Господа Дешам

Возраст вампиров: Жан-Клод Дешам 78 лет; Графиня Воронцова новообращенная; Кривич Святослав Вернидубович 1031 год Годъ 1890       Жан замер, не в силах отвести взгляд от багрового пятна, расплывающегося в воде. Ольга бессильно откинулась на бортик ванны; мокрые золотистые пряди тяжелыми змеями облепили мертвенно-бледные плечи. Всё, о чем он смел грезить — их общий дом, безмятежные вечера, их законное, выстраданное счастье — сейчас безвозвратно тонуло в этой остывающей розовой жиже. — Mon Dieu, c’est impossible... — выдохнул он, едва шевеля побелевшими губами.       Он действовал как в бреду, подчиняясь какому-то безумному импульсу. Ему казалось, он слышит её голос: молящий... нет, требующий совершить это кощунство ради их любви.       Жан судорожным, рваным движением полоснул лезвием по предплечью. Кровь толкнулась горячей струей, окрашивая её неподвижные, уже начинающие синеть губы в мучительный кармин. Он осторожно, почти благоговейно приподнял её голову, бережно придерживая за затылок, и прижал свою рану к её рту — Bois, mon ange... — исступленно зашептал он, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный, липкий холод. — Пей, Ольга... прошу тебя. Только не уходи.       Секунды растянулись в вечность. Жан больше не мог на это смотреть — он рывком поднялся, едва не поскользнувшись, и накинул халат. По паркету потянулся липкий след: капли воды, перемешанные с кровью.       Опустившись на колени прямо в кровавые лужи, маркиз Дешам судорожно сцепил пальцы. Губы его беззвучно зашептали латинские слова старой католической молитвы — последняя, отчаянная попытка уцепиться за край уходящего света. Но едва святое имя коснулось его оскверненного слуха, как в тишине ванной раздался первый, жадный и противоестественный всхлип переродившейся плоти. — Qu’est-il advenu de moi... У меня... только смутные воспоминания... — прозвучал её голос, лишенный прежних живых интонаций.       Жан замер, не в силах шевельнуться. Она смотрела на свои бледные руки, на багровую воду, и в её глазах, наряду с недоумением, медленно разгорался иной, нечеловеческий огонь. — Voilà, Ольга... — прохрипел он, прижимаясь лбом к её ледяному плечу. — Теперь ты будешь жить вечно.       Он поднялся и протянул руку, помогая ей выйти из кровавой купели. Когда пальцы коснулись её кожи, Жана прошибло ознобом — он почувствовал силу, которая теперь намертво привязала её к их роду. Дед мог сколько угодно говорить про «свет», но Жан ощущал: там, за стенами особняка, тени замерли в ожидании новой, неупокоенной души.       Ольга жадно уставилась на бурые пятна на полу, а затем — на саму себя. На глазах кожа разгладилась, став плотной и белой, как фарфор. Шрам от ножа затянулся, не оставив и следа. — Merci, мой дорогой Жан. Это лучший подарок, — прошептала она с какой-то новой, пустой нежностью и протянула к нему свои мертвенно–ледяные ладони.       Маркиз резко отвернулся, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный холодок.       «Лишь бы поперек горла не встала Оленька твоя...» — ласковый голос Кривича прозвучал в ушах так отчетливо, будто старик стоял за спиной.       А ведь дед предупреждал. Ладно он, Жан — он заслужил это проклятие, когда его армия жгла и грабила Смоленск, оставляя после себя пепелища. Но Ольга... Его светлая, венчанная жена погибла только из-за любви к нему. Он сам, своими руками, толкнул её в эту тьму, не пожелав отпустить. — Pardonnez-moi, mon ange... — прохрипел он, прижимаясь лбом к её плечу — холодному, как могильная плита. — Прости, что не смог тебя спасти от самого себя.       Летняя ночь заканчивалась, небосвод начал едва заметно светлеть. В предутренней тиши раздавались сладостные трели соловья. Как упоительно было бы встретить рассвет вдвоем. Но увы, простые человеческие радости ныне безвозвратно канули в прошлое. — Как же мне легко! — Ольга рассмеялась, и этот звонкий, жизнерадостный смех, прежде столь любимый им у графини, резанул Жана по нервам. — Никакая чахотка мне не страшна... Мы будем веселиться вечность!       Она снова подхватила нож. С любопытством ребенка, нашедшего опасную игрушку, она занесла лезвие над ладонью, проверяя свою новую неуязвимость. — Не чахотки вам стоит бояться, madame la comtesse... — глухо отозвался он. — Если вам так угодно, Жан, я буду бояться вас, — она снова зашлась в смехе. — Мой вечный муж. — Ты даже не понимаешь, что сотворила со своей жизнью, — прошептал он, поочередно целуя её холодные пальцы.       Ольга хотела что-то добавить, но вдруг осеклась и испуганно вздрогнула. Нож со звоном выпал из её рук на кафель. — Что это?.. Откуда эти голоса? И запах... — она со стоном схватилась за край умывальника, костяшки пальцев побелели.       Её согнуло пополам, точно от удара в живот. Мир вокруг в одно мгновение взорвался какофонией звуков. Она слышала, как за стеной в каморке бешено, загнанно бьется сердце перепуганной горничной. Каждый вдох приносил вонь застарелого пота, пыли и этот... невыносимый, сладкий до дурноты аромат живой крови.       То, что прежде было уютным будуаром, превратилось в скопище навязчивых, болезненно резких материй. Ольга поморщилась от дурманящего запаха тления и сладкой пыльцы, исходившего от роз в вазе. Даже вода в ванной пахла теперь не дорогим мылом, а обнаженным нутром земли: сырой глиной и отчетливым, зовущим привкусом железа. Тьма в углах комнаты разошлась, обнажив каждую трещину на лепнине, каждый пыльный завиток портьер.       Ольга судорожно облизала пересохшие губы. Она еще не понимала, что эта пустота внутри лечится только кровью. Дрожащей рукой она схватила со стола бокал вина. — Вас мучает жажда. Привыкайте, ваше сиятельство, — глухо бросил Дешам. Он так и не обернулся, глядя в светлеющее окно. — Какой несносный вкус... — Ольга скривилась, едва сделав глоток.       Изысканное бордо теперь казалось дешевым кислым уксусом, отдающим гнилью. — Прикажете подать воды? — уныло спросил маркиз. — Лучше научите меня пить кровь у людей, — холодно отрезала она.       Жан посмотрел на неё с отчаянием и затаенной болью. — Отныне, ma chère, утолять жажду вам надлежит лишь с изволения советника Бредихина.       Ольга отшатнулась, с недоверием вглядываясь в его лицо. — Вы повредились рассудком, Жан? Бредихин?! — Она замерла, и её осенило. — О боже... он тоже из наших? — Он человек, — Жан покачал головой. — И главный Хранитель «Договора между вампирами и людьми». — И что же этот смертный может мне сделать? — Ольга вызывающе усмехнулась. — Отрубить голову, — Жан пожал плечами, и нервная гримаса исказила его лицо. — Но как же вы уживаетесь с этим монстром? — Ольга дразняще, почти кошачьим жестом провела пальцем по воротнику его халата.       Жан аккуратно убрал её руку и подал ей домашнее платье. — За порядок отвечает дедуля, — строго произнес маркиз, оставляя нежный тон.       Увы, теперь он выполнял роль не любящего мужа, а сурового воспитателя. — Помните, я говорил вам о старике, который обратил меня? Святослав Вернидубович Кривич, это он подписал «Договор»... кажется, еще в восемнадцатом веке. — Он настолько стар? — Не знаю... — Жан помрачнел. — Он был здесь, в Смоленске, всегда. Помнит, как строился город, и как до того на этом месте шумел лишь глухой лес.       Ольга капризно закатила глаза. — Жан, просто дайте мне крови. Меня лихорадит... — Это ваша плата за обращение. Придется потерпеть. — Уж не предложите ли мне чай с малиновым вареньем? — в голосе графини проскользнула злая искра. Она не терпела отказа.       Жан лишь печально покачал головой, глядя, как за окном окончательно гаснут последние звезды, уступая место серому, безрадостному утру. Он представил, как у деда на столе шумит и исходит паром старый самовар. Вспомнил приторно-сладкий запах сушеных яблок и малины, доносящийся из раскрытой печи.       — Дедуля напоит вас чаем, можете в этом не сомневаться. Скоро вы познакомитесь, ваше сиятельство, — обречённо произнес маркиз.       Жан вышел в гостиную и принялся ворошить угли. Казалось, особняк пропитался могильной сыростью, которую не вытравить ни ладаном, ни духами. С этого утра в доме обретались два мертвеца; роскошный дворец окончательно превратился в благоустроенный склеп.        Когда из больницы прислали нарочного, обеспокоенного отсутствием доктора, Жан лишь коротко мотнул головой заглянувшему дворецкому. — У нас несчастье с графиней. Доктор сегодня останется дома, — донесся из-за дверей сухой голос слуги.       В углах кабинета сгущались тени. Жан отчетливо понимал: каждая капля крови, которую выпьет Ольга, будет неумолимо перекраивать её естество. Через столетие от хрупкой графини не останется и следа — её кости удлинятся, кожа огрубеет, и она обратится в василиска, чешуйчатого летающего змея. Она не станет величественным драконом, подобно Брюсу или Виттенбургу, и не затеряется среди столичных болотных гидр. Она будет одна из семьи Смоленского владыки.       В воздухе что-то необратимо переменилось. Тяжелый холод, пахнущий перепаханной землей и старым железом, заполнил особняк, вытесняя французские духи и аромат увядающих роз. Жан почувствовал это каждой клеткой своего мертвого тела: Кривич пришел. — Господин доктор, к вам посетитель, — торжественно объявил дворецкий.       В дверях вырос Святослав Вернидубович. Он вошел неспешно, равнодушно скользнув взглядом по золоченой лепнине и тяжелым портьерам. Его ноги, обутые в онучи под мужицкими лаптями, ступали по дорогому паркету бесшумно, но Жану казалось, что от каждого шага деда содрогаются сами основы особняка. — Прослышал я, сынок, будто графинюшку кручина одолела, — обманчиво ласково начал Кривич, и у Жана мелко задрожали колени. — Ты вот и к больным своим днесь не явился. Что, крепко прихватило твою Оленьку? Неужто завяла лилия-то?       Жан не выдержал. Он сполз с кресла и рухнул на пол, забыв про всякую дворянскую честь. Уткнулся лбом в холодный паркет. — Ольга... отныне одна из нас, — пробормотал он в пустоту. — Вот лихо! Всем хрен, а нам два! — Кривич всплеснул руками, и в этом жесте было больше вековой горечи, чем злобы. — Это как же вы спроворили такое? Ты что же, жëнку свою загрыз? «Договор» нарушил?!       Святослав Вернидубович, несмотря на свой дряхлый вид, легко рванул Жана вверх, ставя его на негнущиеся ноги. — Я не убивал, дед... — лепетал Дешам, ловя ртом воздух. — Ольга ранила себя ножом. Случайно... — Не лги деду! — рявкнул Кривич. Тяжелая дубовая чернильница на столе вдруг треснула, и черная влага медленно поползла по сукну. — Это тебя, дурака хранцузского, вокруг пальца обвести можно, а меня не проведешь. Глаза-то открой! Небось графинька о жизни вечной молила? Сговорились, шельмы?       Кривич впился взглядом в лицо Жана, и тот почувствовал, как воля старика выкручивает кости. — Я тебе, неслуху, сказывал: не лезь ты к энтой графине. Ты хоть понимаешь, кого ты в мир выпустил? Она ж за ради своей прихоти и тебя, и всю семью под топор Хранителя подставит и не поморщится!       Жан удрученно кивнул, не в силах более выносить этот всевидящий и бесконечно разгневанный взгляд.       Кривич тяжело вздохнул. Он потрепал Жана по плечу — на этот раз почти ласково. Дед понимал: графиня теперь будет пить из Жана жизнь, пока не допьет до самого дна. — Стерву эту мне представь, как корчиться перестанет, — жестоко проговорил старик. — А после уж Хранителю её явим.       Морок мгновенно рассеялся. В кабинете стало светлее, за окном запели птицы, а из коридора вновь донеслись суетливые голоса хлопочущих по хозяйству слуг. Но Жан не обманывался: он знал, что истинная гроза только собирается с силами. — Зачем Хранителю? — Жан шагнул вперед, чувствуя, как в груди всё стягивается от страха. — Её сиятельство не заслужила такого отношения...       Кривич посмотрел на него как на несмышленного дитятю. — Умерла твоя графиня, Жанчик. Нет её более, — не скрывая издёвки, произнес он. — А уж кем ей впредь по земле ходить — Бредихину решать. Захочет — в холопки запишет, в подвале в цепи закует. Аль забыл, как тебя самого уму-разуму учили? — Не губи, Святослав Вернидубович! — взмолился Жан. Перед глазами встала дыба и хранители с раскаленным железом. В воздухе запахло калёным маслом, и Жана так повело, что пол и потолок кабинета стали кружится перед его глазами. — Сделанного не вернёшь, — равнодушно пробормотал Кривич. — Про «Договор» ей объявил?       Жан торопливо кивнул. Он молился об одном: чтобы дед не потребовал выдать Ольгу немедленно. Сию минуту. Для «прохождения науки и укрощения богомерзкой плоти». Для Хранителя графиня Воронцова была не «ангелом», а новым кровожадным упырем, которого проще истребить, чем обуздать. И методы... Жан не сомневался, что методы остались прежними. Он овладел собой и твердо стоял перед дедом, готовый защищать Ольгу до последней капли крови.       Кривич посмотрел на маркиза тяжёлым взглядом. В глубине его зрачков Жан увидел отсветы костров, на которых веками жгли таких же, как они. — Теперь надо, чтоб она уразумела. И нрав свой ведьминский в узле держала, — заговорил Кривич, подтверждая худшие опасения Жана. — Знаешь, как этим белоручкам тяжко волю неволить? Я уж зарёкся их обращать — одни хлопоты с вашим братом благородным. Да вот взять хоть тебя... Морока одна! А ежели она начнет свою челядь резать прямо в спальнях? — Не станет. Я сам пригляжу, — Жан старался говорить твердо, но голос предательски дрогнул. — Вижу я, как ты глядишь, лихоимец.       Дед запустил в бороду пальцы, вспоминая, как в давние времена обращённый им брат Хранителя убивал своих крепостных, не считая их за людей. — Каков был её первый глоток? — прищурился Кривич. — Сладко ли пошло?       Жан понуро склонил голову. — Я... Я ещё не поил её, — потерянно признался он. — Вот же ты дурень пустоголовый! — дед рявкнул так, что задрожала люстра. — Она ж нутром горит! Спеши к ней, сию же минуту, пока сама на ловлю не вышла и беды на весь Смоленск не накликала.       Схватив кувшин, Дешам смазанной тенью метнулся во двор. В предрассветном сумраке конюшни он настиг заспанного парня. Короткий укус — бедняга лишь охнул, проваливаясь в сонный морок. Жан полоснул по вене когтем, и в сосуд потекла густая, темная влага. Наскоро перевязав руку парню и оставив его дремать в углу, Дешам вернулся в дом, бережно прижимая к груди кувшин с «лекарством». — Подай своей графиньке кровь и зорко смотри, что делать почнет, — напутствовал его Святослав Вернидубович. — Шипеть на себя ей не дозволяй, ломай гонор сразу. А ежели на тебя кинется — то сразу кусай сам. Укус Творца — посильнее любого кнута будет. Чай, сам помнишь... И как на меня, отца родного, бросался, и как я тебя в чувство-то поленом приводил.       Жан-Клод вошел в альков, где воздух был пропитан не ароматом пудры, а металлическим духом болезни. Графиня металась по постели; белоснежные простыни, прежде гладкие и накрахмаленные, теперь напоминали измятый саван. — Je meurs. Tu m'as trompée... — прохрипела она. Её сухие губы мучительно дернулись, обнажая десны. — S'il plaît à Votre Excellence... — глухо отозвался Жан.       «Это оно?» — промелькнуло в глазах графини, хотя она без сомнения чувствовала железистый запах.       Дешам поднес к её лицу бокал. Густая, парящая кровь дворового лениво качнулась у краев хрусталя. Ольга припала к нему — сначала осторожно пробуя на вкус долгожданный напиток, а затем исступленно, в несколько глотков осушив сосуд до дна.       В ту же секунду её лицо исказилось. Из-под верхней губы хищно вынырнули клыки, и по спальне разнеслось низкое, утробное шипение. Жан зажмурился, втянув голову в плечи. Он ждал, что сейчас рассыплется в щепу дверь и Кривич оборвет их жизни одним махом.       Но вместо смертельного удара раздался серебристый, почти прежний смех. Ольга, утолив первый пожар в груди, блаженно откинулась на подушки. Она улыбнулась Жану — ярко, пугающе и нежно, стирая его кружевным платком капли крови с подбородка — Merci, — выдохнула она, тут же снова скорчившись от непонятной ей боли. Рана на её теле давно исчезла, но процесс перерождения только начинался.       За тяжелой портьерой в дверях послышалось ворчливое, но довольное кряхтение. Кривич так и не вошел — лишь качнул головой, наблюдая в щёлку двери, как Жан-Клод воркует над своей графинюшкой. Дед прищурился: ишь, лихоимец, как обхаживает, как дышит над ней!       Святослав Вернидубович едва заметно ухмыльнулся в бороду, убирая когти и пряча клыки. «Ну, кажись, миром кончилось, — рассудил он про себя, расслабляя плечи. — Пополнение в роду — дело доброе, хоть и хлопот теперь с ней не оберёшься. Ох, нахлебаемся мы еще с этой принцессой...» — Ничего... — прошептал он. — Придёт срок — познакомимся поближе. Уже скоро, Оленька.