Тысяча и одно видение Бруно

      Бруно лучше, чем кто-либо, знал, как из прошлого вырастает будущее, и столько раз видел, как предсказанное им воплощается в жизнь. Поначалу, его, как и всех молодых, которые думают, что будут жить вечно, завораживали предначертанность и предопределенность. Ровно до момента, когда пластина, на который выросшая Мирабель застыла пред Каситой, не упала ему в руки.       Изображение менялось в зависимости от того, как он поворачивал пластину. И тогда он впервые отчетливо понял, что будущее — в его руках. И отпустил его, позволил разбиться вдребезги. Он должен был принять решение, и он подумал, надо уйти, чтобы настоящее потекло в будущее определенным образом — правильным образом. Он надеялся, что совершил хороший и достойный поступок, он верил в это, но однажды заметил трещины, расползающиеся по стенам Каситы. Мирабель уже исполнилось пятнадцать. Через щель в стене он видел ее взросление, наблюдал за ней, как и за другими членами семьи. Он не часто позволял себе смотреть на них из своего укрытия, чтобы лишний раз не рвать себе сердце, успокаивая себя тем, что он ушел ради них, и его выбор был единственно верным.       И вот — трещины.       Осознание, что он сделал не тот выбор, что надо было поступить как-то иначе — но вот как? — едва не заставило его вернуться и рассказать все матери, но Мирабель опередила его, а дальше события понеслись так быстро, что ему оставалось только следовать им, будто он вступил в реку с сильным течением, бороться с которым было бесполезно.       Он видел, как сорвалась помолвка Изабеллы, но даже тогда наделся, что будущее как-то выровняется, и отправил крыс собрать кусочки пророчества, чтобы посмотреть на него еще раз, но снова вмешалась Мирабель. Он опять попытался ускользнуть, он почти ускользнул — двигаться в застенках он мог легко, он знал каждый выступ и каждую прогнившую доску, каждую трещину на стене. Но Мирабель чуть не упала, и так молила о помощи, что он дрогнул и подал ей руку — и опять почувствовал остро, как никогда, предопределенность. Он попал в западню судьбы, и теперь ему было не выбраться.       «Все было ошибкой, все было ошибкой», — думал он, но вопреки всему снова попробовал скрыться, убедить Мирабель оставить его, но проще было бы остановить время и повернуть его вспять.       Где Мирабель черпала силы все это время? Он не понимал. Склоняясь под тяжестью своего дара, остро чувствуя свою инаковость, он видел, как она тащит на своих плечах груз непохожести на других членов семьи. Но, в отличие от него, она не замыкалась в себе, не пыталась слиться со стенами настолько, чтобы однажды раствориться в них. Нет, она словно в пику всему, что слышала о себе и о своей обычности, одаривала всех теплом и любовью, щедро, не жалея, оставаясь неизменно доброй и светлой.       «Как солнце, — думал Бруно, — никакие тучи не в силах скрыть его навсегда».       И часть ее смелости и мужества, ее тепла и веры в то, что она в силах спасти их чудо, передались ему. Иначе чем объяснить то, что он согласился после такого огромного перерыва вновь поднять над собой песчаный купол, а потом, когда Касита все-таки обрушилась, и он окончательно убедился, что его идея уйти за стены изначально была провальной, искать Мирабель. Чем объяснить его решимость отыскать ее? С такой скоростью он никогда не закручивал над собой песок, не всматривался в будущее — близкое, руку протяни. Никогда так не жаждал найти ответ на вопрос и никогда так не боялся получить его. Он увидел, что Мирабель нашла убежище на берегу реки, тихо скользнув в образовавшийся проход в горе. А еще он увидел, что следом за ней идет его мать. Он прервал видение, не желая знать, что будет дальше, он понесся спасать Мирабель, боясь только одного — опоздать. Он боялся, что мать, обезумев от горя потери каситы, выгонит внучку из города. И был ошарашен, когда понял, что они помирились, что и он — прощен.       Следующие недели и месяцы были поистине похожи на пребывание в райских кущах, несмотря на тяжелую работу, которые все они выполняли, несмотря на то, что стряпня Хульеты им больше не помогала, а Пепа не могла разогнать дождевые облака. Зато они были вместе, и каждый вечер был наполнен песнями, танцами и той радостью, которая бывает только после неожиданного и счастливого разрешения серьезных проблем.       И Мирабель была с ним, оберегала, заботилась, никогда в жизни он не получал и десятой доли подобной заботы и внимания. Он, конечно же, полюбил ее. И разве был в семье тот, кто ее не любил? В этой любви не было похоти, но Бруно не стал бы отрицать, что он выделяет Мирабель на фоне других племянников и племянниц… Впрочем, могло ли быть иначе? Слишком холодной была Изабелла, слишком сильной и непонятной — Луиза, слишком влюбленной в Мариано — Долорес, слишком общительными шумным Камило и слишком маленьким Антонио. И только Мирабель была идеальной.       Бруно ни секунды не сомневался, что в его sobrina favorita магии больше, чем во всех остальных членах семьи вместе взятых, и ничуть не удивился, когда она вставила ручку в новую дверь дома и касита ожила, потянула их, перебирая плитками, танцевать, подтолкнула ближе друг к другу, когда пришла пора фотографироваться. После он смотрел на это снимок, смешной и бестолковый, и думал, что делать дальше? Больше не надо было скрываться и каждый день добывать себе еду, неслышной тенью выходя на кухню в полной темноте, когда все уже спали. Не надо было заделывать трещины на стенах. Не надо было строить новый дом. Можно было просто жить, помогая по дому сестрам или мужчинам в поле или найдя себе другое дело по душе. Но вот что ему было по душе?       И все как-то наладилось, дел в большом доме и в скрытом от всего мира городке хватало, рабочие крепкие руки никогда не были лишними. Теперь с Мирабель они виделись не так уж часто — у нее забот хватало, как и у него. Но были моменты, которые он бережно хранил в своем сердце. Вот они вместе идут к реке. Вместе играют на фортепьяно: его пальцы почти забыли как это, он ошибается, попадет мимо нот, Мирабель хохочет, но потом он все-таки вспоминает простую песенку и они играют ее в четыре руки. Или вот: они зовут детей со всей округи и показывают им спектакль. Или: он и Мирабель сидят рядом за столом, и в душе мир и покой. Собираемые им воспоминания были чисты и невинны, и разве могло быть иначе?       Но время шло, и Мирабель росла, взрослела, жизнь менялась, медленно и неуловимо. То, о чем он не хотел думать, то, что было под негласным запретом, будило любопытство во всем городе, и однажды один из горожан сделал первый шаг и пришел (сначала к Альме), чтобы просить разрешение приподнять занавес над будущим.       Бруно слышал этот разговор, и его тут же пригнуло к земле, отшвыривая назад, в то время, когда все смотрели на него с опаской: он был гонцом, всегда приносившим только дурные вести.       — Я не дам им сделать это с тобой снова, — Мирабель оказалась рядом, он и не слышал, как она подошла и встала плечом к плечу. Он бросил на нее быстрый взгляд, увидел сведенные брови, решительно сжатый в полоску рот. Она готова была броситься на его защиту. Но это было неправильно, это он должен был защищать ее.       — Все в порядке, не беспокойся, — он улыбнулся ей как можно теплее. — Я справлюсь.       — Вместе со мной же легче, да? — она нашла его ладонь и сжала ее.       Она была права — вместе было легче. Она словно уравновешивала его: там, где он видел только мрак, она умела найти проблеск надежды.       Бруно долго говорил с матерью, отстаивая свое право не соглашаться на то, чтобы заглядывать в будущее, чтобы не рассказывать, что он увидел, если по тем или иным причинам считал, что делать этого не нужно. Он с горечью понимал — Альма не стала мягче. Да и как иначе? Старые привычки так просто не умирают. Да, теперь она смотрела на Мирабель с нежностью, но было б это так, не засияй касита снова магией? Что, если бы Мирабель так и осталась обычной девочкой, не спасшей волшебство?       — Мы должны помогать, Брунито, — говорила мать, но за мягким бархатом нежного обращения, он без труда видел стальную непреклонность.       — Я не отказываюсь, — он знал, что она тоже видит его насквозь, — но позволь делать это так, как я считаю нужным.       Она согласилась, но Бруно не испытывал иллюзий, он знал, мать будет увеличивать на него давление, только лишь подвернется удобный случай.       Но Бог их пока миловал: время шло, и, то ли и правда плохие время в Энканто кончились, то ли дело было в Мирабель, которая неизменно протягивала ему руки, пока он поднимал над ними песчаный купол, но теперь к Бруно в городе относились иначе. Каждый раз, всматриваясь в будущее, он с помощью Мирабель находил для страждущих слова утешения, всегда находил возможность ободрить и подсказать выход. И кто бы мог подумать, что это послужит для его матери знаком, что надо устроить его личную жизнь.       — Меня этого не надо! Мне и так хорошо! — отвечал он ей раз за разом, на ее предложение поближе познакомиться с той или иной горожанкой. Он говорил, что ему уже поздно заводить семью, что он не хочет притираться к чужому человеку, что ему нравится быть дома, среди родных, что шестеро племянников вполне удовлетворили его отцовские амбиции (если таковые и правда существовали). Но заставить Альму свернуть с выбранного пути было так же сложно, как заставить солнце не всходить и ветер не дуть. Она заводила эти разговоры снова и снова, сначала — наедине, потом, за общим столом. Он каменел лицом, стискивая в руках приборы, и ничего не отвечал, надеясь, что эта тема надоест матери прежде, чем он решит снова укрыться от нее в застенках.       — Tio… — Мирабель нашла его после одного такого разговора, начатого за ужином: он не выдержал и ушел раньше всех, скрылся в своей комнате за завесой песка. Той каморки, в которой он прятался до падения каситы, больше не было: дом немилосердно не стал открывать проход в застенки, благо, что в его башне теперь лестница не уводила в небеса: всего три пролета, пыф!       — Tio… можно? — Мирабель так и мялась внизу, смотрел вверх, задрав в голову. Странно, раньше она распахивала дверь и радостным воплем сообщала о своем прибытии, тормошила его, стараясь развеселить, если он погружался в печаль, занимала, согревала. Любила.       — Да, mi mariposa, ты же знаешь, я тебе всегда рад, — он спустился к ней, протянул руку, помогая подняться на ступень выше, чем стоял он сам.       — Я хотела тебя спросить, — она замялась, хоть он и подталкивал ее вверх, туда, где за одной из двух дверей была его личная комната. — Только… ты же не обидишься?       Он закатил глаза:       — Поверь мне, Мирабель, тебе надо очень и очень постараться, чтобы я на тебя обиделся. И ты это знаешь. Так что ты хотела спросить?       Она остановилась на ступеньку выше него и обернулась, пряча руки за спиной:       — Почему ты не хочешь, ну… — она вздохнула. — Ну найти кого-то?       — Потому что это значит поставить телегу перед лошадью. Сперва ты в кого-то влюбляешься, а потом понимаешь, что хочешь быть с этим человеком всегда. А твоя абуэла предлагает сперва начать встречаться с кем-нибудь, а потом этого кого-то полюбить. Это так не работает. И тем более, mi linda, у меня есть все вы. И мне никто больше не нужен.       — Повтори… — она положила руки ему на плечи.       — Что?       — Повтори: «Мне никто больше не нужен!» — потребовал она, и он с радостью подчинился — правду говорить было легко:       — Мне никто больше не нужен.       — А тогда скажи еще… — они наконец добрались до его комнаты, Мирабель по хозяйски устроилась в кресле, скинув с ног эспадрильи. — Скажи мне, tio, а до того, как ты ушел… был кто-то, ну, кто тебе очень нравился?       Он честно попытался вспомнить. У него были женщины, но не было той, кого бы он хотел повести под венец и поэтому он помотал головой:       — Нет mi mariposa, не было никого, кто мог бы занять все мое сердце, без остатка.       Она смотрела на него задумчиво, крутила локон, закусив губу.       — О чем ты думаешь? Если и ты решишь начать меня сватать, то вспомни — теперь в горах есть проход, и я вполне могу сбежать, — сказал он шутливо, но сердце отчего-то сжалось.       Мирабель спрыгнула с кресла, обвила его шею руками и поцеловала в щеку.       — Нет, tio, я и не подумаю тебя сватать. Поверь, я сделаю все, чтобы ты всегда был тут, со м… с нами, — она подхватила свои эспадрильи и убежала. Но в комнате остался едва уловимый запах — аромат ее кожи, и Бруно закрыл глаза, выдыхая его.       Он не знал, какие такие волшебные слова нашла Мирабель, но только после того дня мать перестала пытаться устроить его личную жизнь, и он был бы этому несказанно рад, если бы не взгляды Мирабель, которые она украдкой бросала на него.       Если бы милая Мирабель была хоть немного похожа на Камило, Бруно бы решил, что она замышляет шалость. Но Мирабель всегда была бесконечно добра к нему, он не смог бы поверить, если бы ему сказали, что она задумывает хоть что-то, что может ему навредить. Но она смотрела на него, и не замечать эти взгляды было все труднее, как все труднее было не замечать ее красоту, которая с каждым днем становилась все ярче, все притягательнее. Он позволял себе любоваться Мирабель, когда она накрывала на стол, двигаясь так, будто танцевала: поводя бедрами, откидывая отросшие до лопаток волосы назад, встряхивая руками так изящно, что у Бруно заходилось сердце. Он позволял себе думать о ней, вспоминая ее сияющие глаза и звонкий смех. Он позволял себе, засыпая, представлять, что он родился в другой семье и что он моложе…       — Ты так прекрасна! — говорил он ей совершенно искренне, когда она вытаскивала его танцевать на каком-нибудь празднике. Слова слетали с губ легко, он широко улыбался ей, держа в своей руке ее руку, он был готов на все, лишь бы и она улыбалась ему в ответ.       Но он был совершенно не готов к тому, что в день ее восемнадцатилетия, Мирабель потащит его в свою комнату, обещая сказать что-то важное, но вместо этого обхватит его шею руками и притянет к себе для отчаянного поцелуя.       — Т-т-ты с ума сошла? — он прижимался к двери ее комнаты, ища за спиной ручку, чтобы сбежать и смотрел на нее, словно впервые видел. Все ее взгляды, все ее слова, все их разговоры о дядях-тетях-кузенах-племянниках, пораженных несчастной любовью, вдруг обрели совсем другой смысл.       — Сошла, — она дерзко улыбнулась ему и облизала губы.       — Я п-понял, — протянул он. — Ты выпила и теперь…       — Ничего ты не понял! — она приблизила свое лицо к нему так, что они едва не столкнулись носами. — Хочешь, я скажу тебе прямо? Я…       Он положил ладонь на ее рот и покачал головой:       — Нет, mi vida, нет. Молчи!       Она дернулась, освобождаясь, блеснула глазами из-под стекол очков:       — Я от тебя ничего не прошу, — прошептала она ему. — Ничего не требую. Но знай: я люблю тебя!       Она сказала «люблю» так, как говорят любовникам, как она должна была бы однажды сказать своему мужу, страстно, отчаянно, смело: te amo…       — Не-не-нет! — его пальцы, словно помимо воли прошлись по ее плечам, — нельзя. Ты же сама знаешь — нельзя.       — Если б я не была твоей племянницей, ты бы смог в меня влюбиться?       — Лучше тебя, прекраснее тебя, слаще тебя нет во всем мире, — ответил он честно, еще чувствуя в себе силы сопротивляться. — Но ты — не для меня, mi vida. Не рви мне сердце, прошу. Это слишком тяжело… Нам нельзя, — повторил он ей, как будто она просто не понимала, что творит.       — Поцелуй меня один раз, в честь моего дня рождения, — ее голос дрогнул, Бруно медленно кивнул и потянул ее к себе.       Он подумал, что умирая, будет вспоминать это мгновение, когда их губы соприкоснулись, и следующее — когда Мирабель вздохнула, так маняще сладко, и следующее — когда их языки переплелись…       Бруно сжимал ее плечи, помня, что должен оттолкнуть, чтобы удержать от греха, а вместо этого только крепче прижимал к себе. Но за дверьми комнаты что-то стукнуло, грохнуло, раздались голоса, и они отшатнулись друг от друга. Бруно тут же вышел из комнаты и бросился бегом к себе.       Он знал Мирабель и боялся, что она появится в его комнате следом за ним, но она не пришла. Он успокаивал себя, что все-таки, она не знала, что творила, разбередив его сердце. Наверняка это был порыв, или проигрыш в карты, или дурацкий розыгрыш. Он уговаривал себя поверить, что она говорила не всерьез, но сердце уже знало, что он пойман. Он не спал всю ночь, утром сошел вниз только потому, что неопределенность и оттягивание неизбежной встречи с Мирабель были нестерпимы.       Она накрывала на стол, и весело пела свою любимую песенку про их семью: свежая, молодая, притягательная, великолепная. Идеальная.       — Привет, tio, — она мимоходом поцеловала его в щеку, и вернулась к делам.       Никто не обратил внимания на ее поцелуй — ничего необычного, все переговаривались, вспоминая вчерашний вечер, планировали день. И Бруно решил, что все, случившееся вчера, ему приснилось, что больше такого не повторится, а, значит, нечего об этом и думать.       Он втянулся в привычную рутину, а вечером, вернувшись в свою комнату, обнаружил смятую постель и запах Мирабель, витавший в его комнате. Он протер глаза, помотал головой, провел руками по простыням, и ему показалось, они еще хранят ее тепло. Была ли она здесь? Почему? Зачем? И главное — мог ли он спросить ее об этом? Он сомневался.       Через неделю ему казалось, что он сходит с ума: он ни разу не поймал Мирабель с поличным, но был уверен, что она бывает в его комнате, пока его нет. Он видел явные, но настолько мелкие приметы ее тайных посещений, что предъявлять их было глупо. Он сам все время сомневался: чья рука сдвинула подсвечник со свечей в сторону? Кто забыл стакан на комоде? Когда Мирабель обронила ленту у его кровати? А может, это была не Мирабель, а крысы нашли ее и принесли? Кто оставил лепестки роз между страницами книги, которую он читал? И запах… Кружащий голову запах свежести и солнца, который всегда исходил от Мирабель. Подушка пахла ее волосами, Бруно закрывал глаза, и ему казалось, но легкие нежные ладони Мирабель гладят его лицо.       Она проникла в его сны. Она и раньше снилась ему, но он каждый раз успевал проснуться до того, как перейти черту: во сне он падал в пропасть, только рискнув поцеловать ее, на каситу нападали враги, только чтобы не дать им быть вместе, гроза и молния обрушивались на его голову, стоило ему стянуть с Мирабель блузку. И это было правильно. Он благодарил Бога, что тот удерживает его, не позволяя даже в мыслях совершить грех.       Но теперь все стало иначе, и, стоило Бруно только лечь на подушку, коснуться наволочки кончиками пальцев и закрыть глаза, тяжелые, полные страсти и неги мысли было уже не прогнать. «Почему?» — думал он. Почему он не мог относиться к ней так, как раньше? Так, как он относился к другим племянницам? Он же видел, как красивы и Изабелла и Долорес, но радовался их расцветающей красоте и ни разу не возжелал их так, как желал Мирабель? Почему так вышло? Что он сделал не так?       Он знал что: он не должен был уходить. Если бы она росла рядом, он был бы для нее таким же привычным и неинтересным, как Феликс. Да, он должен был поступить иначе: не уходить, а посмотреть в будущее еще раз, увидеть, к чему приведет его действие, понять намеки, разгадать ребус, но не уходить! Но, умея заглядывать в будущее, он был лишен возможности изменить прошлое. И не было смысла думать, как сложилась бы их жизнь.       Столько сожалений, сколько навалилось на Бруно в эти дни, он не испытывал никогда. Он пытался поговорить с Мирабель, но она ускользала от него. Веселая, как обычно, нежная, радушная, она, как назло, все время была окружена другими людьми. Сразу после завтрака убегала куда-то и он не мог ее найти, а если и находил — в городе или неподалеку от каситы, то рядом с ней неизменно оказывался кто-то еще. И ему оставалось только смотреть на нее с молчаливой просьбой перестать его мучить. Но Мирабель не замечала, не хотела замечать его взглядов, и все так же продолжала появляться в его комнате, когда его там не было, пока однажды — прошел почти месяц этих странных игр, — он не поймал ее.       Разболелась голова, он промаялся несколько часов, помогая Хульете в городе и лишь мельком отметив, что Мирабель опять нигде не видно. Сестра дала ему арепу, но даже она могла только немного притупить боль, но не снять ее полностью. С пустыми корзинами, под палящим солнцем, Бруно еле добрался до дома, пошел в свою комнату и замер на пороге. Он чувствовал, что Мирабель еще здесь. Пока не видел, но уже знал…       — Касита, ты тоже устала от игр в прятки? — спросил он тихо, и касита тихонько перебрала плитки на входе.       Бруно закрыл дверь и прошел в свою комнату. Мирабель спала в его постели: ноги подтянуты к животу, ладонь под щекой, губы сжаты, мокрый от пота локон прилип к щеке, а на переносице залегла тревожная морщинка.       Он тяжело вздохнул, лаская ее взглядом: наверное, она не спала ночью — из-за него, и приходила сюда, чтобы хоть немного отдохнуть. Как бы не уверяла касита, что ее магия здесь не работает, Бруно знал, что это далеко не так, и для Мирабель дом готов был сделать любые исключения и помочь, предупредить заранее о приходе хозяина комнаты, но почему-то не сделал этого сегодня.       Бруно собирался окликнуть Мирабель, прервать ее сон, но стоял и тянул время, и вдруг она повернуться на спину, рука плавно скользнула под пояс юбки. Бруно задержал дыхание, глядя на то, как приоткрываются губы, как трепещут ресницы, как рука движется под тканью. Он должен был ее разбудить, показать, что он здесь и… не мог! Мирабель выгнулась, вытягивая ноги, Бруно видел, как она запрокидывает голову и услышал как она тихо стонет: «Бруно… Бру-у-уно…». Ему потребовалась вся сила воли, чтобы сделать неслышно пару шагов назад, бесшумно открыть дверь и вывалиться в коридор. Свет дня ослеплял, Бруно казалось, что он в каком-то другом измерении и в другом времени, что он спит или бредит. Пошатываясь, он спустился вниз, выпил залпом чуть ли не кувшин воды и долго стоял, тяжело опираясь на столешницу и вперив пустой взгляд в стену. Он не хотел — видит Бог — вспоминать то, что увидел, но был не в силах забыть: локоны разметавшиеся по подушке, дрожащее в сумрачном свете тело своей племянницы, и то, как она кончала с его именем на губах…       — Я… не могу, — пробормотал он тихо, возвращаясь в свою комнату.       Мирабель ждала его, сидя на его постели, сжимая в руках его подушку. Настало время перестать бегать друг от друга, делая вид, что ничего не происходит. Они понимали это оба. Мирабель посмотрела в его глаза, будто ждала, что он снова убежит, или опять скажет, что им нельзя быть вместе.       — Я никогда не заглядывал в свое будущее, Мирабель, — вместо этого сказал он. — Ты поможешь мне?       Она кивнула.       Всегда жизнерадостная, светлая, сияющая, в этот раз она была необычайно тиха и собрана. Они сели друг напротив друга, соединили руки, Бруно вздохнул, и песок закружился над ними.       Смотреть в свое будущее совсем не то же самое, что заглядывать в чужое. Зеленые искры закружились вокруг них, засияли, будто далекие созвездия, вспыхнули, и Бруно чуть не задохнулся от нахлынувших на него ощущений. Он не рассматривал картинки, которые ему показывал песок, нет, не в этот раз. Бруно видел — одновременно все и каждую в отдельности, нити своей жизни. Сквозь время и расстояния: миллион версий своей судьбы, начиная от сотворения мира и заканчивая его закатом. Бруно видел: он уже прожил тысячу жизней и впереди было не меньше. Воплощение за воплощением он менялся — менялись его занятия, и его характер, он был то жестоким тираном, то ничтожнейшим из рабов, он был то беден, то богат, то безнадежно болен, то наделен фантастической силой и возможностями, но что бы не менялось, неизменным оставалось одно: в какой-то момент он встречал Мирабель и его судьба менялась. Всегда. Неизменно. Иногда они были просто незнакомцами, их встреча была счастьем для них и до самой смерти они хранили друг другу верность, иногда их дороги расходились, и единственное что осталось — смутные сожаления, будто было упущено что-то важное. Но чаще всего они были родственниками, так или иначе Бруно уходил из семьи, когда Мирабель была совсем крошкой не оставив о себе почти никаких воспоминаний, возвращался, чтобы увидеть ее и влюбиться навечно. Иногда он умудрялись остановиться на краю, иногда нет, но их притяжение было неоспоримо, и их судьбы так плотно переплетались, что не розовеешь.       Бруно смотрел и не мог насмотреться на то, как он и Мирабель, в своих новых воплощениях снова и снова находили друг друга, снова и снова начинали свое сближение, снова и снова страдали, радовались и всегда — всегда любили.       Песок кружил, миллиарды сверкающих зеленых нитей их судеб скручивались в спирали, Бруно не знал сколько времени прошло, не знал кто он — провидец в небольшом затерянном где-то в Андах городке, или кто-то другой, кто из тысяч и тысяч Бруно — он настоящий, он не помнил — и в каком времени находится, видения затягивали его и ему казалось, что еще мгновение он сам расщепится на сияющие зеленым частицы, чтобы стать новым видением, когда чей-то голос позвал его:       — Бруно! Вернись!       И он не мог не подчиниться.       Он моргнул, раз, другой, а песок, рухнувший на него и Мирабель, скрипел на зубах и заставлял глаза слезиться.       — Ты тоже видел все это? — тихо спросила Мирабель, отряхиваясь. — Ты видел? — ее глаза сияли от восторга.       — Тысяча и одно видение, — нервно пошутил он, вставая и стараясь не смотреть на Мирабель.       — Это странно, да? — Мирабель посмотрела куда-то вдаль, сдвинув брови и растирая предплечья. — Мы предназначены…       — Вот почему я всегда ненавидел предсказания, — сказал Бруно неожиданно резко. — Быть приговоренным… к чему угодно, даже к любви, к близости — что может быть хуже? Будто у тебя нет воли и выбора! — он посмотрел на нее. — Ты так не считаешь?       — Не знаю, — она задумчиво пожала плечами. — Мне кажется сегодня как раз стало понятно, что встреча — только лишь встреча, дальше все может развиваться очень по-разному. Мы с тобой можем выбирать. Сами. Разве нет?       — Это все… неправильно… — он встал на край песчаного круга, будто на границу между настоящим и эфемерным, обещанным будущем.       Мирабель подошла к нему вплотную, встала перед ним, положив свои ладони на его скрещенные руки.       — Ты хотел сделать выбор сам, — она лукаво улыбнулась. — Так сделай.       Он смотрел в ее глаза, взвешивая все за и против и прекрасно понимая, что какой бы выбор он ни сделал, ни легко, ни просто — не будет. Бруно обнял Мирабель, вновь ощущая, что будущее — в его руках, но на этот раз он не собирался ни отпускать его, ни бежать от него. Он поцеловал Мирабель, нежно, медленно, без слов обещая бросить к ее ногам свою жизнь. И она вздохнула, вцепляясь в его рубашку и притягивая ближе к себе.       Тихо шуршал песок, отсекая их от всего мира, тихо бежало время, унося в прошлое сомнения. Бруно и Мирабель застыли, словно оказавшись где-то вне времени, прошло несколько мгновений и Бруно с сожалением прервал поцелуй, выпуская Мирабель из объятий.       — Нам пора, — тихо сказал он, Мирабель кивнула. Он протянул ей руку, и она вложила в нее свою ладонь.       Будущее ждало их, а каким ему быть в этот раз, им предстояло узнать вместе.