Мой странный сосед-художник

      Апрельский холодный ветер продувал зимнюю курточку Куникудзуши. Вот она — жизнь на севере, когда даже весной приходилось носить шапку и шарф. А может дело было в месте, в котором он сейчас находился — на перроне вокзала. Место, где люди не только встречают своих близких из других городов, но и там, где провожают их. Второй вариант сейчас подходил больше. Парня одолевали непонятные чувства. Он всегда хотел покинуть город, уехать подальше от матери, от всех, кто когда-либо знал его в этом городе. Но сейчас, стоя напротив своей тёти с сумками в руках, Дзуши искренне не хотел уезжать. У него наконец-то в жизни появился близкий человек, которому Куникудзуши доверял на все сто десять процентов и от которого уезжать вовсе не хотелось. Наоборот, теперь Дзуши надеялся, что поезд задержат ещё хотя бы на пять минут. Прощаться с Макото было слишком сложно. Хоть они уже всё обсудили несколько раз и повторяли одно и то же по кругу, Куникудзуши хотел слушать это ещё дольше.       Руки, державшие чемодан, замёрзли настолько сильно, что покрылись красными пятнами, а кожу уже было трудно отличить от наждачки, настолько она была сухой и грубой. Щёки покраснели от холода, глаза слипались то ли от недосыпа, то ли оттого, что Дзуши постоянно смотрел вниз. Боясь, что на него нахлынет волна грусти, он не мог осмелиться посмотреть Макото в глаза. Периодически шмыгая носом, Куникудзуши старался поверить в то, что, возможно, и в другом городе ему удастся найти себе такого же близкого человека, а может, даже не одного. Очень хотелось верить в последнее. Это бы помогло ему не только быстрее освоиться на новом месте, но и избавиться от зависимости от лезвий.       Куникудзуши правда старался не прикасаться к ним и избавляться от стресса другими, более безопасными способами. Однако не всегда у него получалось справиться с проблемой, не используя сломанную бритву и не нанося себе увечья. Когда неудовлетворённая мать вспоминала о существовании своего сына и устраивала большой скандал, Дзуши не мог справиться с обидой и злостью на неё другим способом. Но в новом городе не будет матери, а значит, не будет никаких криков, унижений и ссор по вечерам, как по расписанию. Куникудзуши поэтому не брал лезвия. Хотел как можно скорее покончить с этим занятием, забыть о нём и о постоянных панических атаках, как о страшном длинном сне. Последние хоть и появлялись уже не так часто, но каждый раз Дзуши отчётливо помнил. Благо, он уже не использовал во время приступа лезвия, Макото научила его справляться самостоятельно с паническими атаками.       А сейчас ему надо было уезжать в другой город, куда он давно хотел, подальше от матери и где не будет так холодно, как в родном городе. Мать отпустила его только под предлогом того, что он едет туда учиться. Конечно, она пыталась предложить пойти учиться в университеты, которые находились в городе, и на более лучшую профессию, что вызывало новые ссоры. К счастью, Макото и здесь смогла помочь племяннику, наговорив матери о том, что так будет лучше для него, и для самой женщины. Она умела не только профессионально помогать людям решить свои проблемы, но и врать. Это было не самое хорошее умение Макото и даже немного пугало Дзуши, но в этой ситуации оно было просто необходимым. Иначе, без помощи тёти, Куникудзуши вряд ли бы сейчас стоял с сумками на вокзале.       Он выбрал довольно необычную профессию, которая хоть и была не такой уж и редкой, но Макото не ожидала услышать от Дзуши, что тот хочет стать психологом, как она. Свой выбор парень объяснил тем, что так и не смог определиться, на кого ему поступить. И, может, ему даже понравится эта профессия и в будущем он не будет жалеть о своём выборе. Хотя Макото не была сильно рада выбору племянника, но сказала, что будет помогать ему в его начинаниях. К тому же, учась на психолога, Куникудзуши мог сам разобраться в себе, что было для него не менее важно. — Скоро поезд отправляется, — уведомила Макото, бросив взгляд на часы на руке. На её лице была мягкая улыбка. Пару мгновений назад она ему обещала, что будет звонить чаще, чтобы тот не скучал. И постаралась убедить Дзуши, что переезд в другой город не так страшен. Кому, как не ей, это знать. Она рассказала о своём опыте переезда в Южную Корею, и по сравнению с ним переезд в другой город действительно не казался чем-то страшным. Кроме того, недавно Куникудзуши узнал, почему Макото так мило относится к нему, словно и вправду пытается заменить ему мать. У тёти не было ни детей, ни мужа, но при этом ей хотелось иметь кого-то близкого рядом. Именно поэтому Дзуши стал для неё почти сыном. — Не бойся. Пройдут четыре года, даже не заметишь, и снова тут встретимся. Может, даже возвращаться не захочешь, — попыталась утешить Макото. Но её спокойный голос теперь напоминал Дзуши скорее грустный. Сам парень в ответ ничего не мог сказать. Не знал, да и не хотелось.       Проводница спустя пару мгновений тоже проинформировала о том, что поезд скоро отправляется. Напоследок Куникудзуши сам крепко обнял Макото, словно прощался навсегда, отчего тоска стала ещё больше. Разомкнув объятия, тётушка взглянула на его лицо, где на глазах уже скапливались слёзы. Увидев их, Макото в последний раз обняла парня и попрощалась с ним. Заходя в вагон поезда, Дзуши понимал, что у себя за спиной оставляет не только тётушку, но и своё прошлое. Его жизнь нельзя было назвать счастливой, даже детство не было радостным. Однако всё равно было страшно вступать во взрослую жизнь в чужом городе, без каких-либо знакомых. У Дзуши был выбор: либо остаться в этом городе, с матерью, и постепенно сойти с ума от постоянных ссор, либо взять в руки всю свою смелость и начать жизнь с чистого листа в новом месте. Сжав чемодан в руке, парень сделал свой выбор.

***

      Это было воспоминание Скарамуччи из прошлого, о котором он сегодня весь день думал. Не от желания вернуться домой, а от сна, который был очень похож на тот момент из жизни. Во сне Скарамучча стоял на перроне, но на этот раз не возле входа в вагон поезда, и провожали не его, а он свою тётю. За её спиной был поезд, на удивление, полностью чёрный. За всю свою жизнь Скар не мог вспомнить ни одного полностью чёрного поезда. А что ещё было большой неожиданностью для него — во сне было так же холодно, как и в тот день. Хоть за четыре года он уже и позабыл об этом, но во сне он отчётливо чувствовал сильный холод. Такой, которого точно никогда не было в Нагое и от которого сводило челюсть. Скарамучча помнил эти морозы, когда в детстве не мог выйти на улицу не только без шапки, но и без десятка слоёв одежды.       Со дня смерти Макото прошло всего лишь семнадцать дней. И было большой неожиданностью то, что тётушка напомнила о себе во сне так рано. Сам Скарамучча воспринял сон болезненно. Ему словно напомнили о том, что он больше никогда не увидит её и не обнимет, как раньше. Теперь ему не к кому возвращаться, никто его не встретит на перроне. И теперь он должен был приносить цветы на могилу не только своего отца, но и тёти. Из живых у него остались лишь Кадзуха и мать, которая наверняка уже и забыла о нём. Ни во сне, ни в реальности она не была на вокзале. Не провожала ни Скара, ни Макото. Возможно, ей было также больно, как и Мучче, поскольку, несмотря на свою ненависть, парень пытался связаться с матерью, хотя бы для того, чтобы узнать о том, где и когда пройдут похороны. Конечно, приехать на столь важное для него мероприятие он не мог, но хотел хотя бы знать как выглядит гроб и сама могила. Хотелось также участвовать в организации похорон, дабы проводить тётю в последний путь, однако это, конечно же, было невозможным.       Но мать не отвечала ни на один звонок и ни на одно сообщение, она даже их не читала. Вероятно, мать, как и сам Скар, решила, что у неё после смерти сестры не осталось никого из близких. Родители матери, по совместительству бабушка и дедушка Муччи, умерли ещё до смерти отца, спустя месяц после рождения парня. Возможно, смерть Макото могла бы сблизить их, ведь ничто так сильно не сближает, как общее горе, однако всё получилось совсем наоборот — теперь они с матерью не поддерживали даже минимальное общение. И скорее всего, больше никогда не будут поддерживать. Скарамучча ни капли не был расстроен. Он давно знал, что когда-то это произойдёт и они с матерью оборвут какое-либо общение. И наверное, это надо было сделать давно, когда Скар ещё только приехал в Нагою. Мать ему почти не помогала, лишь изредка награждала его телефонным звонком. И их общение скорее было формальностью. Многие ведь заботятся о своих родителях, общаются с ними, возвращаются к ним после учёбы в другом городе. И Мучче надо было, ведь так принято. Он и так был не лучшим сыном, однако что бы о нём подумали, если бы он полностью прервал общение с матерью?       Но теперь ему было уже плевать на то, что скажут о нём остальные. Скарамучча больше не собирался держать возле себя людей, которым он не нужен и которые не нужны ему, только из-за того, что так принято. Вместо этого Скар постарался сосредоточиться на себе и на друзьях. Именно поэтому сейчас он ждал, когда к нему в гости придёт Чайлд, которому он уже давно обещал провести время вместе. Мучча не хотел гулять, поэтому пригласил Тарталью к себе, а вот хоть иногда посещать занятия и выполнять задания — ещё как надо было. Даже сами преподаватели в университете уже начали волноваться за парня и пытались узнать, чем таким серьёзным он болеет, что не посещает занятия. Ведь это звучало, как что-то невозможное — «Скарамучча не ходит на пары из-за болезни». Болезнь должна была быть либо настолько тяжёлой, чтобы парень был при смерти, либо сама смерть.       И когда Скарамучча впервые за две недели отсутствия пришёл в универ, его все стали расспрашивать о том, где он был. Даже те, с кем он до этого не общался. Скар придерживался своей легенды о том, что он так тяжело заболел, что несколько дней подряд не мог встать с кровати из-за высокой температуры. Но была одна неувязка — некоторые одногруппники видели его в кофейне. Однако и здесь он смог выйти сухим из воды, даже победителем, не сказав при этом ни одного слова. Остальные сами додумали, что Мучча находится в таком ужасном материальном положении, что был вынужден выходить на смену с высокой температурой. А на покрасневшие щёки и неловкий вид Скара никто не обратил внимания. Скорее всего, головы остальных были больше забиты проектом по психологии, который значительно влиял на годовую оценку.       Работать можно было в паре с кем-то, и у Скарамуччи было довольно много вариантов. Многие приглашали его к себе в команду, поскольку знали, что Скар очень удобный и может всё сделать сам. Однако на этот раз парень решил выбрать к себе в напарники Чайлда, дабы компенсировать время, которое они не проводили вместе. И что ещё было лучше для Скара — он знал, как заставить Аякса что-то делать. Всё-таки они дружили уже достаточно давно и даже жили вместе какое-то время. Поэтому Мучча мог быть жестче к нему, чем к остальным одногруппникам.       Встретиться у Скарамуччи они решили не просто так. Основной причиной было то, что несмотря на то, сколько месяцев Скар уже жил вместе с Кадзухой, Тарталья всё ещё не знал даже улицу. Мучча часто обещал Чайлду показать квартиру, в которой живёт, но всегда находилось что-то, что препятствовало этому. Сначала Скар просто не хотел приводить друга в квартиру к странному соседу, потом начались в его жизни приключения с Кадзухой. И, видимо, они настолько понравились Мучче, что чувства из дружеских переросли в нечто большее. И тогда парню уж точно было не до скучающего Аякса, который, несмотря на свой большой круг общения, скучал именно за Скарамуччей и мечтал о встрече с ним. Скару даже стало неловко оттого, когда он это понял. Но единственное, что оставалось неясным — почему он был так близок для него?       Аякс часто шутил о том, что если Мучча исчезнет, то он будет последним, кто об этом узнает. Однако в реальности всё было совсем наоборот: Тарталья первый заметил, что с парнем что-то не так. Большую роль в этом сыграл факт того, что их дружба длилась достаточно долго, и кто, как не Аякс, лучший друг, мог обратить внимание на малейшие изменения в поведении Скара. Тем не менее, вопрос о том, почему он так близок Тарталье, был открыт. Ведь Мучча не раз слышал и видел то, как к нему в гости приходили самые разные люди, чаще всего компаниями. В университете и на улице с Чайлдом много кто здоровался и жал ему руки. Скарамучча даже шутил о том, что у него наверняка весь город — друзья. И если это было правдой, то Скар не мог понять, как Чайлд может быть одиноким.       Приятно было погрузиться в такие мысли во время уборки, которая не была обязательной. Тарталья сам не всегда удосуживался прибраться в квартире, когда Скар приходил к нему. И сам Аякс не раз видел, какой бардак может быть в комнате парня. Но Скарамучча это делал не для друга, а для себя. От слоёв пыли на мебели и от неприятного запаха, исходящего от вещей, парню уже становилось тяжело дышать. К ногам постоянно что-то липло, как и к предметам на столе, отчего было противно жить в своей же комнате. Он довольно долго тут не убирался, оттого работы было втрое больше, чем во время еженедельной генеральной уборки. Скучать было некогда, а про отдых и говорить нечего. Скар даже присесть не мог, не то что проверить сообщения в телефоне. С головой уйдя в уборку, Мучча даже не смотрел на часы, которые висели у него над головой.       Как раз по этой причине звонок в домофон для парня стал неожиданностью. На другом конце комнаты стояло ведро с водой, а на его бортиках была маленькая тряпочка, которой Скар вытирал пыль. В руках у него по прежнему была швабра, а на самих руках — мокрые резиновые перчатки. На волосах была резинка. Хоть волосы у Скарамуччи не были такими длинными, как у Кадзухи, но при уборке они так же очень мешали. По этой причине в последнее время парень начал закалывать чёлку, которая в основном и была источником проблемы. В таком виде Мучча не мог встретить друга, а чтобы убрать всё это из комнаты требовалось время, пять минут минимум, если включить режим суперскорости. Но, увы, Скар не был роботом и такого режима у него не было.       Быстро нажав на ручку и отворив дверь, Скарамучча выглянул в коридор, попутно за секунды стараясь придумать, как выбраться из этой ситуации. Однако долго думать не пришлось — к нему на помощь спустился ангел во плоти, а точнее Кадзуха, который просто хотел поинтересоваться, кто звонит. На самом деле на ангела он не был похож, ведь вряд ли в раю могли быть такие мучения и страдания, как на земле. — Ответь, пожалуйста, вместо меня, — поспешно произнёс Скар, снимая перчатки и отбрасывая их куда-то в сторону, предварительно даже не посмотрев куда.       Кадзухе повторять несколько раз не надо было, со слухом у него всё ещё было хорошо. Он лишь бросил Скару кивок и подошёл к домофону. На самом деле, Каэдэхара был даже рад, что ему выпала возможность поговорить с другом Муччи. Художник надеялся, что таким образом сможет сблизиться с его друзьями, а соответственно и с ним самим. Поскольку в последнее время Скарамучча не подпускал его к себе. — Алло? — произнёс Кадзуха, спиной оперевшись на стену, чувствуя позвонками каждую неровность стены. Даже через одежду всё казалось таким жёстким.       На том конце трубки замёрзший как пёс Тарталья тёр красные от холода руки друг о друга, чтобы согреться, и шмыгал не менее красным носом. Погодка сегодня была куда холоднее, чем раньше. Вместо привычного «Алло» первым, что услышал Кадзуха, было дыхание Аякса и тихие матерные слова, которые он повторял без остановки, то ли от холода, то ли от плохого настроения. В любом случае, художник не понял, зачем ему позвонили в домофон. «Дети балуются?» — было первой мыслю Кадзухи. — Алло, кто это? — чуть громче произнёс художник, который уже хотел было положить трубку, дабы не тратить своё время на ребятню. Однако вскоре вместо тяжёлого дыхания, наконец послышался внятный ответ, прозвучавший мужским голосом, который нисколько не был похож на детский: — Тарталья, двадцать метров от вас, очень хочет войти, — раздался раздражённый голос из домофона. Догадки о том, что над Кадзухой просто шутят, полностью не развеялись, когда он услышал голос взрослого человека. Но к прошлым вопросам, которых и так было немало, добавились новые. Все были на одну тему, и главным вопросом был: «Кто и зачем это делает?» Вряд ли взрослый мужчина стал бы так шутить. — Что? — рефлекторно сорвалось с губ Кадзухи, он вконец запутался в мыслях. И то ли так сильно замёрзши от холода, то ли из-за того, что закончились столь остроумные шутки, Тарталья наконец сказал прямо, даже без тяжёлого дыхания, лишь с небольшой злостью: — Я к Скарамучче... — Только после этого ответа художник отворил дверь и положил трубку. И только после этого до него дошёл смысл слов Тартальи, но его не покидало чувство, что это была всё-таки шутка.       К тому времени, когда Кадзуха положил трубку домофона, Скарамучча уже был готов и подошёл к входной двери, дабы встретить друга. Рядом стоял художник. Он тоже хотел посмотреть на друга Скара, чтобы хотя бы в лицо узнать, кто будет у него в квартире. То ли от голода, то ли от недосыпа Кадзуху в последние дни преследовала необъяснимая тревожность и страх. И перед визитом Тартальи эта тревожность начала нарастать и давить ещё сильнее, чем когда-либо, отчего пришлось даже выпить успокоительное, дабы ему не стало плохо. Если Кадзуха хотел вылечить сердце, ему стоило полностью избавиться от стресса в своей жизни, но сейчас стресс являлся её частью, от которой избавиться было не так просто.       То, что Кадзухе некомфортно, было очень даже заметно. Скару хватило одного только взгляда для того, чтобы это понять. Художник слегка стучал ногой по полу, постоянно перебирал пальцами, царапал их, кусал губы. «Совсем на себя не похож», — промелькнула мысль в голове, но тут же на её место пришла новая, вполне логичная, хоть и не очень приятная: «А когда он стал таким?» Этот вопрос был неприятен тем, что Скар снова ощутил себя эгоистом, который вовсе никак не интересуется жизнью своего первого настолько близкого друга. А что ещё было обиднее, не только для Скарамуччи, но и для Кадзухи, то, что это была правда. Мучча действительно не помнил, когда они в последний раз нормально, как раньше, разговаривали, а не перекидывались парой фраз, которые по большей части были формальностью.       То ли от чувства вины и жалости, то ли в парне наконец проснулось то прежнее желание делиться любовью и лаской, Скара неожиданно охватило желание обнять Кадзуху и извиниться за всё на свете, даже за то, в чём он не был виноват и что вовсе не было связано с ним. Но нужны ли были Кадзухе обещания и извинения? Вряд ли они уже смогли бы что-то решить. И от желания совершить задуманное, отбили не только сомнения, но и звонок в дверь, который был для Скарамуччи такой неожиданностью, что он слегка вздрогнул, ненарочно привлёкши к себе внимание Кадзухи. Последний просто бросил мимолётный взгляд и снова уставился на дверь.       С всё ещё проносящимся звуком дверного звонка в ушах, Скар отворил дверь и увидел своего рыжего дружка, который подозрительно улыбался во все тридцать два зуба. Верить этой улыбке Мучча не спешил, как и отвечать на неё такой же улыбкой. Парень даже не хотел гадать, что задумал Аякс на этот раз. Была лишь одна надежда, что тот не разгромит квартиру и Скарамучча после визита друга не станет бездомным. — Привет, — поздоровался Скар, попытавшись натянуть хоть какую-то улыбку на лицо. — Я уже начал думать, что ты в лифте в четырёх стенах потерялся, — не выдержал Мучча и слегка подстебнул друга. Тот на такое не отреагировал и продолжил улыбаться своими белыми зубами, лишь ответил на шутку: — Уже хотел идти искать меня? Соскучился сильно? — Да кому ты нужен, — колкостью в дружеской манере ответил Скар, на что Тарталья приобнял его за плечо и потормошил только недавно уложенные волосы, создав на голове уже более привычное гнездо. — Проходи, не стой в дверях, — наконец Мучча пригласил его в квартиру. И внезапно в какой-то момент всё изменилось.       Тарталья прошёл в квартиру с тем же хорошим настроением и всё с той же улыбкой до ушей. Но стоило только взглядам Аякса и Кадзухи встретиться, как вокруг них тот же миг накалилась атмосфера. Улыбка слезла с лица друга так быстро, что казалось, словно её и вовсе не было. Дружеская атмосфера внезапно превратилась в напряжённую, и даже в воздухе стала чувствоваться тяжесть. Отчего Кадзухе стало ещё тревожнее и неспокойнее. Художник-то не знал о Чайлде ничего, а вот он о художнике слышал пару раз. Не многое, поскольку после того, как Скарамучча стал что-то к нему чувствовать, он боялся даже заикаться про соседа, думая, что его раскроют. Но те рассказы о том, каким Кадзуха был вначале, Тарталья запомнил.       И это точно был он, тот самый странный сосед-художник, который попал в больницу якобы из-за отравления, а не из-за передозировки. Не мог же Скар привести домой какого-то чужого парня, чтобы познакомить его с Аяксом и вместе показать ему квартиру. Но, как оказалось, этот сосед не был никаким монстром из сказки, каким представлял его Тарталья. Кадзуха был таким же человеком: две ноги, две руки, одна голова. И сначала Аякс даже не поверил, что перед ним стоит тот самый печально известный сосед. Он вовсе не так представлял его. Он думал, что этот сосед будет парнем-хиккой, для которого чужды слова «уход за собой» и для которого будет подвигом выйти из своей каморки. Но сейчас перед ним стоял вполне ухоженный парень, который под мешковатой одеждой пытался скрыть своё анорексичное тело, дабы выглядеть более-менее как здоровый человек. И ведь получалось. Тарталья был удивлён и не ожидал, что художник на вид окажется лучше, чем он представлял его. Однако его предположение о том, что парень был необщительным странным хиккой, не покидало его, когда он глядел на исхудалые щёки и тонкие запястья.       Сам же Кадзуха в это время, как и Скарамучча, пытался понять, в чем дело, но, в отличие от своего партнёра, он понятия не имел, что происходит и почему у его друга такая реакция на него. Спустя немного времени до Скара наконец дошло и дабы как-то разрядить обстановку и скорее развести их по разным комнатам, парень не придумал ничего лучшего, кроме того, чтобы разрядить неловкую обстановку знакомством. — Аякс, это мой сосед, Кадзуха, — представил соседа Мучча, пока сам Кадзуха непонимающе хлопал глазами. Единственное, что было приятным для него в тот момент — то, что Скар положил свои ладони на его плечи. — Тарталья, — представился парень, всё ещё находясь в каком-то непонятном состоянии. Словно всё это было глупым сном и вот-вот он должен проснуться. Но даже после того, как Кадзуха протянул руку, ещё раз представился и они пожали руки, Тарталья так и не смог проснуться. Это была реальность... от которой Аяксу стало смешно.       Глядя на невысокого, худощавого художника, который выглядел болезненно и слабо, Аякс не мог понять, как Скарамучча мог так загоняться и переживать в начале общения с ним. Тарталья не выдержал и небольшой смешок вырвался из его уст, когда он в очередной раз осмотрел художника и понял, что это не шутка и не сон. Улыбка снова появилась на его лице, но на этот раз Кадзухе было ещё тревожнее, чем было раньше, до того как он увидел Аякса. А если быть точнее, то было больно видеть, как тот смеётся, осматривая его. В голову стали закрадываться самые ужасные мысли, которые шли, казалось, из самых недр ада, в котором мучился Кадзуха.       После столь неловкого знакомства, ещё немного простояв в неловкой тишине, обменявшись такими же неловкими взглядами, Скарамучча наконец увёл Тарталью в свою комнату. Парень вновь спас ситуацию, вмешавшись в неё. Однако ему крайне не понравилось то, что Аякс стал смеяться, глядя на Кадзуху. Последний ведь не был одет в какую-то нелепую или смешную одежду. Наоборот, в самую обыкновенную толстовку и штаны, отчего даже Скар не понял, с чего Тарталье стало смешно. В тот момент, хоть Кадзуха никак не отреагировал и ничего не сказал, но Мучча почувствовал, насколько ему было неловко. Конечно, идя в свою комнату, пазл в голове парня начал складываться, и, зайдя в комнату, он понял, что эта встреча не могла пройти без неловкости.       «Ну вот зачем я ему тогда рассказал о нём?...» — жалел сейчас Скарамучча о всех своих словах, которые он сказал Тарталье о Кадзухе. Но тогда у него не было выбора. Друг заметил, что что-то его тревожит, и вынудил признаться уставшего Скара, у которого не было сил спорить и отнекиваться. — Ай! Отпусти! Больно же, — выкрикнул Аякс, когда дверь в комнату закрылась. Скарамучча не заметил, как сильно сжал запястье друга в руке. Он вовсе не хотел причинять ему боль, просто задумавшись, он перестал контролировать силу, с которой держал руку друга. — Ой... Прости, — извинился Скар, глядя на то как Тарталья поглаживает больное запястье. Но на этот раз улыбки на его лице не было, только раздражительность. Мучча не успел оправдаться, как вместо него это сделал его друг: — С тобой что-то не так в последнее время. В облаках часто летаешь. Скар, это уже не смешно. — И ведь и вправду, Скарамучча не замечал, но он часто в последнее время стал всё больше проводить время в мыслях, анализируя свою жизнь, своё прошлое, настоящее и будущее. Увидев то как Мучча снова погружается в свои мысли Тарталья поспешил вернуть его обратно на землю: — Алло, алло! Земля вызывает Скара, алло, — молвил Аякс и, поднеся руку к его лицу, пару раз щёлкнул пальцами, дабы привести приятеля в чувства. — Да здесь я, здесь я! — раздраженно бросил парень, повернув голову немного в сторону, подальше от чужой ладони. Он сам не понимал, почему так разозлился на факт — он и вправду стал чаще «летать в облаках». Даже сидя на парах, часто был поглощён своими мыслями, отчего материал усваивался уже не так просто, как раньше. А вот что изменилось с того времени — непонятно. — Ты чего смеяться начал? — наконец Скарамучча собрался с мыслями и смог задать вопрос, ради которого и увёл друга в комнату в спешке. — А как тут не смеяться? — Видимо, вспомнив разговор в коридоре, на лице Аякса вновь засветилась улыбка. — Ты так красочно описывал его, что я представлял какого-то психа, а не гнома-палочку. Зубочистка толще, чем он. — Последнее Аякс утрировал, но это было близко к правде. Даже через мешковатую одежду он смог увидеть худощавые запястья художника. — Говори тише, стены тонкие. — Скарамучча должен был сказать это раньше, намного раньше. Желательно, ещё до того как позвать Тарталью в гости. Кадзуха всё услышал, и от слов друга Скара сердце сжалось так сильно и больно. Обидно было не от того, что его назвали «палочкой» или «гномом», а от факта, что парень говорил о нём плохо. И художник мог понять, если бы Тарталья уточнил, что это было давно, ещё осенью, когда они только познакомились. Однако без этого Кадзуха подумал, что это случилось совсем недавно, и что Скарамучча и вправду ненавидит его.       Стены были тонкими, плакать нельзя было, был шанс, что Скар и Аякс услышали бы всхлипы. Сжимая в руке часть своей футболки, прямо где находилось сердце, Кадзуха лёг на кровать и вжался в подушку лицом. Он выглядел не только устало от всего этого стресса, но и поистине жалко. Тот, кто раньше относился к Скару как к пустому месту, просто к тому, с кем он делит квартиру, сейчас убивался по нему и изводил себя. Мысли о том, что Скарамучча может его ненавидеть, подтверждались поступками самого парня. Стал бы он избегать Кадзуху, если бы любил его? Стал бы он игнорировать его? Стал бы он отдаляться от него? Конечно же нет. Может, парни не были знакомы несколько лет, но Каэдэхара видел и знал, как Скар проявляет свою любовь, когда любит.

***

      Лёжа на кровати, сложив руки за голову, Скарамучча выглядел расслабленно. После завершения своей части работы над заданным проектом, у него действительно была возможность отдохнуть, разлёгшись на кровати и периодически отвлекая Аякса, как это делал он. Отвлекать друг друга от работы над совместным проектом глупыми вопросами ни о чём было неотъемлемой частью, можно даже сказать — традицией, которая сформировалась у них за годы дружбы. Этой «традиции» придерживался Аякс, и он всячески отвлекал Скара во время поиска информации по теме проекта. Но когда эстафету передали Мучче, тот сидел молча, не проронив ни одного слова.       Тарталья никогда не любил тишину, отчего вокруг него всегда был какой-то шум во всех смыслах. И на этот раз отвлекать его было некому. Тарту самому приходилось отрываться от работы и бросать на Скара гневные взгляды, пока сам парень смотрел в потолок или лежал с закрытыми глазами. Аякс даже заметил, что если в руках Муччи был телефон, то даже в него он смотрел без какого-либо интереса, просто проглядывая пустым взглядом входящие за день сообщения. В какой-то момент, спустя не менее часа такой тишины и злобных взглядов Тартальи, последний вскипел: — Всё, я так больше не могу, — внезапно сорвался Аякс, полностью оторвавшись от работы. На это Скар наконец-то обратил внимание, и наконец-то в его глазах появилось что-то «живое», что было противоположностью пустого взгляда. — Что с тобой не так? Почему ты стал таким? Я не могу писать в такой тишине. Скажи что-нибудь! Или хотя бы перестань делать вид, что меня не существует! — довольно громко, чуть ли не срываясь на крик, произнёс Тарталья, активно жестикулируя руками, что он часто любил делать. Раньше по этому поводу Скарамучча мог отпустить шутку о том, что у Аякса наверняка есть итальянские корни. Сейчас Скар молчал, обдумывая, как лучше ответить на вопрос или, как ранее назвал это Аякс, «летал в облаках». Парень так долго молчал, что Тарталья начал думать, что он уснул, но неожиданно Мучча произнёс откровенное, чистосердечное: — Я не знаю. — Такой ответ совсем не устроил Тарталью, наоборот, разозлил его. И Скарамучча видел, как он краснел от злости. — Ты издеваешься надо мной?! — снова срываясь на крик, вопросил Аякс. Раньше Скара повеселило бы то, как злится Тарталья, если бы и вправду издевался над ним, но сейчас он наоборот хотел, чтобы друг как можно скорее закрыл рот и продолжил заниматься делом, оставив его в покое. — Тарт, что ты от меня хочешь услышать? Я не знаю. Может, устал, не выспался, ты же знаешь меня, — наконец выдал какой-то более связный ответ Скар. — У меня ужасно болит голова. Прошу тебя, говори тише. Кроме нас с тобой, в соседней комнате находится ещё один человек, который сейчас, может быть, тоже занят и хочет тишины. — На такое Аякс только раздражённо фыркнул и снова повернулся к экрану ноутбука, наконец вспомнив о недоконченном проекте. — А мне кажется, что ты слишком много летаешь в облаках в последнее время. — Потому что время такое, — бросил Скарамучча. Этот ответ был таким лёгким, что казалось, он вовсе ничего не значит, но на самом деле Скар озвучил настоящую причину почему он ходит задумчивым в последнее время. — Уже март, скоро защита дипломов, а перед этим сотня экзаменов и тестов! А мне и без этого хватает проблем в жизни, — более подробно и откровенно объяснил Мучча. — Пф... Кому-кому, а тебе точно насчёт этого необязательно париться. Думаешь, преподам надо будет валить тебя? Им вообще это не нужно, а оценка за диплом ничего не определяет. Есть — уже хорошо. Вот увидишь, всем зачёт поставят! Особенно тебе, любимчику. — Тарталья искренне не понимал, почему Скар так переживает, имея такую хорошую репутацию. Сам Аякс в отличие от него, вовсе не был готов к диплому. Он даже не начинал его писать, а его план как сдать его заключался в том, чтобы купить за неделю до экзамена. — Как бы не так. Не всегда достаточно посещать все пары, чтобы стать любимчиком преподов. Да и у меня наверное уже не такая хорошая репутация, — ответил Скар, всё так же глядя в потолок. Этот разговор смог слегка расслабить и отвлечь от негативных мыслей. — Не-а, не угадал. О тебе все беспокоились, спрашивали где ты, как ты, почему не ходишь на пары. — Скарамучче было очень приятно это слышать. Улыбнувшись, он перевернулся на правый бок и уже вместо скучной стены, стал рассматривать стол, за которым сейчас сидел Тарталья. — Все думали, что что-то серьёзное случилось. И скажу тебе честно, и сейчас так о тебе думают. Ты стал каким-то отстранённым, молчаливым. Видимо, не только меня бесит это. — Тебя бесит моя задумчивость? — вопросил Скар, более серьёзно, уже без улыбки на лице. — Ещё как! Ты бы знал как меня бесит, когда я задаю тебе вопрос, а ты полчаса на него отвечаешь. С тобой разговаривать невозможно и просто проводить время! Ты постоянно в своих мыслях, даже не замечаешь меня в универе, когда я рядом стою, — опять громко Тарталья выплеснул на Скарамуччу всё, что думал о нём, а конкретно о его недавнишних изменениях. Сам парень почувствовал после этих слов некую обиду. Хоть это была и правда, но поднёс её Аякс не лучшим способом. — Тебе не кажется, что иногда нужно подбирать слова? — сразу негативно отреагировал Скар. — Так это правда же! Не в обиду, но ты в последнее время сам на себя не похож. То избегаешь меня, то из мыслей своих не вылазишь. — Знаешь, если я тебя так бешу, то я тебя здесь не держу, — ответил Скарамучча, и перевернулся обратно на спину, сложив руки за голову и закрыв глаза. Тарталья выпал от такого ответа друга. И самому было непонятно, от чего он больше удивлён: от того, что Скар его сейчас выгонял из квартиры, или от настолько грубого ответа из уст всегда спокойного Скара.       Тарталья решил не гадать и не переспрашивать, вместо этого он решил сохранить и отправить себе незаконченный проект, чтобы докончить его дома. Аякс лишь пару секунд, пребывая в шоке, глядел на Муччу округлёнными глазами, после чего повернулся к экрану и принялся заканчивать свою часть работы. Тарталье было очень обидно, и как бы спокойно он не старался выглядеть, его выдавало лицо, которое одновременно выражало обиду, злость и грусть. А сердце сжималось от тех же эмоций, но это было намного больнее, чем услышать те слова.       Обидно было не только Аяксу, но и самому Скарамучче. Если бы ему Тарт сказал спокойно, не переходя границы, Скар бы не стал так сильно злиться и выгонять его из квартиры. Но при этом, кроме грусти и обиды, он чувствовал лёгкое удовлетворение. Давно он не отстаивал так свои границы, и это было куда приятнее, чем проглатывать все обиды. Скару даже пришлось прикусить нижнюю губу, дабы не выдать свою лёгкую улыбку на лице и гордость за себя. Парень никогда не чувствовал себя так уверенно.       И неожиданно в голову ударило прозрение: зачем ему быть со всеми хорошим, если за это он не получает ничего, кроме не нужного одобрения? Хотя иногда было наоборот, Скарамучча становился тряпкой в их глазах. И расставить границы он позволял себе лишь тогда, когда над ним начинали откровенно издеваться, прикрываясь чем угодно, но чаще всего шутками. Однако сейчас Скар начал задумываться о том, что плохого в том, чтобы быть мразью в чьих-то глазах, но чувствовать себя счастливым. Ставить свои приоритеты на первый план, заботиться в первую очередь о себе и думать только о себе — это звучало как что-то опасное и страшное, но невероятно интересное.       Полностью погрузившись в мысли, Скарамучча еле смог оторваться от них, когда Аякс взял флешку, закрыл ноутбук и направился в сторону выхода. Скар еле успел бросить на прощание «пока, до завтра» Тарталье, который не проронил ни слова. Скарамучча остался один в комнате. Его одолевали два разных чувства: с одной стороны ему было ужасно стыдно за свои слова и хотелось извиниться перед другом, но с другой Мучча ликовал, понимая, что он впервые за долгое время поступил поистине правильно и наконец-то выбрал себя.

***

      Холодные пальцы старались завязать шарф на шее. Удивительно, ведь Кадзуха ещё даже на улицу не вышел, но уже замёрз настолько, что не хотелось никуда идти. Вместо этого он куда охотнее полежал бы под пледом с чашкой горячего чая, греясь в объятиях любимого человека. Забавно, что из всего списка желаний невыполнимыми были... все. Кадзуха не мог остаться дома, потому что вместо него никто бы не пошёл в аптеку поздно вечером. Скарамучча бы не понял, зачем художнику столько слабительных. Горячий чай он пить не мог, так как старался избегать калорий даже в напитках, и вместо чая Кадзуха пил бы лишь горячую воду. Один, без чьих-то объятий. Любимый человек у Каэдэхары был, но любил ли он его? В последнее время Кадзуха всё больше сомневался в этом, глядя на поведение Скара.       В очередной раз проведя день захлёбываясь в слезах до боли в глазах, художник вспомнил, что у него в волшебной аптечке закончились «чудо-таблетки для похудения». Проблемы пойти купить их не должно было быть, однако Кадзуха жил здесь куда дольше Скара, и в нескольких аптеках его успели запомнить. До этого Каэдэхара уже пытался попробовать снова купить там слабительное, надеясь, что за пару месяцев работники успели забыть его, но в итоге, испытав память фармацевтов, получил несколько отказов. Поэтому задача была труднее — Кадзухе надо было поехать в другую часть города, чтобы купить заветные таблетки. Долго, дорого и опасно для здоровья, но художник уже принял решение пару дней назад, и обдумывать его повторно точно не планировал.       Глядя в потресканное от старости зеркало, Кадзуха пытался уложить то волосы, то шарф с шапкой. Но, как бы он ни старался, свой внешний вид ему никак не нравился. Как бы он ни старался уложить волосы, как бы ни поправлял одежду, во что бы ни одевался, он всегда выглядел плохо, особенно сейчас. В зеркале на него смотрел не молодой парень, полный энергии, каким должен был быть Кадзуха, а еле стоящий на ногах больной парень, у которого силы были на исходе.       Внезапно слева послышался скрип двери, затем — такой же неприятный звук, но на этот раз от половицы. Краем глаза, не отрываясь от зеркала, художник заметил, что в коридор вышел Скар. Он не был для него проблемой. Такое уже случалось, когда Мучче надо было пойти на кухню. Чаще всего Кадзуха тогда пытался поговорить с ним, завести простой диалог, дабы узнать, как прошёл день. На что Скарамучча всегда отвечал холодом и максимально отстранённо, словно не желал общаться с ним. Раньше Кадзуху это расстраивало, но сейчас он старался не обращать внимания. Если захочет пообщаться — Кадзуха будет только рад, но точно не сейчас.       Однако неожиданно, вместо того чтобы пройти на кухню, Скар остановился напротив художника и внимательно осмотрел его с ног до головы. — Куда-то собираешься? — поинтересовался Мучча. Взгляд его был уже не таким, как раньше. Вместо холода, в его глазах был искренний интерес и жалость к художнику. Последний не стал отвечать словами, лишь покачал головой, закончив прихорашиваться. — Далеко? — Сегодня вернусь, — бросил Кадзуха и, наконец собравшись с силами, посмотрел в глаза Скарамучче. Тот выглядел не лучше художника, его можно было понять. От этой мысли Каэдэхаре хоть и стало грустно и стыдно за свою грубость, но становиться мягче он даже не думал. После нескольких дней мучений и слёз он не хотел так быстро становиться нежным к Мучче. Ему не хотелось, чтобы эту нежность снова выбросили. — Мне пойти с тобой? — поинтересовался Скар. В его намерения входила не только помощь Кадзухе, но и поговорить с ним, объясниться и попытаться всё наладить. — Сам справлюсь, — холодно ответил художник, зло глядя на парня. Скарамучча мог бы уже сказать что-то колкое, но точно не Кадзухе. Скар был виноват перед ним, и кто уж точно мог грубить ему и говорить гадости про него, так это художник. Мучча заслужил. — Можем поговорить, когда вернёшься? — вопросил он, когда Кадзуха уже повернулся к нему спиной, дабы покинуть квартиру. Спустя пару мгновений тишины и раздумий художника, тот ответил: — Можем, но не сегодня, — бросил напоследок Каэдэхара, и вышел, слегка хлопнув дверью. За спиной он услышал лишь «Удачи!» от Скарамуччи.

***

      Поездка на метро выматывала количеством людей и недостатком свободных мест, из-за чего приходилось стоять, держась за поручень. Кадзуха и без всего этого чувствовал себя в последние дни ужасно, не только морально, но и физически. Несмотря на то, что он прекратил только терапию, хуже ему становилось не только психологически. Если бы Кадзуху попросили описать это чувство, то он бы описал его так: «Я будто разваливаюсь на части». Эта фраза точечно описывала его состояние: вечная усталость, непрекращающиеся боли во всех суставах, даже в самых маленьких, и постоянная тошнота. Из всего этого списка симптомов Кадзуха был рад лишь тошноте, которая позволяла ему не срываться с голодовки.       Однако одновременно его пугали все эти симптомы. Умереть в столь молодом возрасте точно не входило в его жизненные планы, но словно весь мир подводил к этому. Угробленное здоровье, психологические проблемы и абсолютное непонимание, как жить дальше. Лечение почек и сердца он, конечно же, продолжал, однако теперь было куда сложнее придерживаться рекомендаций врачей, например, о том, что Кадзухе стоит избегать стресса, начать набирать вес, а не постоянно сбрасывать. Последнее было особенно важно, поскольку кардиолог в последнее время стал всё чаще говорить о том, что сердце бьётся нестабильно и медленно. И как бы грустно и страшно это не звучало, но у Каэдэхары был большой риск того, что он не доживёт даже до следующего года.       Смерти он не боялся так сильно, как того, что после его смерти может случиться с его родными и Скаром. Перед матерью было бы стыдно, ведь он обещал ей вылечиться. А Скара не хотелось оставлять одного. Видя как он мучится от смерти тёти, Кадзуха даже не хотел думать о том, что может принести Мучче такие же страдания своей смертью. Хотя в последнее время из-за отстранённости он сомневался, что Скару есть хоть какое-то дело до него. «Может, если я умру, единственной проблемой для него будет жильё. А я... буду просто маленькой частью его жизни», — подумал Кадзуха, глядя вниз. Удивительно, но вместо грусти художник почувствовал спокойствие. Он уже смирился, что Мучча не любит его и всё, что было между ними — было лишь экспериментом. Художник давно должен был догадаться. У Скара ведь когда-то была девушка, которую, возможно, он действительно любил.       Наконец, мучительная поездка на метро закончилась, и Кадзуха смог выйти из душного вагона на свежий морозный воздух. Дорога от метро к нужной аптеке была совсем небольшой. Рядом со станцией метро находился торговый центр, в котором находилась и сама аптека. Это был единственный плюс в этой поездке, а именно то, что ему не нужно было долго идти в такой мороз. И он не ошибся, в торговом центре действительно было тепло, настолько, что художнику пришлось снять курточку, что он делал крайне редко, ведь холодно ему было везде и всегда.       В аптеке очередь была небольшая, лишь пара бабулек, которые зашли за лекарствами. Отстояв очередь, Кадзуха купил сразу две пачки «чудо-таблеток». И хоть в глазах аптекарши было видно, что она о чём-то догадывается, ему всё равно продали слабительное. Эта прогулка прошла так быстро, а главное — Кадзуха получил то, что хотел, заветные таблетки. На пару мгновений художник даже задумался над тем, чтобы ещё немного погулять вместо того, чтобы возвращаться домой. Но эти мысли быстро затмили преимущества находиться дома и боль в суставах, которая никак не проходила. Мысль о том, что он может раскинуться на кровати и уснуть была более заманчивой.       Осмотрев напоследок торговый центр, Кадзуха остановил взгляд на алкомаркете, который находился прямо напротив аптеки. «Удобно», — проскочила мысль в голове художника. Он вспомнил то время когда сам пил алкоголь, и как он чувствовал себя после нескольких выпитых бокалов. Во время похмелья он молил о двух вещах: о воде и о таблетках от похмелья. Но теперь он вряд ли когда-либо мог бы позволить себе даже лёгкий алкоголь.       Внезапно он заметил парня, который выходил из этого магазина. Казалось бы, его не должно было волновать кто это, и заострять на нём внимание точно не стоило. Однако, вглядевшись, Кадзуха узнал очень знакомую курточку. Осмотрев парня выше, он заметил, что тот имел и знакомого цвета волосы. Черты лица, яркие зелёные глаза и родинки под глазами... Это был Хэйдзо. Точно он. За всё то время, за которое они не виделись, Сиканоин не сильно-то и изменился. Изменилось лишь выражение лица, оно стало ужасно усталым. Взгляд Хэйдзо был устремлён в пустоту, словно тот не смотрел куда идёт и лишь руководствовался памятью.       У Кадзухи появилось только одно желание при виде него — подойти к нему и спросить, как ему живётся. Но не для того, чтобы помочь Хэйдзо, а чтобы убедиться, что его жизнь пошла ко дну и сейчас он расплачивается за все те страдания, которые принёс Кадзухе своими словами. Лишь отвращение и нежелание слышать голос Сиканоина сдерживали Каэдэхару. Однако кроме желания потешить свои уши рассказами Хэйдзо о тяжёлой жизни, у Кадзухи появилось ещё одно навязчивое желание — сломать ему лицо. К сожалению или, может быть, к счастью, все эти желания были проигнорированы. Хэйдзо уже покинул торговый центр, а у Кадзухи не было ни малейшего желания специально выискивать его. После такой случайной встречи художник без раздумий вышел из тёплого помещения и пошёл в сторону метро.       Этой встрече не был рад ни Каэдэхара, ни сам Сиканоин. Хоть он и не заметил давнего друга, ему вряд ли хотелось бы общаться с ним. Вместо радости от встречи Хэйдзо бы получил лишь дополнительную дозу тревожности и страха. Сиканоин начал бы параноить, что эта встреча неслучайна и что у Кадзухи есть нехорошие намерения. Странно, ведь три года назад они были лучшие друзья не разлей вода. Узнали бы парни, что их дружба перерастёт в ненависть, они бы, наверное, не поверили.       Сиканоин, в отличие от Кадзухи, не шёл домой. Не потому, что аренда заканчивалась уже завтра, а потому, что у него ещё были незавершённые планы. На последние деньги он купил вина и сейчас направлялся на мост, по которому часто проезжали машины. По дороге туда, никого и ничего не стесняясь, Хэйдзо понемногу начал распивать купленный напиток прямо из бутылки. Один, два, три глотка. Почему-то лучше не становилось. Сиканоин по-прежнему чувствовал себя раздавленно. Предположения Кадзухи оказались правдивыми, жизнь Хэйдзо действительно пошла ко дну. И как бы он ни старался выбраться из этого «дна», у него ничего не получалось. Родители уже начали подозревать, что дела у сына складываются не лучшим образом. Тот стал реже отвечать на звонки, меньше помогать родителям, а усталость в голосе стала чем-то неотъемлемым.       В бутылке вина осталось чуть больше половины, но когда Сиканоин пришёл на то место, он всё равно оставил бутылку на полу, сделав перед этим последний глоток. Хэйдзо ещё пару минут вглядывался в воду внизу, смотрел, как волны бились об опоры моста. Параллельно с этим парень вспоминал всю свою жизнь, ещё сомневаясь в своём поступке. Хэйдзо вспоминал родителей, детство, школу, друзей, универ... И на этом Сиканоин понял, что задуманное будет правильным решением. Парень скинул с себя куртку, оставив её рядом с бутылкой, перелез через железное ограждение, которое на ощупь напоминало лёд. Прыгать он не спешил, перед этим он в мыслях прощался и извинялся перед родителями за то, что подвёл их. Он никогда не был тем идеальным сыном, которым старался быть. Наоборот, он всегда приносил родителям неудобства и проблемы. Но больше такого быть не должно. Хэйдзо закрыл глаза и отпустил ограждение, за которое ранее держался.       Высоко в небе слышалось карканье ворон, словно кричавшее об очередной смерти.