30 часть | Возвращение к началу
11 ноября 2025 г., 22:13
Прошло чуть больше двух недель с того ужасного телефонного звонка, который кардинально изменил жизнь Скарамуччи и значительно повлиял на его ментальное состояние. Хоть и раньше Скар был не в лучшем состоянии, но после того злополучного вечера оно ухудшилось в десять раз, если не в сотню. Полное отчаяние и непонимание, что делать дальше, куда двигаться. А кроме этого у Скара ещё были друзья и Кадзуха, который хоть и был по личному статусу больше, чем друг, однако в последнее время даже до знакомого не дотягивал. Нет, они не ссорились, никто ни на кого не кричал, никто не бил посуду и перья не летали. Просто у обоих не хватало друг на друга времени... наверное.
Скарамучча стал замечать, что ему комфортнее в одиночестве. Хотелось пережить этот ужасный период самостоятельно, без людей. Конечно, ему требовалась поддержка, но сам он не хотел ни видеть, ни слышать людей. Даже сейчас, стоя в кофейне и глядя на лица посетителей, даже самые улыбчивые люди вызывали у Скара негативные эмоции. Он сам не мог понять, почему так злится, когда видит кого-то счастливого. Возможно, это была зависть. Он очень бы хотел, чтобы у него в жизни тоже было всё хорошо, как у этих людей, которые заскакивают после работы в кофейню. Но он не мог из-за пожирающей зависти перестать ходить на работу, которая была тесно связана с обществом, как и найти новую. Большой город, мест не всем и не всегда хватает. Пробиться куда-то тяжело. И даже если бы Скар всё же решил бы пойти работать в другое место, то оно бы тоже было связано с ненавистным общепитом.
Это была единственная сфера, где всегда были рады новым сотрудникам, но не люди, покупающие товар, а владельцы. Сами посетители часто были хамоватыми, что очень сильно изводило, из-за чего Скар, даже не ходя на пары, приходил домой выжатым, как лимон. Постоянные бессмысленные споры, ругань с людьми, которым парень не мог ответить. Его рот был заклеен профессиональной этикой, и как бы Мучча ни хотел ответить грубостью на грубость, он не мог этого сделать. И это был только один из немногих минусов работы в общепите. За четыре года Скар понял, что это точно не то, где бы он хотел работать всю жизнь. И раньше он рассчитывал на то, что он уедет обратно в Сендай, найдёт себе местечко благодаря Макото и будет жить в удовольствие. Ведь по сравнению с общепитом работа психологом для Муччи казалась раем на земле.
Однако сейчас у Скара не было выбора. Всё, что у него осталось — маленький, размером с муравья, шанс, что он сможет пробиться в городе и найти себе место в сфере психологии. Но учитывая огромную конкуренцию, высокие требования насчёт опыта и трудности в карьерном росте, шансы были мизерными. Скар даже не хотел пытаться. Весь его оптимизм, который был раньше, умер вместе с его тётей, самым близким человеком в его жизни.
Скарамучча знал, что такое смерть, знал, что всё живое на планете когда-то умрёт: трава высохнет и завянет, животные однажды никогда не проснутся, люди больше никогда не смогут увидеться друг с другом. И разделять их будет не глупая ссора из-за пустяка и даже не расстояние, а сама смерть, которой было невозможно противостоять. Она пришла бы в любом случае. Но Скар не был к этому готов. Он никогда не думал о том, что его тётя, которая стала ему второй матерью, в один абсолютно непримечательный день умрёт. И вовсе не из-за болезни или старости, а из-за пьяного водителя, которому неизвестно как выдали водительские права.
Водитель был молодым парнем, у него вся жизнь была впереди, даже несмотря на несколько лет тюрьмы. Однажды он выйдет и будет жить дальше, а Скар больше никогда не услышит, не увидит, не поделится своими мыслями и переживаниями с Макото. Больше никогда у него не будет тёти, которая заменила ему родную мать всего-то за пару месяцев, когда настоящая не смогла этого сделать за все годы жизни Скара. Именно поэтому смерть тёти была такой болезненной. Скар будто лишился не женщины, с которой не общался большую часть жизни, а родной матери.
Это сильно повлияло на жизнь Скарамуччи. Не только тем, что теперь ему было больно смотреть на счастливых людей, но и тем, что Скар стал прогуливать пары. Он морально не мог заставить себя пойти в универ, видеть те же надоевшие лица, слушать тот же материал, который он и так уже знал, отвечать на те же вопросы. Он старался жить как ни в чём не бывало, но у него это не получалось. Всё внутри болело, будто в самом сердце. Да и зачем ему надо было ходить на пары, если у него всё равно нет выбора, а соответственно и будущего? Одногруппникам он говорил, что болеет и из-за этого не посещает пары. Конечно, и в это верилось с трудом, ведь Скар постоянно болел на ногах и очень редко брал больничные, только когда было действительно очень плохо.
Правда, в этом был даже свой плюс. Скарамучча мог проводить больше времени с Кадзухой, он ведь не посещает пары, а сам художник всегда был рад вниманию со стороны парня и был готов отложить все свои дела ради него. Однако Скар вместо этого старался больше времени проводить в кофейне, не столько ради денег, сколько для того, чтобы просто не видеть лицо Кадзухи и стен квартиры. Мучча стремился к самоизоляции, которую часто нарушал художник. Хоть в кофейне Скару приходилось общаться с большим количеством людей, это не было так тяжело. За четыре года работы бариста он произносил всё автоматически, как робот. Он уже не задумывался, когда делал напиток очередному покупателю. Мог думать о чём-то своём, пока выполнял заказ, и не допустить ни одной ошибки.
В кофейне, пока была не его смена, он выполнял мелкую работу, которая никак не касалась работы бариста, но которую надо было выполнять. Помыть полы в помещении, почистить кофемашину, убрать столы за прошлыми посетителями, расфасовать товар. Также, как опытный бариста, Скарамучча помогал своему не очень опытному сменщику справиться с запарой, которую тяжело было обслужить с одной парой рук. Начальство кофейни было радо иметь такого сотрудника, как Скар, его стали чаще хвалить, улыбаться ему и относиться к нему добрее. Только это всё было ни к чему. Скар делал это не ради кофейни и не от большой любви к своей профессии, а дабы отвлечься от горя.
Курить, как не странно, Мучча стал больше. Иногда даже не выходя на балкон, из-за чего большинство вещей Скара были пропитаны сигаретным дымом, который вывести из одежды мог далеко не каждый кондиционер. Даже от самого парня пахло сигаретами, и не только руки и шея, а казалось, что всё тело. Кадзуха не знал, что Скарамучча начал курить в квартире, или знал, но ничего не говорил. Последнее было более вероятно, ведь Скар вовсе не старался это скрыть, и Кадзуха, когда заходил в его комнату, точно чувствовал запах сигарет. Но никак не реагировал. Не было никаких замечаний, никаких неодобрительных взглядов. Каэдэхаре словно было всё равно на это. Хотя раньше ругался на Муччу за то, что тот провонял ему весь балкон своими сигаретами.
— Эй, Скар! — окликнул его кудрявый парниша-сменщик за стойкой, вырвав Скара из своих мыслей, если они, конечно, были. Ведь он не мог вспомнить, о чём думал, отчего и складывалось впечатление, что и мыслей у него не было. Пустота.
Скарамучча вопросительно посмотрел на сменщика, думая, что тот снова попросит помощи у него или попросит объяснить что-то. Парень тяжело вздохнул от таких мыслей. У него раскалывалась голова, и хотя боль уже была привычной, ему вовсе не хотелось разговаривать с кем-либо, особенно со своим сменщиком. Но последний выдал такое, что Скар усомнился, что это произнёс он.
— Может, ты пойдёшь домой? Без обид, выглядишь ужасно, а тебе ещё смену отрабатывать. Ты уже какой день мне помогаешь. Давай я за тебя смену отработаю? — произнёс сменщик. Хоть на лице Скара не было каких-либо эмоций, в голове он был шокирован этим. Ведь раньше парень сам упрашивал Муччу выйти вместо него на смену, и всегда злился, когда тот брал больничные. А сейчас сам предлагал Скарамучче пойти домой.
Это говорило о многом, не только о том, что сменщик чувствовал и умел проявлять жалость, но и о том, что Скар действительно выглядел плохо. А если откровенно — ужасно. Бледнее смерти и мертвее мертвеца. Тёмные огромные мешки под глазами, красными от усталости, которая в последнее время стала хронической, как и недосып. Точно не то, что подходило бы образу гостеприимного бариста, который всегда был бы рад новым посетителям.
— Нет, спасибо... — устало произнёс Скарамучча, кладя голову на пустой стол в ожидании начала смены.
— Точно? — уточнил сменщик, который был потрясён трудолюбием Скара. Последний кивнул, подтвердив, что готов выйти на смену и самостоятельно отработать её. Парень скорчил неприятное выражение лица, которое говорило само за себя, он осуждал и не понимал Скара, смотрел на него с неким презрением. — Учти, что я потом не соглашусь. У тебя...
— Да не пойду! — перебил Мучча, впервые повысив голос на сменщика. Последний аж отскочил от такой неожиданности. Даже когда он цеплялся к нему с глупыми вопросами и делал всё, чтобы вывести из себя, Скар никогда не повышал на него голос. Всегда старался решить всё спокойно, и для сменщинка было загадкой, что такое должно было произойти в жизни Муччи, чтобы вывести его из себя.
— Больной ублюдок... Ну и сгнивай в этой помойке, — тихо проговорил кудрявый парень, направив взгляд обратно на барную стойку и занявшись её уборкой перед закрытием смены. Скарамучча впервые видел, как он убирает за собой и оставляет рабочее место чистым. Видимо, он действительно выглядел настолько жалко.
Тяжело вздохнув, Скар снова уставился в окно, разглядывая прохожих. Не то чтобы ему они были интересны, просто все места, все углы и, казалось, все пылинки были уже рассмотрены. Поэтому не оставалось ничего, кроме того, чтобы пялиться в окно и ждать своей смены, после которой ему пришлось бы возвращаться домой, хотелось ему этого или нет. Ведь он должен был закрыть кофейню, а ночевать там было нельзя. На улице — тоже не вариант. На календаре хоть и февраль, но погода до сих пор была холодной.
Перебирая альтернативные варианты, где можно было бы переночевать, Скарамучча вспомнил, как в подростковом возрасте точно так же это делал, но только из-за того, что его выгоняли из дома и ему самому не хотелось видеть лицо матери. А сейчас он не хотел возвращаться из-за любимого человека. Хотя, казалось бы, Кадзуха не сделал Скару ничего плохого, наоборот старался поддержать и ухаживал за ним, принося ему каждый вечер остывший кофе. Не холодный, но и не такой горячий, какой любил Мучча. Последний не понимал, почему в последнее время ему стало так тяжело смотреть на художника. В голову парня даже лезли мысли о том, что возможно, начать отношения с Каэдэхарой было самым худшим решением. И вовсе не из-за того, что он был плохим партнёром или не было чувств. Чувства как раз были, и очень сильные, но это было только в первые недели отношений и до них. Скарамучча не мог перепутать влюблённость с симпатией, ему ведь не семнадцать и он уже был в отношениях, серьёзно влюблялся и чувствовал это и к Кадзухе. Раньше. А сейчас было не понятно, что убило в нём эти чувства: собственное горе или время, которое доказало, что Скар всё-таки может ошибаться в своих чувствах.
пухлых щеках, но и мокрые следы от них на толстовке, которой он старался скрыть своё толстое тело. Казалось даже, что слёзы смешивались с краской и ненавистью к своему телу усталостью. Единственное, что было общего у Скарамуччи с Кадзухой — это парный недосып и усталость. Художник сам был в этом виноват, ведь он хотел подстроиться под ритм жизни Скара, чтобы проводить с ним больше времени. Но кто же знал, что парень мог не спать вообще?
И вот опять к горлу Каэдэхары подошёл предательский ком в горле, который мешал не только говорить, но и дышать. А может, это из-за слёз и частых всхлипов в момент плача он не мог сделать нормально вдох. К глазам подступили слёзы и стали скапливаться в уголках глаз, иногда оставаясь на ресницах. Руки затряслись, настолько сильно, что Кадзуха даже не мог нормально держать кисточку — это было последней каплей. Ему нужно было успокоиться и только потом идти работать, потому что иначе у него не получилось бы нормально завершить картину, не перерисовывая её заново. Кадзуха положил кисточку на палитру и стал осматривать свои руки в надежде найти чистое место, куда можно было бы выплакаться в сотый раз за день и тысячный за неделю.
В последние дни он плакал всё чаще. Ни одно утро, ни один вечер не проходил у него без слёз в подушку или в толстые запястья. И Кадзуха заметил, что было главной причиной этих слёз и почему он всё чаще стал плакать — Скарамучча. Он был виновником всего этого. Он не старался скрыть свой холод к Кадзухе и проявлял его, казалось, даже в мелочах, а все предметы и места, к которым он дотрагивался, становились ледяными, прямо как в какой-то сказке. Но это не был ни лёд, ни иней, это был холод самого Скара, который не сравнился бы даже с холодом в Антарктиде. От него, ранее заботливого, чуткого, идеального Скара, не осталось ничего, и Кадзухе было очень больно чувствовать то, как он отстраняется.
Художник прилагал все силы, чтобы избежать прекращения отношений. Кадзуха боялся, что в один день Скарамучча решит окончательно отстраниться от него. Он старался не навязываться, не загружать Скара своими проблемами, заботиться о нём, принося ему тёплый кофе. Кадзуха знал, что он любил горячий, прям кипяток, однако он не мог позволить Скару выпить это. Он волновался за него и боялся, что из-за кипятка у него могут появиться проблемы со здоровьем. Кадзуха старался как можно чаще обнимать Скара. Он знал о его горе и понимал, что Скару сейчас нелегко. Его холод, возможно, — это желание отстраниться от всех, чтобы пережить горе, и всё скоро обязательно наладится, время ведь лечит, так ведь? Кадзуха очень хотел в это верить, и каждый раз, засыпая в пустой постели, не получив за день ни малейшей капли внимания, он надеялся, что Скарамучча скоро станет прежним. Тем добрым и заботливым парнем, которого Кадзуха полюбил. Который никогда бы даже не подумал о том, чтобы причинить боль художнику, и который старался хотя бы один раз в день обнять Кадзуху, поцеловать и сказать, как сильно любит. Пусть раньше Каэдэхаре было этого мало, но сейчас он умолял всех архонтов, чтобы Скар хотя бы два слова сказал ему.
Художник упёрся ладонями в колени и склонил голову. Слёзы уже было не остановить, они катились по щекам, падая на пол, на одежду. А когда Кадзуха склонил голову — стали падать на очки, которые сползи до самого кончика носа. Ему уже было не страшно испачкать одежду, он боялся того, что потеряет Скара, что тот в один день скажет ему, что не любит его. Кадзуха выглядел жалко, и он сам это понимал, поэтому между мыслями о Скарамучче твердил себе, что ему надо собраться и перестать так убиваться за каким-то парнем. Скар ведь не первый и не последний такой парень на свете. Кадзуха мог встретить другого, который мог бы быть ещё лучше Муччи. Но сейчас казалось, что нет в мире никого, кто хоть на капельку был бы похож на него.
Но как бы Кадзуха ни старался оправдывать его поведение горем, глубоко в сердце художник был уверен, что это из-за него. Что Скару было противно в тот вечер смотреть на его тело и из-за этого ему теперь противно с ним общаться. Мучче даже не надо было говорить, что ему противно, Кадзуха сам мог это понять. Ведь как ещё можно объяснить такое поведение? Почему он избегает его? Каэдэхара мог его понять, ему самому не нравилось своё отражение в зеркале ещё до того злополучного вечера. И бросил он терапию далеко не из-за Скарамуччи, он сам чувствовал, что не выдерживает лечения. Ему было больно и тяжело смотреть, как растёт вес, постепенно приходя в норму. И хоть раньше, весив ближе к двадцати девяти килограммам, ему не нравилась своя внешность, однако сейчас Кадзуха боготворил её. Он ведь тогда был худым, а значит красивым.
Восприятие своего тела исказилось настолько, что вес, который для художника раньше был мечтой, теперь казался слишком большим. И теперь, вместо сорока килограммов, он мечтал чуть ли не о смертельной худобе. Кадзухе хотелось быть настолько худым, что ставил себе невозможные цели — двадцать четыре, девятнадцать, четырнадцать. С таким весом Скар его полюбит, ему больше не будет противно от него. Всё станет на свои места, как раньше. Вместо злого, холодного Скарамуччи, домой будет приходить тот нежный, радостный встрече с Кадзухой. Последнему лишь нужно похудеть, сбросить весь вес, чтобы весы не видели его.
Да, это был убивающий какую-либо надежду на выздоровление рецидив. С каждым днём Кадзуха всё больше верил в то, что этот нескончаемый кошмар навсегда с ним и все результаты лечения — временны. Почему же симптомы снова вернулись? Почему он снова обдумывает каждый грамм своего веса и в голове прогоняет способы избавления от него? А ведь раньше Кадзуха свято верил, что он уже в шаге от здоровой, нормальной жизни. Но, кажется, та красивая, идеальная жизнь после лечения, про которую рассказывают в соцсетях и которую обещают врачи — не больше чем сказки.
Внешностью он явно не удался, и это говорили уже не комплексы, это было объективное мнение. Низкий, очкастый, ещё и с лишним весом — он явно очень далёк от стандартов красоты, можно даже сказать, что он полная противоположность красоты. Ведь куда большему количеству людей нравится смотреть на высоких, красивых людей, у которых никогда не было проблем с внешностью даже в подростковом возрасте. Чистая зависть. Кадзуха даже не знал, что он должен сделать, чтобы стать красивее. Точнее, понравиться себе, ведь, если верить Скару, он был красивым. Не идеалом красоты, но для него — самым прекрасным. Но это были старые слова, ещё до того рокового дня. Кадзуху с тех пор мучил вопрос: «А сказал бы он такое сейчас?» И круг замыкался: он набрал в весе, значит некрасив, поэтому и нелюбим, но ведь раньше было по-другому, что изменилось?
Внезапно к нему спустилось прозрение. Если дело в его внешности, а точнее в весе, то в чём проблема похудеть? Но проблема была, и заключалась она в том, что художник не умел правильно худеть. И как только ему в голову пришла мысль в голове, сразу вспомнилась аптечка, в которой лежало слабительное. Однако Кадзуха не сразу принял решение. Пару секунд покосился на шкаф, где и лежал тот грязно-жёлтый ранец, а потом отвернулся и стал пытаться найти другие варианты. Слишком дорогая плата была за быстрое похудение, которое не зря называли самым долгим. Но вместо планов о том, как более здорово похудеть, Кадзуха стал прогонять в голове воспоминания о больницах. Как сильно волновался за своё здоровье и каждый день врачи бились за его жизнь. Его организм дал ему второй шанс, он только недавно восстановился хотя бы наполовину. И Кадзуха сомневался, что ему выпадет третий шанс.
где уже был Кадзуха, всё-таки нашлись те самые заветные пачки лекарств. Вытянув пластинки с таблетками художник заметил, что в обоих пачках было по три таблетки. Это было отличным количеством, чтобы выпить сразу все. Он, как раньше, даже не думал рассчитывать дозу, да и зачем? Его больше волновал результат, а не действие препарата.
Когда шесть таблеток уже находились в его ладони, в голову стали лезть старые воспоминания, которые он предпочитал вспоминать только в кабинете психолога или рядом со Скарамуччей. И вот опять всё как раньше. И вот опять у него в ладони таблетки, а в мыслях — результат их применения, который принесёт ему пусть кратковременное, но хотя бы какое-то удовольствие — отвес на весах. Однако между мыслях об отвесе и то, как вернуть любовь Скара, здравый смысл брал над Кадзухой верх. Порой художник всё-таки задумывался о том, как много сил, времени и денег потратил на то, чтобы просто мог дышать. Но их в конце концов перебивали мысли о похудении. Кадзуха сделал свой, возможно, не полностью обдуманный выбор — проглотил таблетки. После этого никакие мысли о том, насколько это неправильно, в голову не лезли. Вместо этого Кадзуха обдумывал то, как он проведёт завтрашний день и как бы случайно не сорваться. Калораж он выбрал не самый маленький, который у него был, но и не достаточно большой, чтобы называть его здоровым — триста калорий в сутки. Может, хоть так ему удастся вернуть к себе любовь Скарамуччи.
***
В комнате стоял сильный запах краски, отчего приходилось работать с открытым окном во время мороза. Другого выбора не было. Кадзуха просто-напросто потерял бы сознание, нанюхавшись краски, которая была не только на холсте, но и на столе, где лежала палитра, где и находились всё те красители с ядерным запахом. Они хорошо выполняли свои функции: имели яркий цвет, легко смешивались с другими красками, быстро высыхали на холсте. И было только два минуса — непосредственно запах и то, что они быстро высыхали не только на холсте, но и на руках Каэдэхары, которые за два часа работы были по локоть в краске. Это затрудняло не только работу и простые движения. Кадзуха не мог так легко почесать нос, локоть или другую часть тела, а также не мог брать чашку в руки и вытирать слёзы, которым не было конца. К остальному Кадзуха уже давно привык. Всё же за спиной были годы работы художником, и это был не первый случай, когда он сам был весь в краске. Но в отличие от простых бытовых вещей, которые он приловчился выполнять без ладоней, вытирать слёзы и приводить себя в порядок было не так-то просто. Именно поэтому, как на него ни взгляни, всё равно можно было увидеть следы от слёз. Не только застывшие на***
«Наконец домой!» — когда-то мог подумать Скарамучча. Но сейчас, возвращаясь домой, он лишь прокручивал сегодняшний день и думал о том, как бы не сорваться на художника. Сегодня Скару очень не повезло с посетителями. На табличку в кофейню, будто кто-то написал: «У бариста плохой день, заходите и постарайтесь сделать ему этот день ещё хуже!». Конечно, ничего подобного на ней не было, но, выходя из кофейни, Мучча на всякий случай проверил. Сегодня всё шло наперекосяк и как будто испытывало нервы Скара на прочность. Портили день не только невежи, но и, казалось, сама вселенная. То кофемашина заглохнет в запару, когда в кофейне настолько много людей, что становится душно, то кофе кто-то прольёт на пол. И ведь Скар не мог это так оставить. Заходят другие посетители и оценивают не только сервис, но и сам вид кофейни. Поэтому приходилось разрываться между заказами и внеплановой уборкой. Мучче не то что не хватало времени на перекур, ему даже не хватало времени на то, чтобы присесть или перевести дыхание. Вишенкой на торте были крики недовольных людей, которые просили быстрее делать им кофе. Единственное, что Скару не давало крикнуть им в ответ: «Встань сюда и сделай сам, раз хочешь быстрее!», была профессиональная вежливость, в случае несоблюдения которой в лучшем случае Скар мог получить выговор. К концу смены парень еле стоял на ногах. Некоторых посетителей пугала такая нескрытая усталость бариста, и те напрямую спрашивали, всё ли с ним в порядке. Приходилось натягивать улыбку и подавлять своё желание огрызнуться в ответ. В чём-чём, а в этом Скарамучча был профессионалом, благодаря своему долгому стажу работы в общепите. Но как только его смена закончилась, он сразу же вышел и скурил три сигареты. За день ему уж очень не хватало перерывов на перекур. Настолько сильно, что всю смену он только о том и думал, как бы поскорее выйти на улицу. Как бы это иронично не звучало, но выйдя на улицу, Скар захотел остаться в кофейне, дабы не возвращаться домой. Он видел, как грустно Кадзуха смотрит на него, и это злило, ведь Мучча старался не срываться и не кричать на него, чтобы случайно не расстроить его, однако он печалил художника одним своим видом. Он чувствовал одновременно злость и жалость к Кадзухе. Он злился на него ни за что, его раздражали любые действия художника, но при этом в Скаре будто ещё осталась любовь к нему. И желание обнять, прижать и успокоить порой было настолько сильным, что Мучча сжимал подушку, дабы хоть как-то унять это желание. Не было никаких преград для того, чтобы Скар обнял художника. Последний был бы наверняка рад такому. Но где-то в глубине Скарамучча чувствовал необоснованное отвращение, которое было главной помехой для нежностей. Войдя в квартиру, Скар вновь был встречен привычным коридором. Однако, разувшись и пройдя по нему, парень заметил что-то необычное. Чего-то будто не хватало, даже на пару мгновений ему показалось, что в квартире он совершенно один. Это было невозможно, ведь куда мог пойти Кадзуха в такую темень, когда магазины, а уж тем более почта точно закрыты? Однако долго гадать не пришлось. Когда Мучча подошёл к своей двери, он почувствовал на себе взгляд художника. Только от одной этой мысли, что на него смотрят, ему становилось противно. Хотя Кадзуха ничего плохого ему не сделал ни сегодня, ни вчера, ни когда-либо ранее. Наоборот, старался поддержать, часто обнимал, когда Скар разрешал. Теперь объятия и поцелуи стали не чем-то обыденным, что происходило каждый день, а раз в несколько дней. Но Кадзуха никогда не упрекал в этом Муччу, хоть ему было неприятно. — Привет, как день прошёл? Как учёба? — неуверенно произнёс художник, словно перед ним стоял не самый близкий человек в его жизни, а незнакомец с улицы, который выглядел злым. Не из-за уставшего вида Скарамуччи, а из-за страха, который испытывал Кадзуха при разговоре с ним. Он очень боялся сказать что-то не то и случайно, сам того не понимая, вызвать ссору, которая сейчас была не нужна ни Кадзухе, ни Скарамучче. Последний повернул голову в его сторону и осмотрел с ног до головы, оценивая вид партнёра. Тот выглядел не лучше Скара, был таким же уставшим, хоть провёл весь день дома. А таким уставшим и грустным делал его вид стресс, которого сейчас в его жизни было слишком много. — Нормально, как всегда, — ответил Скар. Он старался как можно мягче и добрее это сказать, но вместо этого получилось как всегда без различно, но уже не так холодно как раньше. Кадзуха, как кот, почувствовавший малейшее изменение в голосе, слегка улыбнулся. Для него даже такая мелочь была как знак того, что скоро всё наладится. Прошла минута неловкой тишины, когда парни просто обменивались взглядами, не зная, что сказать. Когда Скар уже собирался закрыться в своей комнате, Кадзуха произнёс: — Можно тебя обнять? — Сказанно это было с уверенностью и надеждой в голосе. И Скар сам был не против объятий, но только он собирался согласиться и подойти, как в груди снова появилось то неприятное чувство. Скар одновременно испытывал и любовь, и ненависть к Кадзухе. Хотелось обнять, но отвращение не давало. — Нет. Прости, я устал, в другой раз. — Звучало это как нелепая отмазка, чтобы не идти на прогулку с друзьями. А ещё большей нелепости ситуации придавало то, что Кадзуха попросил его всего лишь об одном простом действии, которое можно было сделать за пару секунд. Да и художник не был кем-то чужим, он был его партнёром, а значит самым близким человеком. У Кадзухи ведь Скар стоял на первом месте по важности людей в его жизни. Он был самым близким человеком, которому художник доверил все свои самые тёмные скелеты в шкафу, раскрыл ему все тайны и секреты. Но мог ли Скарамучча так сказать про Кадзуху? Впервые за долгое время художник задумался, насколько он важен для Скара. Он наверняка любил его, но считал ли его настолько близким? В голове Кадзухи стали проскакивать все их разговоры, и вдруг он понял, что почти ничего не знает о прошлом Скара. Раньше Кадзуха не пытался расспрашивать его, потому что они не были так близки, и он знал, что для него это болезненная тема. Но неужели спустя столько времени Скарамучча всё ещё не доверял Кадзухе для того, чтобы рассказать это? Возможно, художник тогда бы смог лучше понять горе Скара. — Ладно... — тихо пробубнил Кадзуха и развернулся, чтобы уйти в свою комнату. В его голосе слышалась грусть, он был так сильно опечален не от того, что Скар отказал ему в объятиях, а из-за понимания, что он до сих пор ему не доверяет. — Спокойной ночи! — пожелал Мучча, почувствовав в его голосе грусть, и слегка улыбнулся. Но Кадзуха этого не увидел, он уже стоял спиной к нему и одной ногой был уже в своей комнате. В ответ художник не пожелал ничего, только хлопнул дверью. Это ещё больше разозлило Скара. Он ведь старается спасти этот тонущий корабль, а Кадзуха, по его мнению, не делал для этого ничего. Обоим нужно было поговорить друг с другом, ведь кто, как не Скар, знал, как многое может решить обычный разговор. Но вместо этого Мучча заперся в своей комнате. Он очень устал. Не только от работы, но и от мыслей о будущем. Теперь он был без понятия, что делать дальше, как пробиться в большом городе. Работать до пенсии в общепите не хотелось. Он слышал истории работяг, которые остались там работать, и Скар не хотел себе такой жизни. Искать помощь у матери он точно не мог. И дело было вовсе не в гордости и не в ненависти к ней. Причина заключалась в том, что даже если бы он попросил помощи у матери, та бы вряд ли ему помогла. Она бы не сказала прямо, почему не хочет ему помогать и что ей просто всё равно на него. Она бы искала отмазки, ссылаясь даже на ретроградный Меркурий. Единственный выход, который находил для себя Скарамучча — смириться и пустить всё на самотёк. Если получится, будет отлично, а если нет, то ему придётся продолжить работать в кофейне. Но Скар так просто сдаваться не хотел. Он знал, что будет непросто, что будет тяжело, но он ведь не один такой. Его тётя прошла такой же путь. У неё не было никого, кто мог бы ей помочь, она сама себя поставила на ноги, и, видимо, теперь этот путь предстояло пройти Мучче. Но при этом надо постараться всё удержать под контролем. Надо не забывать уделять внимание друзьям, учёбе и самое главное сейчас — Кадзухе. Но сперва надо было Скарамучче было необходимо разобраться в себе, а для этого ему был необходим хотя бы один свободный день.***
А тем временем, зайдя в комнату, Кадзуха чувствовал себя морально раздавленным. Хоть Скар ничего плохого ему не говорил, но его холод разъедал художника изнутри. И Кадзуха не мог найти объяснение такому поведению Муччи. Раньше Каэдэхара оправдывал его недавно случившимся горем, однако, со временем он и сам перестал в это верить. И сегодняшний вечер был последней каплей. Если Скарамучча не меняется, то изменится художник, чтобы понравиться ему. Парень опять решил вернуться к прошлому. Он полностью осознавал свои поступки и их последствия, но представление заветной цифры двадцать девять на весах затуманило все прочие мысли. Его уже не волновало собственное здоровье, то, как нездоровое похудение скажется на нём, и то, какие органы у него могут отказать первыми. Даже почки, за которые так боялся, уже не волновали его. Он был готов хоть получить инвалидность, лишь бы тот прежний Скар был рядом, полюбил его заново и наконец доверился. Художнику хотелось снова проводить вместе время, не только за мимолётными разговорами в коридоре, но и за душевными на балконе и слегка глупыми в кровати, когда они дурачились. Или хотя бы просто услышать три заветных слова, которые многие хотят услышать от своего предмета обожания, — «я тебя люблю». Именно ради этих слов Кадзуха сейчас рылся в аптечке, пытаясь найти свои чудо-таблетки. К счастью, когда он начал ходить на терапию, он не выкинул ни слабительное, ни мочегонное. Наконец спустя несколько минут активного поиска в маленьком ранце, на самом его дне,
