хмыкнул.       — Может быть, в следующей жизни. Я пока подумываю вернуться к музыке. В старшей школе я неплохо играл на клавишных и электрогитаре, — похвастался Сал, желая сохранить этот положительный настрой.       Это сработало даже хлеще, чем он думал, поскольку Джер спокойно забрал денежный залог, подтвердив свершение их сделки. Сал был рад наблюдать, как растерянно исчезает за дверью допросной Ларри, не зная, что его ждёт. Дай бог всё будет хорошо.       Тот факт, что с него взяли залог, не означал, что он свободен, поскольку другие копы всё ещё осматривали его дом и машину на наличие доказательств. Он сидел под зорким наблюдением криминалиста.       — Это надолго, хотите кофе? — спросил дружелюбно холёный мужчина в очках, хихикавший над возмущениями Ларри. Тот, похоже, вообще не стеснялся его лица, работа, видно, такая.       — Не откажусь от чая, если можно.       — Можно, только осторожно, — захихикал над своей собственной шуткой очкарик.       Жизнь, оказывается, такая непредсказуемая шутка. Когда он увидел полицейские машины у своего дома, то чуть богу душу не отдал, приготовился к худшему. А худшее, что было, — это тот буро-козявчатый коридор. Б-р-р. Всё остальное время они пили чай с криминалистом Гарри и обменивались анекдотами, пока допрос Ларри не кончился и все необходимые процедуры не были сделаны.

***

      Если бог существует, то сейчас он, наверное, покатывается со смеху от сложившегося положения дел. Ну, обо всём по порядку.       Как и ожидалось, копы не нашли следов незаконной деятельности, а в частности, трупных остатков чужих лиц. Зато нашли следы взлома и отпечатки Скиннера на его тачке. Теперь этому верзиле светила решётка как минимум на год. Однако мужчина исчез так же внезапно, как и появился в его, Сала, жизни. Что случилось со Скиннером, он узнал сильно позже.       Лар вышел из комнаты допроса неожиданно воодушевлённым, удивлённым и растерянным. Вся палитра чувств овладела его лицом.       — Что ты наговорил Джеру? — спросил Джонсон, подняв на него свои чёрные глаза. Без упрёка, парень искренне недоумевал от произошедшей перемены в их общении. Естественно, Ларри бы не смог в один момент проникнуться чужими откровениями, но было видно, как этот личный разговор повлиял на его целостное отношение к ситуации.       Однако в тот момент Сал начал заметно нервничать, не совсем способный уловить чужой посыл. А вдруг ему и вовсе не стоило лезть туда, и он своими действиями сделал только хуже?       — Ничего такого. А что-то случилось? — невинно хлопнул глазами Сал. Ларри озирался, разводя руками и пытаясь подобрать слова.       — Я его таким в жизни не видел, мужик… Ты чё с ним сделал? — вытаращился на него Джонсон. — Он просил у меня прощения минут пять… Это как-то связано с твоим сроком? — нервно усмехнулся Ларри.       Едва ли. Это, скорее, было связано с тем, что люди в горе очень восприимчивы и внушаемы. Джер был просто в самом эпицентре отчаяния, а Сал кинул ему лестницу.       — Не думаю, что понимаю, о чём ты. Он просто опросил меня и отпустил под залог, потому что у них есть дела поважнее нытика Скиннера.       Лар закатил глаза.       — Не прибедняйся, Сал. Думаешь, я тебя не знаю?       — Нет, не знаешь, раз так удивился, узнав, что я мотал срок, — усмехнулся мужчина, довольный чужим замешательством.       — Ну, один — один, получается, — усмехнулся Лар, озорно глядя на него с прищуром.       — Это ещё почему?       — Потому что ты тоже меня ни черта не знаешь.       А ведь это было правдой. Их тянуло всеми фибрами души к друг другу, они искренне наслаждались временем, проведённым вместе, но знали друг о друге лишь крупицы того, что успели рассказать и узнать. Ситуация стара как мир и вполне естественна — мы не можем знать людей на все сто, так же как и не можем полностью понять самих себя. Но тем интереснее исследовать друг друга вместе.       Сал смотрел в эти карие глаза и чувствовал странную беготню по позвоночнику.       — Ты прав, у нас с тобой так много общего, — шутливо хмыкнул Фишер.       Лар с удовольствием подхватил его волну.       — И не говори.       Возможно, это просто ему кажется, но они с Ларри сами по себе не могли конфликтовать. Даже в такой спорной и нелёгкой ситуации, где люди бы уже вовсю выясняли отношения, они просто смеялись вместе, шутили над общим конфузом. Это невообразимо воодушевляло! Хотелось усадить этого красавчика к себе на колени и целовать, пока тот не начнёт просить отпустить его.       Однако они всё ещё были в приёмной, где на них не без ухмылок поглядывали дежурные полицейские, и Салу стало неуютно. Где он расцелует Лара, так это точно не здесь. На заднем сидении машины, а лучше дома. Если к концу поездки они не будут настолько вымотанными.

***

      Криминалист и следователь провожали чудну́ю парочку взглядами. Джереми, кряхтя, разминал шею, а Гарри задумчиво улыбался.       — Быстро ты с ним разобрался. Как думаешь, он имеет реальное отношение к делу? — спросил криминалист.       — Крайне косвенное. Этот парень не умеет врать, хоть и держался молодцом. В одном я уверен точно — детей он не похищал. Даже хронологически не совсем сходится, ведь исчезновения начались довольно давно, а этот переехал сюда сравнительно недавно. Я просто должен был убедиться, что он не пособник. Нехитрая история, когда заключённый, вышедший на свободу, берётся за недобросовестные дела ради пачки зелёных.       Гарри кивнул.       — Время покажет, кто прав, кто виноват. Чую, нас ждёт много работы.       Усач утомлённо вздохнул.       — А когда она нас не ждала?       — И не поспоришь.

***

      Сал понял, что отвозить их обратно никто не собирается, и это стало самым большим обломом, который он только мог испытать. На улице была глухая ночь, и только редкие машины циркулировали мимо этого злосчастного места.       Сал поник в плечах, чувствуя, что вот-вот свалится с ног от усталости.       — Скажи, что у тебя есть частный вертолёт, пожалуйста, — прогундел он, сгибая колени и опираясь руками на бёдра.       Лар не спешил отвечать. Он весь как-то задумался, огляделся по сторонам, будто вот-вот должен был прилететь тот самый вертолёт. Или в принципе оценивал возможность такого шанса. А потом всё-таки развернулся к нему.       — Слушай, мужик, — с сомнением издалека начал парень, не до конца уверенный в том, что хочет сказать. — Помнишь, ты вроде как хотел узнать меня поближе? Думаю, у тебя появилась такая возможность.       Сал напрягся.       — Давай, удиви меня.       Джонсон подбирал слова. Было видно, как тяжело ему это даётся, будто от сердца отрывает.       — Я знаю, это безумие, но в лесу неподалёку отсюда стоит хижина, построенная моим отцом. Мы можем заночевать там, что скажешь? — Ларри с надеждой смотрел ему в глаза, и Фишер волосами на руках ощущал важность этого шага, сделанного Джонсоном. Обычно вытянутый и высокий Лар весь как-то ссутулился, старался сделаться меньше, чем он есть на самом деле, как тогда, при встрече с Джереми. Он ждал ответа Фишера, переступая с ноги на ногу.       Ларри был трудным ребёнком. Одичал. Без отца. Сейчас он и вправду походил на Маугли, которого вывели впервые на обозрение общественности, и он жмётся, боится глаз, пристально устремлённых на него. Ведь ответный и долгий взгляд в глаза хищника означает смерть.       Было ясно как день, что с отцом Ларри что-то стряслось, раз Хоуп упоминал некое «дело Джонсонов». Это-то ему и предстояло узнать.       Адекватный человек бы отверг эту идею и правильно сделал. Но не стоит забывать, что вышеупомянутое слово не относилось к характеристикам Сала. В документах, конечно, написано «вменяемый», однако таковым он был, когда протрезвел в вытрезвителе и осознал тяжесть своего преступления. Полных тринадцать лет назад.       Ныне дела обстояли несколько иначе.       Одна часть его согласилась не думая, а другая, инстинктивная его часть, живущая в спинном мозге, отчаянно протестовала. Тёмный лес — это не то место, куда должны соваться такие неприспособленные, как они. Нет ночного зрения, ногти короткие и затупленные, а зубы — смех один. Лёгкая мишень для рыбы покрупнее.       Не было сомнений, что тревога беспочвенна, поскольку такая вероятность была плодом его паранойи и не более. Лар был честен и открыт с ним всё это время. Но нечто животное в его спинном мозге, готовое к схватке как в рукопашку, так и с холодным оружием, заверяло, что даже если Джонсон решит напасть на него с ножом, он сначала выбьет орудие из рук, а потом…       Закрадывался вполне закономерный вопрос: а испытывал ли то же самое Ларри, изъявив желание отвести его в это место? Был ли он готов к тому, что Сал вонзит ему нож в спину, оставив корчиться на остывающей или вовсе влажной земле? Джонсон знал, что он, Сал, тоже не невинный мальчик. Но вопреки этой информации без задней мысли предлагал переночевать в таком уединённом месте. Где так легко отдать тело на растерзание мелким хищникам и прожорливым воронам, активно кормившим подросших птенцов в это время года. Ему стало совсем жутко от своих мыслей.       — Хорошо, — наконец ответил мужчина. — Но если мы заблудимся и ты не вспомнишь, куда идти, то у обочины дороги будешь голосовать ты.       Джонсон радостно выпрямился.       — Насчёт этого не парься вообще, я знаю этот лес как свои двадцать пальцев, зуб даю, — гордо заявил он, стукнув себя кулаком в грудь. — Через минут двадцать, когда мы дойдём до хижины, ты уже забудешь о боли в ногах, обещаю.       Сал тяжело вздохнул.       Оказалось, что Ларри охал и ахал только из вежливости, поскольку двинул он вперёд так, что Сал едва поспевал за его длинными ногами и бодрой походкой. До этого разница в их возрасте не ощущалась от слова совсем, а тут объявилась нежданным гостем, болью в ногах и спине, моливших о горизонтальном положении.       — Пешком? Серьёзно? Лар, давай поймаем попутку и двинем в сторону дома, я не выдержу… — фыркал Сал, чувствуя, как боль в ногах становится ноющей и неприятной. К своему стыду, Сал ловил отдышку, пытаясь поспеть за Джонсоном.       — Говорю же, мужик, здесь недалеко, и глазом моргнуть не успеешь, — хихикнул Лар. — Держи шире шаг, и я обещаю, будет полегче. Доверься мне, Сал.       С каждым шагом они всё отдалялись от огней города по обочине трассы, освещённой редкими фонарями, а тёмный и густой лес становился всё ближе, пугая своей чернотой. В траве тревожно галдели сверчки, а где-то в зарослях раздавались отрывки трелей птиц.       — Как вообще так вышло, что твой отец решил построить дом в лесу? — занервничал Сал, словно кожей чувствовал, как за ними кто-то наблюдает промеж ветвей.       — Это не совсем дом, это, скорее, небольшая хижина. Отец говорил, что природа — неотъемлемая часть его веры. — Джонсон был безумно спокоен, будто прогулка в тёмный лес ночью была для него в порядке вещей.       — Что-то вроде язычника? — предположил Сал, невольно вслушиваясь в звуки ночи.       — Похоже на то. Очень странный язычник. Помню, как ма сначала нервничала, когда мы с отцом постоянно были в лесу. Общинники все поголовно католики, поэтому они частенько давили на неё из-за папиной веры и моего в ней участия. Но отец, узнав об этом, заявился в общину и навёл там порядок. Славный он был у меня. Наверное, будет правильнее назвать его гуру, потому что пришёл в Нокфелл он в разгар войны во Вьетнаме.       Для понимания того, что происходило в шестидесятые в США, достаточно заглянуть в учебник истории. Послевоенная молодёжь, выращенная в изобильный период, хиппует и протестует против кровопролития во Вьетнаме и провозглашает своим девизом знаменитое «занимайтесь любовью, а не войной». Не состригают волос, носят длинную аляпистую одежду, живут в коммунах и в целом потребляют восточные идеи, как травку, и играют красивую музыку.       Курить для бога Шивы не зазорно и всё такое.       Спрос рождает предложение, поэтому много разных гуру хлынуло на другой континент — собирать молодых последователей своих верований. Бог знает, какие идеи успели овладеть бунтарскими умами, но время тогда было, можно сказать, свободным.       Если вы захотите обвинить Сала в его крайне узком и стереотипном понимании движения хиппи, то он просто пожмёт плечами. Он рос в ревущие девяностые, когда бессмысленная жестокость правила медийным пространством, а по MTV показывали мультсериал про двух тупых и жестоких подростков, хихикающих над словом «жопа». Как вы понимаете, хиппи он не был и мог опираться лишь на образы из поп-культуры. А те рисовали хиппи как немытых торчков без работы и доводили их идеи до абсурда. Поэтому он ещё заметно смягчил, не поленившись залезть на Википедию.       Так вот, отец Ларри был именно таким гуру, пришедшим с идеями пацифизма в этот заскорузлый городок, где люди крайне неохотно расставались с религиозными устоями. И можно было бы закончить рассказ на этой ноте, предположив, что местные жители взяли Джонсона на вилы или распяли вместо Иисуса, а молодой Джереми Хоуп искал его распятое тело в ближайшем аналоге Иордана. Но, к счастью, данная история кончалась не здесь, она только начиналась…       Сал с трудом собирал мысли, когда они шагнули в пучину леса. Джонсону же всё нипочём. Лар и вправду словно в миг переменился, шагнув в лес. Стал будто прямее, выше и энергичнее. И был пугающе нем, незнаком Фишеру без бесконечных шуток и простой болтовни. Самое тревожное было не видеть его лица, но чувствовать, как его тёмная фигура набирает неосознанно скорость. Будто они никогда не были знакомы, как случайные пешеходы, до зелёного света стоящие бок о бок.       — Ты куда так дал по газам, я не успеваю за тобой, — получилось так нервно и тревожно, что Фишер едва узнал свой обычно ровный в тональности голос. Точно кто-то уселся задницей на клавиши рояля, и те громко брякнули.       Потеряв пространственную ориентацию в кромешной темноте, Сал впечатался в чужую спину, чуть не отлетев на ту самую холодную землю, о которой не так давно тревожно размышлял, но Джонсон ловко поймал его. Холодный страх сковал мужчину в ту же минуту, потому что он наконец увидел лицо Ларри.       Нет, он не превратился в страшного лешего, пугающего детей до стука зубов. Но была пугающая деталь — маленькие горящие зелёные точки на месте зрачков Джонсона на фоне чёрного лохматого силуэта. Они горели фильтрами сигарет во мгле, заставив Сала остолбенеть. Крик застрял в его горле, и в моменте, когда его инстинктивная часть была готова вмазать этой тени, выдающей себя за Джонсона, этот поганец с щелчком включил карманный фонарик, осветивший его улыбающуюся рожу и перепуганное месиво на месте лица Фишера.       — Ну чё, страшно? — усмехнулся он, наконец получив шанс к отмщению. Ведь все разы до этого пугал только Сал. Протезник без протеза же мрачно думал, что это его наказание за испуг студентов, причиной которого он стал. Смешанные чувства от облегчения до гнева наращивали темп с каждым резким вдохом и выдохом, вырывающиеся из отверстий его носа. Ему казалось, что он либо задохнётся, либо Лар за одну только минуту пополнит свой запас грубого жаргона.       — Ты… ты… В своём уме?! Жопа тараканья, блядь… Что у тебя с глазами? — чуть ли не заорал Сал, распугивая птиц и мелких животных. Он крепко вцепился холодными от пота ладонями в лицо парня, разглядывая суженные от света зрачки. В них не было ни намёка на те странные зелёные точки.       Ларри недоумённо позволял вертеть своё лицо.       — А чё с ними?       — Они будто… светились в темноте. Твои зрачки.       Лар рассмеялся.       — Бля, спасибо за комплимент моим глазам, но я думаю, ты мог перепутать их со звёздами. Глянь! — Глаз Сала устремился следом за пальцем, ткнувшим в безоблачный ночной небосвод. И вправду, россыпь горящих звёзд украшала небо. Сал даже смог различить ковш Большой медведицы. Чем дольше он смотрел на них, тем больше его наполняло неуместное веселье. Мужчина отвесил Лару смачный подзатыльник, посмеиваясь.       — Ну ты и болван.       Джонсон тихо ойкнул.       — Чего это я болван? Эй!       Не получив ответа, Лар пнул Сала под зад, но, очевидно, забыл, с кем связался. Сал схватил его за атакующую ногу, заставив звучно шлёпнуться из-за потери равновесия.       — Потому и болван. Даже не думай меня пугать, а то останешься без носа.       Снизу раздалось хихиканье.       — Это потому что ты завидуешь, что у меня нос есть, а у тебя нет? — Лар снова подсветил своё улыбающееся лицо.       — Нет, просто я его тебе сверну в попытке самозащиты.       — Жёстко.       Мужчина помог носатому подняться, прежде чем они продолжили путь мимо сереющих в лучах фонарика деревьев.       — Похоже на Сайлент Хилл, — поделился Фишер.       — Скорее, на Резидент, — хмыкнул Джонсон.       В ветвях слышимо шуршала жизнь, только волки разве что не выли, иначе Сал бы просто выпрыгнул из своих штанов и залез на самое высокое дерево, оцепенев там в ужасе до самого утра.       — Расслабься, Сал, это всего лишь белки или ночные птицы. Они тебя не съедят, — успокоил его Джонсон. — Мы почти пришли.       Тропинка, по которой они шли, внезапно стала подниматься вверх, однако вместо крутого склона путникам открылась лестница, сделанная из больших слегка стёсанных камней и валунов. Она выводила их из гигантского оврага, в котором они всё это время, оказывается, шли.       Где-то заухала сова, и Сал чуть не свалился от страха кубарем, прихватив с собой Ларри.       — Ебать, чел, я сам чуть в штаны не наложил. Что стряслось?       — Сова, — слабым голосом пробормотал Сал, вслушиваясь в почти гробовую тишину. —Это была сова, — повторил он, напряжённо вглядываясь в переплетения веток, в кусты рядом.       — Хороший знак, — пробормотал Лар.       И вправду, на опушке в окружении редких деревьев стояла на четырёх крепких столбах хижина. Очевидно, чтобы домик не сгнил так быстро. В нём спокойно могла поместиться парочка взрослых, хоть снаружи он и виделся таким крошечным.       — Милости прошу к нашему шалашу, — гордо объявил Лар, подсветив его фонариком. Окна сверкнули яркими витражными стёклышками, но они были ничем по сравнению с крышей, которая буквально состояла из красочных витражей, втиснутых в рамки деревянных люков. Утром при свете это было, наверное, сказочное зрелище.       — Это случаем не пряничный домик Гензель и Гретель? — нервно усмехнулся Сал.       — Не, это, как бы сказать… Место силы отца, он очень любил проводить здесь утренние и вечерние часы перед тем как… исчез, — пробормотал Лар, отпирая дверцы этого маленького сказочного домика.       — Исчез? Ты хочешь сказать…       Джонсон перебил его:       — Знаю, чё ты подумал, но он просто исчез. Не пил, не курил, наркотой не баловался. Скорее, ну, знаешь, Мэри Поппинс улетела, а он — испарился. Ни записки, ничего.       — Ларри Поппинс?       — Бля, иди нахуй, мужик, не смешно, — буркнул Лар, доставая лестницу, чтобы заползти внутрь.       — Заметь, не я это начал.       Внутри было очень чисто, просторно и сухо. На стенах раскинулись, как фрески, странные начертания, рисунки, иероглифы. Лар с помощью зажигалки зажёг лампадки.       Тёплый свет тут же осветил загадочные фрески, нарисованные необычно стойкими и яркими красками. Все стены были исписаны незнакомой системой символов, очень похожих на древнюю египетскую письменность. Буквы прерывались рисунками сов, деревьев, белых яблоневых цветов. Яблоня. Нет, это просто совпадение.       Сал последовал его примеру и отодвинул ботинки ближе к выходу, чтобы лесная грязь не хрустела рядом, смешанная с опавшими иголками.       Сал заворожённо провёл рукой по рисунку цветов.       Заметив интерес мужчины к рисункам, Лар подал голос:       — Это нарисовал мой отец. Чума фантазия, да?       — Они и впрямь очень… выразительные, — пробормотал Сал, обратив внимание на Джонсона, доставшего подушки из шкафчика и разноцветные вязаные пледы.       — Он вообще ничего тебе не рассказывал? — полюбопытствовал Сал, перенимая кучку цветных подушек для себя. Пахло яблоней.       — Рассказывал конечно, но немного. Да и я половину не помню, мелочью пузатой совсем был. А вот страсть к рисованию привил мне он. Я даже помогал раскрашивать ему вот эту сову, — подметил Лар, снимая ботинки и плюхаясь на подушки.       С помощью пёстрых пледов и подушек Ларри соорудил для них настоящее мягкое ложе. От него странным образом веяло духом хиппи, тех самых первопроходцев из шестидесятых годов, положивших начало движению. Аромат благовоний и лёгкий яблочный запах впитались в услужливую древесину стен. Сал ловил себя на ужасном чувстве дежавю.       — Если тебе будет слишком твёрдо, маякни, мужик, я подложу ещё подушек. Плед, правда, один, но, надеюсь, ты не против, — хмыкнул Джонсон, доставая красивый рыжий плед из того же шкафчика. Над шкафчиком была одна единственная полочка с причудливыми деревянными чудиками. Судя по отверстиям в них, они были детскими свистульками. Всего стояло несколько — корова, кот и сова. Очень странный набор игрушек для ребёнка, скажете вы, и будете абсолютно правы. Потому что предназначались они не совсем для детей.       Мужчины лежали под одним пледом, любуясь витражами, и уютно молчали. Неземное чувство нежной поступью пришло в их маленькое убежище среди жуткой непроглядной тьмы и усталости. Растеклось между ними комфортом, лёгкостью. Наконец этот тяжёлый день оставил их в покое, позволил сделать необходимую передышку. Несколько минут, чтобы прийти в себя.       Лар повернул к нему сияющие глаза, и Сал опять почувствовал правильность своего выбора. Он видел звёзды, как в ту ночь у озера. Они тоже танцевали в черноте глаз напротив. Переливались зелёным, рыжим в отблеске неяркого света.       — Знаешь, что я заметил? — спросил Лар с улыбкой.       — М-м-м? — лениво промычал Сал, желающий молча любоваться танцем этих искорок.       — Ты ни разу не курил за это время. Даже не спрашивал у меня сигарет.       И правда, Фишер, находясь в этой небольшой хижине, так и не захотел взять сигарету в рот, вдохнуть её никотиновые пары. Ничего из этого. Мужчина посмотрел перед собой, словно пытаясь уловить привычное желание подымить, но вместо него было оглушающе пусто.       Фишер посмотрел на Джонсона, удивлённый не меньше.       — Ты не поверишь, Лар, но я… просто не хочу.       — Да ну, — пробормотал Джонсон, приподнявшись на локтях. — Прям ни капельки?       — Ни капельки, — довольно подтвердил Фишер.       — Ну кремень, — усмехнулся парень, снова плюхаясь на подушки и убрав руки за голову.       Сал обдумывал слова Лара, заметив некоторые странности.       — И всё-таки я не могу понять… Что с ним реально случилось? Не мог же он вот так бесследно пропасть.       Лар пожал плечами.       — Я не знаю, чувак, я же сказал, что просто исчез. Копы не нашли тела, а все вещи были на своих местах. В этой хижине след оборвался. Ты знаешь, я не верю во всю эту религиозную чушь, но эта история не даёт мне покоя.       Он тяжело сглотнул.       — Мне до сих пор кажется, что я виноват в этом.       Сал нахмурился.       — Я не думаю, что ты виноват, Лар. Подростки есть подростки.       Тот спешно замотал головой.       — Не-не, мужик, ты не понимаешь. Это выглядит как расплата за то, что я натворил. Папа мне чуть ли не с пелёнок твердил не делать больно животным. А я, ну… Пришиб кролика соседки. Случайно, конечно. Такой скандал поднялся, а отец всё не возвращался из леса. Помню, тогда не стал ждать его прихода, улизнул в лес. Решил не тянуть до вечера и всё рассказать папе, так тяжело и стыдно мне было перед ним. Но здесь его не оказалось. Он просто пропал. — Голос Джонсона дрогнул на последней фразе, будто он снова проживал это ощущение потери в одиночку среди деревьев.       — Отец меня предупреждал, а я не послушался. А потом поплатился. Ма, конечно, считает, что отец просто был сектантом и выбрал веру вместо нас. Но мне до сих пор кажется, что пропал он из-за моего косяка. Мне следовало пойти с ним, понимаешь? Но я всё проебал и больше не видел его никогда. Жизнь тогда и пошла по пизде.       Сал почесал задумчиво рубец на лице. Ему ли не знать, что это такое.       — Как именно пошла?       — Ну не пешком же, — фыркнул Джонсон. — Сначала за убийство кролика меня определили в колонию для малолеток, потом я вообще от одиночества катушкой поехал. Мать со мной не разговаривала, с Эш мы порвали, когда она узнала, что я гей. Она любила меня по-настоящему, так что я и не надеялся, что она меня простит. Жил на автоматизме. Бухал, закидывался кислотой, еле как закончил школу. У меня не хватит пальцев, чел. Я творил такое лютое дерьмо… — Джонсон рассмеялся, пряча лицо в ладонях.       Сал моргнул, переваривая поток сознания.       — Подожди, вопрос: ты и Эш встречались? — удивился мужчина, перевернувшись на бок лицом к Джонсону.       — Ну да, там было всё благопристойно, чувак. Подростковая симпатия. У тебя такого не было?       — Было. Недолго, правда.       — Он, наверное, был счастливчиком, — усмехнулся Лар, пытаясь представить себе молодого Сала-джентльмена.       — Это была девушка, Лар.       Джонсон понимающе улыбнулся и кивнул.       — О, так ты, получается, бисексуал?       Фишер нахмурился.       — Би… кто? — Молодёжь опять придумала какое-то название, о котором он был ни сном ни духом. В его системе координат существовали только гетеро и геи. И, согласно своим соображениям, он переквалифицировался в гомосексуала. Поголубел, как говорил Роб. Ошоколадился.       — Бисексуал, Сал, это когда тебе нравятся оба пола. Ты не знал?       Фишер посмотрел перед собой, пытаясь сообразить.       — Нет, — потерянно ответил он, не найдя ничего путного в голове. — Это ж нельзя на одном стуле сидеть. Не может быть такого, тут либо девушки, либо парни.       Хотя нет, опомнился он, быть такое могло. Но тут, как говорится, нет лучше влагалища, чем очко товарища. Одних любить, а других… Сами понимаете. Или как? Сал окончательно запутался.       Лар поднял брови в удивлении, словно Фишер назвал Сидней столицей Австрии.       — Это… не так работает. Есть просто отдельный стул бисексуалов. На котором ты сидишь и отрицаешь очевидное, — Лар взмахнул в воздухе кистями рук.       — Это получается, я гей не до конца?       — Это получается, что тебе могут нравится как девушки, так и парни. Мужик, не усложняй.       — Нихуя себе… — пробормотал Сал.       — Всегда пожалуйста. Только мне начинает казаться, что я знаю тебя лучше, как ты просто сбиваешь меня с ног. Я не знаю, смеяться или плакать.       Сал улыбнулся.       — Полностью солидарен.       Они тепло улыбались друг другу.       Лар рассмеялся и придвинулся ближе.       — Иди сюда, мой гей не до конца.       Их губы мягко соприкоснулись в поцелуе, посылая тысячи мурашек. Фишер не спешил углублять поцелуй. Они просто касались губами, пока Сал зарывался рукой в мягкость чужих волос.       Лампадки горели в разгар мрака, а зоркие глаза сов мудро и молчаливо смотрели на их ноги, переплетённые под пледом, как змеи по весне. Они стали свидетелями нежности, какой не видели с момента свадьбы владельца этой хижины, слышали все откровения слетевшие с их уст. Совам этим уже почти тридцать лет, они видели хозяина, играющего на флейте, его возлюблённую, а самое главное, очаровательного неряшливого носатого мальчика с забавной щербинкой между передними зубами.       Если вам довелось жить в Нокфелле в то время ребёнком, то вы наверняка видели его. Одежда в дырах да заплатках, лицо чумазое, волосы по плечи, неровно обструганные обычными концелярскими ножницами. Бегает босиком, как оборванец, ворует яблоки с участков, а потом раздаёт ребятам. Жил этот мальчуган будто на улице, так как вечером, когда всех детишек мамы загоняли по домам мыться и готовиться ко сну, лохматый тощий мальчик махал на прощание рукой и заползал на корову, которую он «приручил», и исчезал в опускающемся мраке.       Вас наверняка смутит, как это он вот так оседлал корову? А самое главное, как он не переломал ей рёбра? Всё очень просто. Дети его возраста легче лебяжьего пуха, стоит им стать старше, как такая возможность исчезает раз и навсегда. Отец мальчика нередко ему это говорил. Тот же в свою очередь передавал своим маленьким друзьям.       А чтобы коровы не сбрасывали и не бодались, существовало заклинание. Только не смейтесь, это оно на первый взгляд тарабарщина, на коров же действовало безотказно. Его тоже по секрету мальчику рассказал папа, но мальчик кичился, что он сам это придумал. Вот и оно: Фати, Сангуинис эт амиситиа апуд вос кониукти самас. Промитто.       Однако просто произнести заклинание было недостаточно. Нужно было представить корову своим лучшим другом, обнять её за шею. Между друзьями не должно быть страха, поэтому у очень многих маленьких ребят, побаивающихся коров, попросту ничего не получалось. И этот мальчик учил их этому нехитрому делу.       Несмотря на то, что раньше Нокфелл и вправду напоминал деревню, а по улочкам могли спокойно бродить чьи-то коровки, родители деток, узревшие шествие коровьих всадников, чуть не поседели. Во главе шествия был тот самый оборванец, распевающий песни Битлов, которые его бурёнка любила больше всего. Особенно «Клубничные поля навсегда».       Напуганные мамы совершили роковую ошибку, переволновавшись: побежали на стадо. Перепуганные коровы бросились стайкой наутёк, унося хихикающих малышей, цепляющихся ручками и ножками за своих новых подружек.       У детей ведь никакой сноровки, никакого опыта, поэтому очень многие не смогли удержаться и попадали в траву, чуть ли не под копыта испуганным животным. Если бы не их смекалистый лидер, согнавший коров в одно место, его друзей бы давно затоптали.       Кто-то смеялся над юным ковбоем, а вот родителям участников было не до смеха. Все уже давно знали еретическое имя негодника — Ларри мать его Джонсон. И никак иначе.       Бранили мальчика все и первым делом чуть ли не за уши приводили к матери, умоляя сделать с поганцем хоть что-то. Кто-то предлагал даже пороть ремнём с большой железной бляшкой, а кто-то и вовсе требовал приколотить его игрушки к полу. Да разве коров и шишки приколотишь? А ремней они и вовсе не носили.       Лиза делала так, как учил её муж. Она ласково улыбалась пришедшим, велела сладким голосом сыну сходить умыться, а сама уверяла, что Иисус, между прочим, пощадил бы ребятёночка. А если те не прислушивались, то на сцену выходила грозная мексиканская мама, выгоняющая метлой нежеланных гостей на чистом испанском, похожим на автоматную очередь.       Даже самые отчаянные и смелые не шли на бой с разъерённой банши. Джонсонов боялись, а их отпрыск был чуть ли не антихристом в их глазах.       Со временем люди придумывали ему имена и прозвища, которыми некоторые называли до сих пор. Мальчик рос, обрастая всё новыми именами. Сначала был просто паршивцем, потом стал поганцем.       Достигнув подросткового возраста, патлатый парень обратился в чучело, выблядка. Было ещё особо редкое — ошибка природы.       Став ещё старше, получил титул ещё мощнее — маргинал.       Старожилы помнят все наименования Нокфелловского антихриста, но мы не будем уподобляться им.       Если вам повезло ещё больше и довелось окончить Нокфелл Хай, то вы наверняка вспомните высокого длинноволосого парня, ходившего под руку с красивой зеленоглазой девчонкой. От того чумазого мальчика осталась разве что улыбка, становившаяся оскалом во имя имиджа, который люди сами ему и создали.       А когда его застукали трахающимся в туалете с парнем у кого-то на вечеринке, ни у кого не осталось сомнений в дьявольском происхождении Джонсона-младшего, получившего ещё одно ёмкое прозвище — содомит.       Мрачный металлист в потрёпанной отцовской кожанке, обвешанный цепями и прочим металлоломом, становился всё более отстранённым, не появлялся днями в школе из-за сильного похмелья. А потом и вовсе исчез с радаров.       Ученики упражнялись вовсю в остроумии и придумывали самые безумные причины пропажи столь видного персонажа из их скромной школы.       Самая популярная версия состояла в том, что Ларри сдох от передоза на одной из вечеринок или помер от того, что смешал ЛСД с алкоголем. Другие искренне верили, что, когда он возвращался бухой с языческих танцулек из леса, его сбила здоровенная фура.       Реальность была не такой захватывающей, как легенды о его исчезновении, но определённо лишала дара речи. Лара посадили за дебоширство на целый год.       А потом, спустя несколько лет после окончания школы, опять посадили, по той же самой причине.       Возвращение Джонсона из тюрьмы было таким же громким событием, как и исчезновение его отца. Таким громким, что общинники пригнали священника к порогу его родного дома. Со слов священника, Ларри присмирел, накачал нехилые «банки» и чуть не прикончил его голыми руками. А вот это уже враки. Никого руками он не трогал, однако священник молился всю обратную дорогу домой к богу.       Бояться было чего.       — Меня звали бешеным, потому что во время драки я вцепился зубами тому мудаку в кадык. Он хотел навредить Эш, я это видел. Видел, как она боится, и не смог пройти мимо, хоть мы и не общались больше года после… э, расставания. В клубе тогда было не протолкнуться, блин, помню, вообще голову потерял. Этот коренастый крокодил давит на Эш, та пытается его оттолкнуть, но нихера не выходит. Ну, я тогда и бросился. Знал ведь, что не потягаюсь с ним, а всё равно бросился. Тот мои руки-макароны уже в крендель готов был скрутить, а я как возьми да цапни его зубами за кадык. В бобике я оказался быстро, но таким довольным я ещё никогда там не был. Был так рад, что с Эш всё в порядке. Она ж старше меня на год, поэтому выпустилась первой, а мы тогда как раз порвали перед её выпускным. Не знал, чё она и как, места себе не находил. Всё-таки я любил её как друга и до сих пор люблю. Понял это, когда она меня помогала тащить к машине скорой помощи. А мог ведь и ещё раньше, когда мы совсем детьми были. Всегда за любой мой кипиш, всегда рядом. Она славная девчуля, как ни крути…       Лар тихо вёл свой рассказ, и Сал чувствовал, как вибрирует грудь Джонсона, прижатая к его. Было в этом что-то умиротворяющее и горячее. Фишер игрался вовсю с шоколадными прядями, внимая каждому слову. Ничто не бунтовало в нём, словно он сам был свидетелем всех этих событий. Его разум рисовал красочные картинки в голове так, будто он видел их вживую. Маленького Лара верхом на корове, пьянки в кружке местной шпаны, где Лар был частым гостем и играл на гитаре. Спасение Эш из лап незнакомца. Укус.       Как бы местные ни демонизировали Ларри Джонсона, дьяволом он был только в бою и в постели. В остальное время это был самый душевный и ранимый парень, которого вы только могли бы знать.       А самое главное, Лар был даже лучшим рассказчиком, чем он сам. Болтливость и причудливый язык мешались с его неутомимостью, живой мимикой, природным обаянием и, несомненно, воображением. На каждую ситуацию он находил забавное сравнение или слово его собственного сочинения, которые могли знать только самые преданные слушатели.       Стоит только познакомиться с ним поближе, как вы узнаете абсолютно всё что только можно. Для Фишера вообще было удивительно, что Лар при таком раскладе вернулся живым из-за решётки. В тюрьме у говорунов два пути: на тот свет или вверх по социальной лестнице. Видимо, второе.       При первом впечатлении Сал полагал эту черту детской непосредственностью, граничащей с наивностью. Как у детсадовцев, которым протягиваешь конфетку и называешь своим другом, а они выкладывают тебе абсолютно всё. Но всё оказалось несколько сложнее.       Ларри был просто бесстрашным авантюристом. Мог купить суши бомжу и тереть с ним о жизни. А на следующий день прыгать с обрыва в озёрную и неизвестную глубину. Делиться деталями своей жизни та ещё авантюра, так человек подписывает негласный договор, что готов к любой хрени, которая произойдёт после разглашения. Слухи и козни лишь верхушка айсберга, который Лар вертел на своей волшебной палочке. Эти бесстрашие и искренность подкупали слушателей, пугали, восхищали.       Ларри было насрать на его, Сала, прошлое, на слухи о нём так же, как и на слухи о самом себе. Всё, что изложил он выше, были всё те же самые слухи, которые Лар ему поведал. Не то чтобы парень наслаждался этой незавидной славой, скорее, пытался превратить это в стендап, чтобы не чувствовать себя ещё более отвергнутым и порицаемым. Шутки делают реальность более терпимой в коктейле с гибким умом. И Сал выпил его до дна, ощутив эту осадочную горечь.       Лар — это поиск, это хаос и безумие бесплотной вселенской материи, в которой всё подвержено бесконечным изменениям. Он ныряет в этот водоворот перемен с бесстрашностью каскадёра, чтобы всплыть на ближайший берег и рассказать, что с ним успело приключиться.       В этом они были разными. Фишер искал стабильности, не терпел изменений, пока Джонсон был их олицетворением. И пока это были единственные перемены, которые он был готов принять с открытым сердцем. Все до единой.       Внезапно он чувствовал себя таким же молодым, как прежде, ему было не страшно столкнуться с неожиданными поворотами судьбы, пока Ларри опытно придерживал его штурвал. Не голландский, нет, самый обычный.       Уверенность и решимость наполняли мужчину. Ему хотелось нырнуть следом за безбашенным исследователем, быть там, в глубине, и делить один воздух на двоих. А потом вынырнуть вместе на сушу и кататься в обнимку по песку, заливаясь смехом.       Если это то, что чувствуют люди, решившие соединить с другим человеком свою судьбу, то он без задней мысли пойдёт на этот шаг.       Любовь душила его неотвратимо и нежно. Эш была права, они такие дураки. Оба боялись не понравиться, спугнуть ненароком. А в итоге с самого начала стоили друг друга. Как правый и левый носок, как газ и тормоз в машине. Шли в комплекте друг с другом. Господи, когда он стал таким…       Лар рассказывал на этот раз, как воевал с общинниками за дизайн, и Сал чувствовал, как нежно проваливается в сон. Засыпая, он слышал голос Ларри, потом его болтовня прерывалась разными незнакомыми голосами, звучавшими откуда-то сверху, пока он блаженно засыпал в чужих объятиях, уверенный в ближайшем будущем. Кошмары обошли стороной его крепкий и сладкий сон. На этот раз.

***

      Сал проснулся первым от необычных разноцветных пятен на обратной стороне век. Как же высохли его глаза. Рассветный час горел пуще костра, резво проникая через разноцветные стёкла. Мужчине неиронично подумалось, что он попал в другой мир, мир света и цвета. Если рай выглядел не так, то он и в самом деле ничего не стоил, в том числе смерти Иисуса.       И хоть Лар и стиснул его жадно руками и ногами, из-за чего у него затекло всё что можно, Сал чувствовал себя невероятно счастливым. Знакомая утренняя тяжесть сменилась на приятную негу. Преисполнившись прежней нежностью, Сал оставил поцелуй на длинному носу Ларри, и тот недовольно спрятал лицо у него на груди.       Внизу знакомо и неприятно потянуло, словно он выпил вчера по меньшей мере всё озеро Вендиго. Ну вот утро и перестало быть приятным, подумал Сал, нехотя зашевелившись.       Высвободившись из загребущих рук парня (не без сонного ворчания оного), Сал распахнул дверцы. Прохладный аромат влажной хвои напомнил ему о том, как же пересохло во рту. Золотой час медленно рассеивал туман в таком влажном месте, поэтому пурпурно-золотой свет только пробивался через него нежными оттенками, освещая красочные витражи, поблёскивающие на свету.       Свесив тяжёлые после сна ноги, Сал схватил ботинки и принялся ленно их натягивать, вслушиваясь в приятные и мелодичные трели проснувшихся птиц. Где-то вдалеке слышалась трескотня дятла, разносившаяся между синеватых в тумане стволов деревьев.       Несмотря на то, что мочевой пузырь ощутимо ныл, Фишер хотел на секунду полюбоваться этим приятным моментом, ощущением влаги на горячей после сна коже. Прикрыв глаза, он сидел и чувствовал себя заново рождённым, как роса после тумана на траве. Неудивительно, что отец Ларри воздвиг свою веру вокруг природы. Пение дроздов и не надо докторов, подумалось мужчине, пока он, зябко поёжившись, медленно полз по лестнице к холодной земле.       Его выбор пал на ближайшие кусты, где он пристроился отлить. Мать-природа благотворна, напоминает им, откуда они родом, принимает со всеми странностями, которые она для них же и создала.       Пищеварительная система дарит им энергию, но взамен требует очищать себя, отдавая природе не очень благотворные отходы. Выделительная система помогает всякой дряни выйти из них с не менее зловонными выбросами. Сал находил эти природные нужды крайне утомительными и неприятными. Кажется, что природа или бог, если хотите, создали эти неприглядные процессы потехи ради.       Мужчина мог представить, как бог сидит на своём космическом троне с биноклем в руках и тычет пальцем в ходящего по своим делам человечка, смеётся, пока огненные колесницы, похожие на горящие кольца с тысячью глаз, сконфуженно за этим наблюдают.       «Посмотри, какое смешное лицо он корчит, Натаниэль, ты просто должен это видеть! Не зря я озадачился этим более шести тысяч лет назад. Смешнее только котики». И в этом люди бы согласились, поскольку сами снимали пушистых питомцев с их подвижными мордочками в деликатном моменте. Сал поморщился. Впрочем, ненадолго, пока процесс не пошёл в правильное русло.       Забывшись в приятном ощущении высвобождения, Сал-чуть-на-себя-не-нассал не заметил, как длинноволосый разбойник бесшумно подкрался за его спиной и положил подбородок на его покатое плечо, чтобы сунуть свой нос туда, куда не надо.       Мужчина заорал.       — ТВОЮ МАТЬ, ДЖОНСОН… КЛЯНУСЬ БОГОМ, ЕСЛИ ТЫ БУДЕШЬ МЕНЯ ПУГАТЬ, Я…       — Клёвый член, — констатировал весело Лар. — Необрезанный, круто.       Если бы не деликатное положение Фишера, он бы развернулся, но накопленные запасы влаги не кончались, вынуждая его стоять в уязвимой позе. Его мысли странным образом снова находили подтверждение в реальности. Это пугало так же, как возможность бога наблюдать за тем, как они делают низменные телесные штуки. Или возможноть того, что горячо любимые и почившие родственники наблюдают за тем, как ты устраиваешь свою личную жизнь. Всю пододеяльную борьбу.       Сал пыхтел от досады и страха, думая о том, что всё-таки свернёт этот длинный глупый нос. Однако замер, стоило только горячим губам прижаться к плечу, а затем и к шее, потом — под ухом. Струя на секунду прервалась. Мужчина крупно вздрогнул.       — Лар, дай мне нормально поссать, а потом целуй куда хочешь… А ну, я кому говорю! — Сал пытался отогнать негодника плечом. — А ну кыш, пошёл… Джонсон, блядь.       Виновник только хихикнул в ответ, игриво сжав его зад напоследок, и отстранился, позволив Салу закончить свои дела.       Фишер бы не выдержал ещё одного человека, потешающегося над его стручком, поэтому задвинул идею о боге на дальнюю полку, на случай непредвиденных обстоятельств.       — И часто ты целуешь человека, который справляет нужду? — сварливо поинтересовался Сал, наконец застегнув ширинку.       — Ничего не могу поделать с тем, что ты так хорош сзади. Не люблю смотреть, как ты уходишь, но люблю смотреть, как ты идёшь, — ухмыльнулся Лар.       Фишер не мог сказать, что конкретно он чувствовал в этот момент. Только минуту назад Джонсон сопел в две дырки, а потом оказался за его спиной, комментируя его член. Лар хаотичен; если вы ещё не убедились на словах, то вот вам, пожалуйста. Ох уж эти художники. Ну, хоть банан на изоленту не приклеил к его ягодицам, пока он занимался своими делишками.       — И я ещё странный?       — Расслабься, чел, я прикалываюсь, — махнул с улыбкой парень, широко и звучно зевнув, обнажив странно острые передние клыки. Редкое явление для людей.       — Ты, кстати, хочешь пить? Тут недалеко есть речка. Холодная вода просто бомба.       Фишер выдохнул.       — Ладно, но заруби на носу…       Джонсон примирительно поднял руки.       — Да понял, я понял, больше не пугаю, мужик. Погнали, пока пустыня не кинула кости в нас.       — Чего…       — Пока не стукнуло обезвоживание, пошли, — двинул Лар, запихнув руки в карманы. Сал покорно побрёл за ним, чувствуя, как пустыня уже давно разверзлась везде, где только можно.       Туман отступал с рассветом, а под самым небосводом раздавалось карканье ворон, свивших гнёзда на вечнозелёных голосеменных. Ботаника — смешная штука.       Сперва они не увидели речку, зато услышали. Вода журчала за растущей осокой, которую они преодолели вброд, подцепив немного чертополоха на одежду.       По традиции молочная дымка никуда не спешила, осядая влагой на плечах. Джонсон в своей бесстрашной манере опустил голову в реку, намочив волосы, жадно глотая прохладную воду. Сал отнёсся более осторожно: присев рядом на корточки, он набрал воды в ладони, глядя, как она потихоньку убегает между пальцев. Отчего-то он не решался пить её. Вспоминалось Вендиго, его спокойные зеленоватые воды. Здесь она была гораздо зеленее из-за тины, прибившейся у бережка цветениями.       Лар между тем отжимал волосы, сосредоточенно нахмурившись. Словно его тоже что-то насторожило. Джонсон снова наклонился к воде и набрал пригоршню, принюхиваясь.       — Блин, мужик, у воды какой-то странный вкус… И запах. Как будто кто-то…       Но фразе не было суждено быть сказанной, потому что воздух разрезал кошмарный крик, полный холодящего кровь ужаса. Вороны взмыли в воздух, злорадно хохоча, гогоча в небе чёрным хором.       Течение реки прибило к их бережку посиневшее и вздутое тело ребёнка, лицо его отсутствовало, обнажая разлагающееся мясо, которое с удовольствием обклёвывала бесстрашная ворона, нагло усевшаяся на обнажившиеся скуловые кости. Помимо этого на ребёнке не было живого места: колотые раны, множественные полосы, свидетельствующие о бесконечных мучениях от чего-то хлёсткого и тонкого. Пальцы на правой руке также отсутствовали, обнажая крошечные пожелтевшие суставы. А вот и весь ребёнок. Он мирно покачивался от проделок течения, как маленький бумажный кораблик. Несмотря на свой ужасный вид, мутные глаза мальчика выражали радость, радость от того, что мучения кончились. Истинный и вечный покой. Фишер стоял и смотрел ему в глаза, чувствуя мерзкую тошноту. Через пелену в ушах и ступор, он слышал, как Ларри неизбежно извергает содержимое своего желудка.       Опомнившись, Фишер собрал чужие влажные волосы и поднял их, чтобы те не запачкались. Это был не сон. И не иллюзия. Он чувствовал страшное спокойствие. Притупление всего. Джонсон всё пихал пальцы в рот, словно пытаясь избавиться от воды, которую он успел поглотить.       Истерический хохот не вырвался из него. Сал всё смотрел и смотрел на умиротворённый глазные яблоки мальчика и слышал «спасибо, спасибо, спасибо!», улетавшее в ночное небо.       — Господи, упокой его душу, — слабым голосом сказал Фишер. Он бы закрыл глаза мальчика веками, но тех почти не осталось. Надо было позвонить Джеру.       — У тебя с собой телефон? — отстранённо и серьёзно спросил Сал у дрожащего Лара. Глаза у того были хлеще чем у утопленника, полные ужаса.       — Почему ты так спокоен, чёрт возьми! Я выпил… Я… О боже. Я сейчас…       Лар отвернулся в сторону, но ничего больше не вышло, кроме спазмов.       — Вот крипотень, блядь... Блядь, блядь, блядь… — повторял Джонсон, впившись руками в голову.       — Мне нужен телефон, — настойчиво повторил Сал, против своей воли сжав чужие волосы сильнее.       — Какой к чёрту телефон? Что ты несёшь? — Джонсон испуганно смотрел ему в глаза, ожидая увидеть там такой же страх, но наткнулся серьёзность и внешний холод. Лицо Сала отсутствовало так же, как у мальчика, и Джонсон внезапно нашёл это сходство безумным.       — Я знаю этого мальчика. Это Джек Хоуп, сын Джера. Он пропал несколько месяцев назад.