Господа Дешам

Возраст вампиров: Жан-Клод Дешам 68 лет Кривич Святослав Вернидубович 1021 год Год первого упоминания Кривичей в летописи 859.

«Блажен, кто праздник жизни рано Оставил, не допив до дна…»

А. С. Пушкин «Евгений Онегин»

Лета 1880–го       Жан бодро шёл по смоленским улочкам, вдыхая дорожную пыль, приторный дурман лип и откровенную вонь сточных канав. Город жил своей обычной жизнью, и маркиз Дешам был лишь маленькой её частью.       Миновав Большую Благовещенскую с её нарядными купеческими особняками и яркими вывесками кондитерских, доктор Дешам свернул к доходному дому. Это было солидное трёхэтажное здание из красного кирпича, стоявшее чуть в отдалении от шумного торга, в начале Кассетной улицы, откуда открывался вид на крепостную стену.       Землянка в Солдатской слободе, которую они делили с Кривичем, осталась в постыдном прошлом. Ныне доктор Дешам занимал приличествующую дворянину квартиру — скромную, но весьма достойную.       «Что за блестящая карьера! — с едкой иронией думал Жан, — Головокружительный успех. Ларрей бы гордился своим учеником».       Впрочем, жаловаться и впрямь было не на что. Фортуна благоволила несчастному пленнику и вечному доктору Смоленска. Жан не только изучил язык варварской страны, но и умудрился в кои-то веки угодить Хранителям. Удачно извлечённый из мочевого пузыря его превосходительства Бредихина камень величиной с добрый грецкий орех обеспечил маркизу Дешаму и надёжную легенду, и право больше не отзываться на чужую фамилию. Бредихин, годами изнывавший от нестерпимых резей, после десяти минут под хлороформом проснулся совершенно иным человеком.       Весть о том, что «француз» избавил сановника от мучений, которые не поддавались ни водам, ни заговорам, мгновенно облетела губернию. Поездка в Петербург за дипломом и вовсе обернулась триумфом: теперь к «столичному лекарю» в очередь выстраивалось всё смоленское дворянство. Когда-то маркиз Дешам гордился тем, что оперировал вместе с великим хирургом наполеоновской армии — маркизом Ларреем, но после поездки в Севастополь он по праву стал считать себя ещё и учеником знаменитого на весь мир Пирогова.             Легко отворив тяжёлую дубовую дверь, Жан вошёл в просторную приёмную, где у стены выстроились венские стулья для пациентов. Миновав кабинет, он оказался в комнате, служившей одновременно столовой и гостиной. Напротив окна возвышался массивный буфет, рядом с изразцовой печью стояла пара кожаных кресел. На деревянном столе шумел неизменный самовар. — Бонжур, дедуля! — Жан с искренней теплотой прижался к колючей щеке старика.       Кривич улыбнулся в ответ, приобняв «сынка». К этим «парижским нежностям» он как будто уже привык и даже ждал их, словно ежевечернего чая, но, почуяв резкий запах, тут же скривился: — Слышь, Жанчик, ты б хоть дёгтем мазнулся для приличия. Сил нет, как от тебя карболкой прёт! Опять в чьих-то потрохах ковырялся? — В наше время только химия спасает от заразы, а на улице и без дёгтя дышать нечем, — только и ответил Жан, стягивая лайковые перчатки.       В углу комнаты на вешалке топорщился дедов тулуп из засаленной овчины. Перебить «мужицкое амбре» Кривича не мог ни один антисептик в мире. Лязгнула печная заслонка, и в огонь полетела яблочная кожура и сухие листья малины. — Жар костей не ломит, — проворчал дед, отходя от печи и радуясь поползшему по квартире запаху фруктового сада. — Скидывай амуницию. Совсем ты в своих лазаретах живой дух растерял.       Жан открыл рот, будто собираясь что-то сказать, но не решился. Пройдя к рукомойнику, он принялся методично намыливать руки, готовясь к разговору с дедом, словно к сложной операции.       Кривич, шаркая и кряхтя, налил чаю. Пена на руках француза появилась уже третий раз, когда старик не выдержал и позвал Жана к столу. Тот покорно вытер руки белоснежным полотенцем и сел на стул. Отпив из чашки, доктор Дешам виновато опустил глаза. — Выкладывай ужо, с кем опять сцепился? Опять нам ворота дёгтем вымажут за твои художества? Доведут тебя бабы до цугундера! — Это всё в прошлом... Я завтра венчаюсь. В храме, — пробормотал Жан, не обращая внимания на то, как фальшиво звучит его собственный голос.       В комнате повисла ватная тишина. Жан втянул голову в плечи под грозным взглядом деда, прекрасно понимая, что этим заявлением разом перечёркивает и циркуляры Хранителей, и дедово вечное рычание «не высовываться», за которое в иные дни можно было и кочергой по хребту получить.       Кривич степенно разгладил густую бороду. — Вона значит как... Это что ж, ты теперь с каждой юбкой под образа таскаться собрался? С каждой шлёндрой — и в церкву? — Кхм... Ольга Анваровна станет моей женой, и я прошу впредь воздержаться от подобных сравнений, — вскинулся Жан. — Я решительно не могу отказаться от венчания… Честь дамы...       Он внезапно умолк, кожей ощущая гнев Первородного вампира. По углам некогда светлой комнаты сгустились тени, и откуда-то пахнуло могильной сыростью. — Mon Dieu, — Жан испуганно осенил себя крестом, глядя, как к онучам старика ползёт тень, оставляя на полу склизкий след.       Кривич, забыв о своей хромоте, молча вышел в сени. Жан выдохнул и, не теряя времени, принялся складывать свои медицинские журналы в аккуратную стопку. Французские литеры, отпечатанные в Париже, украшали страницы — его маленькая, невидимая связь с утраченным раем. Paris… Уложив подшивку, он встал и рванул створку окна, пытаясь изгнать застоявшийся, тяжёлый воздух. Во внутреннем дворике стоял дедуля, а на плече у него замер ворон-поветник.       Жан зашептал слова латинской молитвы, испытывая привычный трепет перед дедовой нечистью, и вернулся к сбору вещей.       За один раз всё унести было невозможно. Его кабинет был заставлен шкафами с европейскими анатомическими атласами и богатым набором хирургических инструментов. Новейшие зажимы Пеана блестели в бархатных гнёздах своих ящиков за стеклом медицинских витрин. В углу, на отдельном столике, покоился привезённый из столицы микроскоп — предмет благоговейного трепета редких больных. Его Жан собирался забрать позже, упаковав в отдельный деревянный ящик.       Когда дед вернулся в дом, француз уже ждал его у порога. К груди он прижимал увесистые труды Пирогова, перетянутые грубым шнуром, и потрёпанный саквояж — весь нехитрый скарб «столичного дохтура». — Ишь, пожитки собрал. Какой шваркий! — Кривич окинул его тяжёлым взглядом. — А я тебя к волочайке этой ещё не отпускал. — Une fleur de lys, — прошептал Жан, вспоминая молочную белизну плеч графини. — Хрупкая лилия в нашем смоленском болоте. Она же ангел во плоти, дедуля! — И на кой она тебе сдалась, княгиня эта! — в сердцах крикнул Кривич. — Ты деда послушай: лилия твоя в своём Питербурхе с кем только в связи ни состояла. Лучше бы подумал, на кой ты ей сдался? Открылся уже?       Жан молча кивнул. Ольга знала о его клыках и специальной «диете». Это шло вразрез со всеми правилами, но для графини Воронцовой будто не существовало запретов. Это одновременно и привлекало, и пугало Жана. Он решился на венчание, чтобы всегда быть рядом и оберегать Ольгу от любых случайностей, на которые были так щедры Хранители в отношении людей, узнавших тайну вампиров. — Тьфу, простодырый... — Дедуля, это уже слишком. Ваша подозрительность переходит все границы приличия, — строго произнёс Жан, словно он уже был мужем Ольги Анваровны и защищал её честь перед всем миром. — И как она тебя не признала, охальник? Ты ж у неё в спальне едва не прописался, когда Лукичом кликался! — La métamorphose, — Жан брезгливо поморщился, вспоминая прошлую легенду, навязанную Хранителями, и свою постыдную личину простого лекаря Иоганна Лукича. — От меня за версту несло дегтярным мылом, и потом борода... У меня же борода была и бакенбарды! — Дёготь хотя бы твою карболку перешибал! — буркнул старик. — Славно жили тогда, я уж думал, ты совсем за ум взялся, про одеколоны свои забыл.       Жан снисходительно улыбнулся и отвесил деду издевательски безупречный поклон. — Рад был служить... Но теперь я снова доктор Жан-Клод Дешам. А Ольга Анваровна создана для Парижа, в ней нет этой провинциальной серости! Она живая, дедуля. И не боится своих чувств. Больше никакого дёгтя. Finita.       В глазах Древнего вампира вспыхнули багровые искры, в тепло натопленной комнате резко похолодало, и Жана прошиб холодный пот. — Тебе и сотни лет нет, молокосос, а уже из дома рвёшься. Нехорошо, Жанчик, ох, нехорошо… — говорил Кривич, цепко глядя на француза. — Хранитель за такие фокусы по головке не погладит. Опять в подпол загремишь, а то и кнутом на площади выдерут, чтоб чужих баб не портил! Говорил же я тебе — не лезь не в свой чин. Ишь, графиню он себе выискал!       Жан едва стоял на ногах. Но, несмотря на липкий страх, сковавший тело, он не потерял способности рационально мыслить. За всей этой грубостью Святослава Вернидубовича пряталось обычное человеческое нежелание остаться одному в пустой квартире.       Жан вдруг представил их совместные чаепития в беседке, в графском саду. Для Ольги старик вполне сошёл бы за преданного слугу, доживающего свой век при господах. — Дедуль, во флигеле есть отличные комнаты… Ты бы мог поселиться с нами... — Да на кой вы мне сдались! В ваши хоромы и домового не заманишь, — Кривич так шарахнул ладонью по столу, что посуда подпрыгнула, но тут же хитро прищурился: — Разве что анчуток прислать... И Хранителю так спокойнее будет.       Жан умоляюще смотрел на деда. Не хватало ещё, чтобы в особняке графини поселился домовой, а низшая нечисть наводнила сад и стала вертеться под ногами во время их романтических прогулок. — Да не пужайся ты так, Жанчик. Не трону я твою графиню… пока сама не позовёт.       Святослав Вернидубович подошёл к печке и, взяв кочергу, помешал угли. Морок прошёл, и Жан, стараясь унять дрожь в пальцах, зачерпнул медной кружкой воды из ведра и медленно, жадными глотками выпил. — А барахлишко своё здесь бы оставил, — проворчал Кривич, кивая на полные руки Дешама. — У деда под спудом не пропадет. Да и для растопки, если что, сгодится. — Attendez! Позвольте! — вскинулся Жан. — Это же «Врач» Манассеина, атлас Пирогова… Здесь автограф самого Николая Ивановича, книга еще из Севастополя… Это вся моя жизнь!       Кривич посмотрел на Жана с какой-то тяжкой, вековой жалостью, от которой тому стало совсем не по себе. — Всё равно скоро воротишься, — буркнул дед. — Они же, сам знаешь, долго не живут. От хвори ли, от сглаза — вскорости сгинет твоя княжна. — Графиня отличается отменным здоровьем! — почти выкрикнул Жан, хотя внутри противно кольнуло. — Здоровье — как молоко коровье: сегодня есть, завтра скисло, — хмыкнул Кривич. — Только смотри мне, маркиз, чтобы без мертвяков обошлось.       Дед напоминал доктору Дешаму паука, затянувшего его в свою паутину и не желавшего отпускать жертву. Более всего на свете Жану хотелось поскорее оказаться в особняке Ольги. Предвкушая эту встречу, Дешам и не заметил, как перешёл на родной язык — тот самый, на котором привык расточать любезности своей невесте. — Je ne tuerai personne… — А чего это ты опять по-французски курлыкаешь? Аль с графинькой своей по-нашему и баять разучился?       Свет в комнате мгновенно померк, и тени послушно поползли к центру горницы. — Разумею... Прости… Виноват, — быстро забормотал Жан, молясь об одном: чтобы Кривич не запер его здесь до утра. После укуса Древнего к венчанию было не оправиться.       За окном зашумела нечисть, и от её замогильного воя у Жана заложило уши. Кривич обнажил огромные жёлтые клыки, его рот наполнился вязкой, ядовитой слюной. — Батюшка, родимый… — простонал Жан, теряя остатки достоинства.             Святослав Вернидубович, насладившись покорностью гордого француза, сменил гнев на милость. С улицы снова донеслись голоса прохожих и шум проезжающих экипажей. — Да нужен ты мне, кобель французский. Ступай к своей кукле. Людишек… Людишек токмо смоленских не обижай. Им и так тяжко живётся, — напомнил Кривич о тех, кого одетые в шелка господа называли чернью.       И тут Жана будто подсекли. Он нелепо и жалко рухнул Кривичу в ноги. Тяжёлая ладонь опустилась на его голову. Пальцы с длинными жёлтыми когтями бесцеремонно зарылись в холёные, надушенные кудри хирурга. От этой ласки Первородного сладко защемило в груди, а на глазах выступили слёзы умиления. Вот же он, дедуля, и никого другого не надо... — Дурашка ты, Жанчик. Графиня-то завтра не с тобой под венец пойдёт — она в наш род входит, под мою руку. Спасибо, сыночек, за подарочек. Лишь бы поперек горла не встала Оленька твоя… Ступай, — он коротко, почти ласково хлопнул Жана по щеке. — Ступай к своей вдовушке. Потешься.       Жан поднялся не сразу — ноги предательски ослабели. Лицо горело, как после пощёчины. Неужели и его светлая, изысканная Ольга почует ту же животную тягу к деду, которую только что испытал он сам?             Маркиз Жан-Клод Дешам вспомнил слова, которые ещё недавно говорила ему невеста: «Ваша тьма меня не пугает, Жан. Напротив, я хочу разделить её с вами».       Если бы она только знала, что её ждет… Дешам представил, как её тонкие пальцы будут искать не его ласки, а тяжелой когтистой руки Кривича. Как гордая графиня склонит шею перед этим язычником, признавая в нем истинного хозяина. Она просто не сможет совладать с зовом этой древней силы, покорится его непреклонной воле.       «Я уберегу её от этой злой участи. Она останется человеком. Живым человеком», — как заклинание твердил Жан всю дорогу до особняка графини.       Замерев в нерешительности перед террасой, через которую он незаметно пробирался к своей возлюбленной, Жан различил легкие шаги. Его ждали... В окне промелькнул силуэт её сиятельства затянутый в шёлковое платье.       Жан решительно вошёл внутрь. Вперед, к новой жизни! Наконец-то у него будет дом, где он станет полноправным хозяином — супругом графини, имеющим право любить её открыто и дерзко. Хотя бы краткое мгновение... А годы, долгие годы счастья должны были стать той жизнью, которую он когда-то навсегда потерял в снегах под Смоленском.

***

      Особняк графини Воронцовой стал для доктора Дешама истинным прибежищем. Наконец-то началась та благословенная жизнь, о которой француз грезил в своих самых смелых мечтах. Повсюду царила тяжёлая, уверенная роскошь петербургского толка: от изысканного амбре духов до тропической зелени в кадках, заставлявшей забыть о смоленских метелях.       Вечерами в гостиной, освещённой хрустальными люстрами, Жан сидел у камина, лениво перебирая витой шнур своего халата. Графиня Воронцова была абсолютным совершенством. Вампир кожей чувствовал, как под тонкой тканью платья по её венам пульсирует горячая кровь. Забавляясь, Жан шептал жене дерзкие нежности, упиваясь тем, как учащается её пульс, отчего этот живой ритм гулко отзывался в его собственных висках и давно мёртвом сердце. В эти мгновения, среди хрусталя и шёлка, он ощущал себя почти живым — не проклятым упырем, а истинным маркизом Дешамом. — Mon français préféré, — смеялась Ольга, запрокидывая голову. — Mon doux monstre, mon amant immortel. — Оленька, mon ange, — шептал Жан, пока его рука скользила под атласную ткань корсажа.        Получив права законного супруга, Жан-Клод Дешам наглядно продемонстрировал её сиятельству, что мебель в доме пригодна не только для чинных бесед. Казалось, забавам изобретательного хирурга не будет конца.       Ольга заходилась в криках страсти, впиваясь ногтями в его плечи, пока француз покрывал поцелуями влажные завитки волос на её изящной шее, упиваясь своим триумфом. — Toi… rien que toi… — шептала графиня, задыхаясь. — Devant Dieu, je n'ai jamais rien ressenti de tel!       Казалось, это блаженство будет вечным. Но колесо фортуны уже покатилось вспять. — Какой смысл мечтать au bonheur? — всё чаще вздыхала графиня, и Жан ловил в её голосе немой укор.       Можно было не замечать горечи, с которой она упрекала его в собственном бессмертии, обрекавшем её на роль лишь временной гостьи в его бесконечной жизни, но графиня становилась всё настойчивее, а её намёки — всё откровеннее. Ольга молила Жана подарить ей бессмертие. Только этот страшный дар казался ей верным залогом его любви, способным уравнять их перед лицом вечности. Она торопилась принести свою жизнь на алтарь их союза. Но Жан и думать не хотел о том, чтобы его нежный ангел рвал клыками чужую плоть в поисках глотка крови. — Oh, ma chérie, mon ange adoré… Разве мы не получили всё, о чём мечтали? Церковь нас обвенчала, ты навеки моя жена. К чему эти мучения? Твоё дыхание, твоё тепло — вот моё единственное счастье, — шептал француз, лаская ступни её сиятельства. — Объяснитесь со своим жутким дедом, Жан! — торопила мужа Ольга Анваровна. — Долго мне еще изнывать в этом тошном ожидании? Я же так скоро состарюсь… Я умру от старости. — Душа моя, ты ещё так молода, — кротко отозвался Дешам. — Да, но через несколько лет у меня появятся морщины, седые волосы, зубы выпадут… Вы только представьте, какой пассаж! — графиня начала закипать. — Морщины… седые волосы… — почти с благоговением прошептал Дешам, мысленно представляя благопристойную даму с серебром в волосах. Он бы любил ее ещё сильнее, если бы только это было возможно. — Est-ce une dérision, Jean? Vous jouez avec mon cœur!       Вне себя от ярости, Ольга Анваровна влепила мужу звонкую пощечину.       Жан застыл, глядя на неё с немым удивлением и горькой обидой. — Мы еще будем вспоминать это время как самое прекрасное, — успокаивающе бормотал француз. — Но я не хочу ничего вспоминать! — Ольга была на грани слез. — Je n'ai plus la force de trembler devant l'avenir. Скоро всякая радость для меня померкнет. Неужели ты не думал об этом, mon époux immortel? — Mon amour, у нас впереди еще долгие, очень долгие годы… и в каждом возрасте есть свое очарование. Nous découvrirons tout cela ensemble, — обещал Жан. — Mais toi, ты-то сберёг свою молодость à jamais. Тебе не грозит стать посмешищем для света!       Жан нежно приложился губами к её запястью. Ни с кем он еще не был так откровенен. — Для вампира эта вечная весна — скорее обуза, Ольга. Приходится без конца менять биографию, заметать следы, лгать… Если бы я мог выбирать, то попросил бы обратить меня лет в семьдесят. Жил бы себе в уединении, как степенный старец, уставший от суеты. И никто в этой глуши и не вспомнил бы, когда именно здесь поселился дряхлый француз. Быть старым — это право человека на покой. — Но вместо этого, — лукаво прищурилась Ольга, — le beau docteur покоряет женские сердца. — Мое сердце принадлежит только тебе, — заверил графиню Жан.       Ольга испытующе смотрела на своего мужа–вампира. Рано или поздно ему придется выбирать между её жизнью и смертью. — Я знаю, что ты не был волен в своей судьбе, Жан. Mais à présent, la décision m'appartient. Это моя воля. C'est ce que je désire par-dessus tout. — Oh, je vous en supplie! Именно поэтому я так жажду подарить вам жизнь! — уходил от рокового решения Жан. — Я бы всё отдал, чтобы отбросить это бессмертие. Je ne saurais condamner mon ange на вечные муки…       Забывая обо всём, доктор Дешам часами смотрел в глаза своей обожаемой Оленьки и пел ей старые песни своего детства.

Fais dodo, m'amour, mon amie, Fais dodo, car la nuit est finie. Le bon Dieu va te protéger, Et les anges vont te bercer.

      Жизнь всё больше походила на прекрасный, тягучий сон. Жан-Клод поднимался с первыми лучами солнца и, пока графиня почивала на батистовых подушках, предавался своей постыдной охоте.       С методичностью и цинизмом опытного врача он выбирал среди дворовых тех, кто покрепче. В их жилах пульсировала густая, отдающая тяжелым железом жизнь. Помня о требовании дедули, он брал ровно столько, сколько нужно было для поддержания его румянца и галантного блеска, оставляя слугам лишь легкую слабость.       Кривич знал об этом из докладов своих шпионов и пока не чинил обращенному препятствий. Пускай французик насладится этим ворованным счастьем. Он понимал: каждая такая «трапеза» лишь крепче привязывает Дешама к смоленской земле. И лишь одно неизменно вызывало удивление Святослава Вернидубовича: — А графинька-то, графинька всё жива? — спрашивал Кривич у поветника и, выслушав его карканье, недоверчиво усмехался.       Тщательно смыв с рук запах сена и пота, маркиз Дешам возвращался в спальню, чтобы вместе с супругой выпить утренний кофей из тонкого лиможского фарфора, а после отбывал в больницу. Ольга же ложилась досыпать. К полудню графиня вставала, совершала sa toilette и завтракала.       Чай графиня Воронцова и доктор Дешам изволили пить в садовой беседке, укрытой от сквозняков плетеными ширмами. Ольга Анваровна с отменным аппетитом кушала рогалики, засахаренные фрукты и пирожное — словом, демонстрировала превосходный аппетит.       На столе сиял медный самовар с тяжелым краном в виде петуха, коим графиня распорядилась заменить прежний, серебряный. Ольга оказалась великой любительницей варенья из лесных ягод, и их долгие поцелуи в тени беседки оставляли на языке вампира вкус земляники — вкус самой жизни, которой он никак не мог насытиться, несмотря на свой тайный утренний пир.       Глубокою осенью господа Дешам пили чай на террасе, заставленной кадками с лаврами. Промозглый ноябрь неизменно наводил на Жана l’hypocondrie, но в зимнем саду особняка среди олеандров обретался уют и le confort, даже когда за окном лил студеный дождь. Облачившись в подбитый беличьим мехом архалук, доктор задумчиво взирал на унылый пейзаж через двойные рамы и меланхолично насвистывал французский марш.       Когда же наступала зима и укутывала Смоленскую землю снегом, Жан наслаждался жаром русских печей, обложенных расписными кафлями, и разве что не мурлыкал по-кошачьи, пристраиваясь с чашкою кофея на мягкой репсовой софе у теплых изразцов. Глядя на живой огонь за чугунной дверцей, он всякий раз находил, что это — c’est magnifique.             В праздничные дни господа Дешам изволили выезжать в город. Графиня восседала в открытом экипаже на мягких рессорах, Жан же важно следовал подле на вороном жеребце. Было в этом выезде нечто от noblesse, напоминавшее ему о прежней, ныне позабытой жизни.       Жан-Клод наблюдал, как дамы кружатся в вальсе, распивал шампанское с русскими офицерами и составлял партию в вист, не выпуская из рта длинной гаванской сигары.       Суровый Хранитель Бредихин — статский советник и гроза местных либералов, при виде Ольги Анваровны превращался в подобострастного провинциального чиновника, склоняющегося в глубоком поклоне перед её сиятельством. Жан наблюдал за этим с тайным торжеством: статус мужа графини Воронцовой стал для доктора Дешама лучшим щитом от циркуляров и доносов. Встречая его превосходительство, доктор Дешам учтиво раскланивался, соблюдая весь étiquette. Ольга Анваровна же держала себя надменно и холодно. Она неторопливо вышагивала с царственным видом, в облаке дорогого парфюма, и доктор с гордостью сопутствовал ей. Кривич с его свитой нечисти почти совершенно исчез из жизни Жан-Клода, ничем более не напоминая о себе — ни карканьем ворон, ни шорохом домового под половицами.       Десять чарующих лет запечатлелись в памяти доктора как благословеннейшая пора на его бескрайнем веку. Каждое мгновение дышало негой и любовью. Посему, увидев вдруг на пороге своего врачебного кабинета фигуру Кривича в простом армяке, Жан впал в истинное оцепенение.       Неужто хрупкое счастье, этот хрустальный bonheur, подошло к своему финалу? — П-позвольте… — пролепетал он, чувствуя, как холодеют пальцы. — Как изволите понимать — «переменить биографию»?       Святослав Вернидубович лишь досадливо закатил глаза. Опять заквакал француз, точно лягушка в болоте. Нешто исконного порядку не разумеет? — Уж больно вы, соколики, примелькались в здешних краях, — с обычной добродушной улыбочкой объявил дед. — Графиня твоя вконец к вольной жизни пристрастилась. То балы у неё, то пиршества несметные. — Рауты, дедуля, les raouts, — осмелился поправить Жан, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — А я про что толкую? — сурово оборвал его Кривич. — Гостей у вас в особняке, почитай, как у князя Киевского в гриднице. Был такой, Красным Солнышком величали. А всё одно — помер супостат, хоть и всех идолов наших в реке порешил утопить. Ну, я тебе про то опосля поведаю, как в родные пенаты воротишься. Ужо наговоримся и чайку вволю попьём.       Жан в отчаянии взъерошил холеные волосы. — Я опять бороду отпущу, voyez-vous! До самого пояса! К чему же, скажите на милость, тотчас биографию менять? C’est insupportable! — Ты, брат, ври, да не завирайся. Разве лекари с этакими бородами нонче ходят? Смех один, да и только. Пациенты твои со страху перемрут прежде, чем ты их ланцетом коснешься. — Отчего же нет? Pardonnez-moi! — горячился француз, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — К чему эта спешка?       Святослав Вернидубович печально вздохнул. — О том Хранитель ведает — к чему. Ему, Жанчик, виднее. Срок вышел.       Жан, не найдя более доводов, покорно склонил голову.        — Извольте, — произнес он смиренно. — Я завтра же... Завтра объяснюсь с её сиятельством. Сегодня никак не могу. Мы венчались ровно десять лет назад. Не юбилей, но Ольга так восторженно относится к этой скромной дате. — Гляди-ка, а словно вчерась было, — ухмыльнулся дед, который давно измерял время в столетиях. — Все гроши на алмазы своей королевне спустишь, опять придется в землянке жить. Я ведь с той фатерки, где мы с тобой раньше-то горе горевали, враз съехал. Одному мне не по чину такие хоромы занимать. — Я намерен был заказать для Ольги цветы, — Жан неопределенно пожал плечами, глядя куда-то поверх головы старика. — Un humble bouquet напомнит графине, что время не властно над истинным изяществом. А Ольга… Право, её порывы всегда были для меня une énigmе. — От бабы, окромя беды, ждать нечего. Лады, потешься напоследок. Жди весточку от Хранителей, Жанчик.       Настроение было решительно испорчено. К тому же вечером сего дня доктора изволили позвать к больному для совершения операции. Для доктора Дешама — ветерана Бородинской битвы и обороны Севастополя — давно не составляло никакого труда отнять у человека ногу, но в этот раз созерцание потоков крови совершенно выводило его из душевного равновесия.       Оглядываясь на молоденькую сестру милосердия в накрахмаленном чепце, доктор Дешам с мучительным усилием сдерживал прорезавшиеся клыки. В конце концов не утерпел — прикусил слегка, а ведь желал-то он совсем иного. Но дома ждала супруга, и все помыслы французского маркиза были ныне устремлены лишь к ней одной.                   Глядя на свои руки, еще хранившие запах лекарств и едва уловимый металлический аромат чужой крови, Жан почувствовал укол острой тоски.       Quel malheur! Кто он такой, чтобы претендовать на это семейное счастье? Он — ночное создание, порождение тьмы, обреченное на вечный голод, в то время как Ольга — душа чистая и невинная. Она была слишком хороша для него.       Порой ему казалось кощунством само его присутствие подле неё, точно он, старый хищник, осквернял своим дыханием её светлую обитель. Как мог он, проклятый небом кровопийца, делить стол и ложе с существом столь ангельского склада?       Жан остановился на крыльце особняка, собираясь с духом. Он всегда знал, что рано или поздно эта минута настанет, но у него не хватало решимости сообщить Ольге о грядущей перемене в их участи.       Смена биографии означала исчезновение доктора Дешама из Смоленска. Вряд ли господа Хранители станут утруждать себя устройством пышных похорон — вернее всего объявят, что доктор Дешам отбыл во Францию. На самом деле Жану предстояло скрываться в какой-нибудь глухой смоленской деревне под присмотром Кривича. Старик любил крестьянское житье не меньше городского, да и для Жана всегда находилась работа.       Размечтавшись, Жан подумал, что в его отсутствие Ольга могла бы и в самом деле предпринять un voyage за границу. Её свободу никто не ограничивал. Ему даже почудилось, будто он осязает запах свежих круассанов и дивный аромат утреннего кофе на бульваре Капуцинок. О, mon cher Paris! Безумно жаль, ежели им придется расстаться на этот срок. Но как только господин Бредихин справит новую легенду, они вновь заживут в своем Jardin d’Éden. Он не позволит этой разлуке стать вечной.       Жан готов был ценить каждое мгновение, проведенное вдвоем. Неужели же судьба не дарует им еще десять лет благоденствия? Если графиня будет все так же любить его, он вновь станет её супругом, правда теперь уже под другим именем. Интересно, что придет в голову Хранителя на этот раз?       Графский двор окутали вечерние сумерки, а в окнах особняка ярко и приветливо горели свечи, обещая покой и le réconfort.             Жан отдал шляпу, плащ и перчатки лакею и прошел в гостиную. Там его ждала Ольга. Он почтительно приложился к руке её сиятельства, ощущая тонкий аромат лаванды и пудры. — Оленька, ma chérie, поздравляю вас с нашим днем! — произнес Жан, вкладывая в эти слова всю свою запоздалую нежность.       С этими словами Жан поместил подле рояля корзину с пунцовыми розами, чье благоухание мгновенно наполнило залу.       В очах Ольги вспыхивали бесовские искорки. О её намерениях свидетельствовала и заветная бутыль лафита, поблескивающая темным стеклом на ломберном столике. Графиня и впрямь ожидала его в этот вечер, а час, назначенный для ужина, давно миновал. — Vous m'avez fait languir d'attente, mon cher! — воскликнула она, наконец, картинно прижав ладонь к груди. — Ma mignonne, молю о пощаде! — Жан опустился на одно колено, и в его голосе звучало то самое покаянное смирение, которое так тешило самолюбие графини.       Вместо ответа Ольга устремилась в объятия супруга. С готовностью отвечая на столь пылкое изъявление чувств, Дешам увлек Ольгу на софу и, действуя с решительностью и искусством знатока les plaisirs de l'amour.       С ловкостью он расправился с завязками её корсета. Репсовая обивка холодила нежную кожу, но Жан тут же прижал Ольгу к себе, сминая шелк и кружева. Она была словно пойманная в сети птица — хрупкая, бьющаяся, бесконечно желанная.       Дешам не оставлял её губ, терзая их поцелуями, в которых не было ни капли врачебного бесстрастия. Спустившись к изгибу шеи, он провел языком по тонкой коже, жадно втягивая носом ее аромат. Ольга и не подозревала, что в этот миг Жан не просто вдыхал её духи — он слышал каждый удар её пульса, словно набат, и сквозь поры чувствовал горячий, металлический зов её крови.       Зубы его лязгнули в коротком, почти веселом оскале хищника. В расширенных зрачках графини на мгновение отразился первобытный страх жертвы, но это была лишь часть их опасной игры. Жан знал: Ольга не боялась его клыков — она их жаждала. Вместо крика она лишь сильнее впилась ногтями в его спину, раздирая кожу и призывая продолжать эту сладкую пытку, в которой Жан не знал себе равных.       Удовлетворив первое влечение чувств, чета удалилась в те покои, которые графиня приготовила для праздничного ужина, повелев украсить их множеством живых цветов. Посреди комнаты, к немалому удивлению, обреталась медная ванна на львиных лапах. Жан усмехнулся, по достоинству оценив столь эксцентрическую затею. То был воистину романтический вечер, в коем вкус графини проявился в полной мере.       Дешам не заставил себя упрашивать и в мгновение ока освободился от одежд, отбросив в сторону сюртук и накрахмаленную сорочку. Ольга в некотором волнении сжала тонкими перстами ножку хрустального бокала, пригубив густого лафита.Ожидание сделалось для неё невыносимым, истинным мучением. Десять лет! Десять волшебных, упоительных лет миновало… Но что же сулит им грядущее, их l'avenir?       Жан нежился в тёплой воде. Было несказанно приятно ощущать почти бесплотную лёгкость, не помышляя о завтрашнем дне, упиваться самой жизнью, исходящей от Ольги, и сливаться с ней телами в неге и страсти. Графиня Воронцова медленно провела пальцем по своей нежной шее, под которой билась живая жилка. Жан слышал, как бежит кровь по венам его ангела, подарившего ему счастье.       В груди заныло от сладкого предчувствия. Француз уже утолил сегодня жажду, но всё равно сдержать клыки в такой близости было для него изысканной пыткой. Он смотрел на неё сквозь пар, поднимающийся от медных бортов ванны, и понимал: эта женщина — его единственная святыня и его самый сладкий грех. — Укуси меня, Жан! — потребовала Ольга, лукаво улыбаясь и склоняя голову к плечу.       «Нет, дед Святослав был кругом прав», — пронеслось в голове у Дешама. Его единственный выход — расстаться с графиней и совершить этот горький le sacrifice. Ни о какой бороде не может быть и речи. Ныне господа медики чисто бреют лица, дабы не сделаться разносчиками губительной чахотки. Повсюду окрест слышен сухой кашель, сеющий бациллы туберкулёза — эта эпидемия сделалась повальною, подобно холере или чуме прежних лет. Он вовеки не простит себе, ежели станет причиною гибели своей супруги. У неё впереди ещё долгая жизнь, в которой нет места презренному вурдалаку.       Он приготовился объявить Ольге о грядущем расставании. По крайней мере на время, пока «вечный» доктор Смоленска не воскреснет под новым именем. Ни о каком обращении в вампиры не могло идти и речи: француз слишком хорошо познал истинную цену бессмертия и теперь пришел час приоткрыть сей secret terrible и Ольге. — Всё не так просто, душа моя, mon ange, — глухо промолвил Жан, глядя на неё из воды затуманенным взором. — Чтобы вампир родился, человек должен умереть. Pour de bon. Pour toujours.       Он надеялся, что холод этих слов остудит её пыл, но Ольга лишь странно, почти торжественно улыбнулась. Она стремительно, не сводя с него лихорадочного взгляда, схватила огромный острый нож, лежавший подле натюрморта с фруктами, и направила острие себе в грудь.