Тысяча и одно видение Бруно

      Дядя Бруно исчезает, когда Мирабель исполняется пять и появляется, когда ей должно исполниться восемнадцать. Она плохо помнит его, и разговоры родителей о Бруно ее не очень-то трогают. Для нее он почти стертое воспоминание. Она слушает, как мама вполголоса говорит отцу, что Бруно, наверняка, опять приедет и исчезнет снова. В голосе Джульетты явственно читается грусть, Мирабель напрягает память, чтобы вспомнить Бруно. Но в памяти только тепло рук, нечеткое воспоминание о приятном, с нотками лимона, запахе. Кажется, дядя нес ее на руках к маме? А может это был не он, а Феликс? Мирабель отбрасывает мысли в сторону и начинает скролить ленту соцсети. В семнадцать у тебя хватает интересов и без пропавшего дяди.       На одном из семейных обедов опять начинаются разговоры о Бруно. Тетя Пепа шикает на мужа: «Не стоит говорить о Бруно!», что приводит к тому, что все младшее поколение откладывает в сторону гаджеты и в кое-то веки проявляет реальный интерес к разговору старших. Камило восклицает:       — Ну почему? Он что — наркоман? Или маньяк?       Абуэла закатывает глаза и тяжело вздыхает:       — Камило, с чего ты взял?       — Перечитал детективов, — хмыкает Изабелла. — Но вообще-то интересно, почему мы о нем не говорили? Он же был… — она чуть поводит идеальными плечами, и идеальные волосы ложатся волной на идеальную спину. — Он был обычным.       — Он и есть обычный, просто… — Джульетта смотрит на мать.       — Просто у нас были разногласия, — говорит абуэла со вздохом. — И обсуждения всего этого мне совершенно не приносит радости. И уже конечно не приносит радости ваши слова о том, что ваш дядя, мой, между прочим, сын, ненормальный или наркоман.       Но когда все-таки через месяц, в конце весны, Бруно приходит на очередное семейное сборище, над столом повисает пауза.       Он — странный. Мирабель даже не может сказать, что именно в нем такого странного, ну стучит по дереву, отводит взгляд и ведет себя так, будто находиться среди людей — мука, но к концу вечера все же меняется, сестры не отпускают его ни на минуту, абуэла то и дело бросает на него полный любви взгляд, и Бруно, расправив плечи, улыбается. Младшие Мадригали быстро теряют к дяде всякий интерес — все, кроме Мирабель. Она то и дело смотрит на него, следит, сама не зная, почему. Ей кажется, в глубине его глаз прячутся секреты. Хотя она понятия не имеет — какие.       Бегут дни, и постепенно появление дяди Бруно перестает быть новостью номер один. Он рассказывает о себе неохотно, но слово за слово все узнают о его многочисленных путешествиях и о том, как в процессе написания своей первой книги, он просидел взаперти чуть ли не год.       — Не хотел бы я повторить этот опыт.       То, что дядя Бруно — автор мистических триллеров восхищает Антонио и совершенно не удивляет Камило.       — Он сам как из фильма ужасов, — Камило остается верен себя и новообретенного дядю слегка недолюбливает и опасается. — Вон, видели, что написано в рецензии к его последней книге? «Он будто подсмотрел все ваши кошмары и воплотил их». По-моему это как-то жутковато!       А Мирабель почему-то стесняется Бруно, хотя — с чего бы? Он ее дядя, он ее родная кровь, так почему ее взгляд задерживается на его руках, или на его кадыке? Почему она глаз не может оторвать от него, когда он просто сидит напротив и ест? Они изредка перебрасываются репликами, Мирабель не знает, куда девать глаза, руки, всю себя, хотя никогда не была стеснительной или трусливой. Но когда они встречаются глазами — ей кажется что она уходит под воду: все звуки становятся приглушенными, а свет меркнет, и только зелень его глаз остается такой же яркой.       Летом все семейство Мадригаль перебирается за город, в большой старый дом, в котором, кажется, полно тайных уголков. Бруно приезжает позже всех — он только сдал рукопись очередного романа, а выглядит так, будто не книгу писал, а добывал изумруды в шахтах. Он почти не выходит из комнаты, появляется только под вечер, когда краски становятся не такими яркими, а звуки — громкими. В дом приезжают гости — то к Камило, то к Долорес, то к Изабелле или Луизе. Мирабель не ждет никого, но всегда принимает участие в танцах, всегда готова сыграть на пианино. Она давно не практиковалась и то и дело днем повторяет мелодии, тренируется, чтобы вернуть пальцам прежнюю ловкость.       В один из таких дней — на улице влажно и жарко, и почти все отдыхают в своих комнатах после обеда, Бруно подсаживается к ней.       — Можно? — тихо произносит он, и его голос прошивает Мирабель от макушки до пяток. Она кивает, мысленно давая себе подзатыльник: «Мирабель, он твой дядя! Уймись в конце концов!».       Она начинает играть, он кладет руки на клавиши: ему требуется пара секунд, чтобы приноровится и они играют вместе. Мирабель чуть ускоряет темп, сама не понимая — зачем, их руки то и дело сталкиваются, едва, почти невесомо. Мизинец касается мизинца, предплечье сталкивается с предплечьем, и по венам течет, течет, течет лава, не позволяя сделать вдох и не позволяя остановиться. Мирабель смотрит только на клавиши, но видит только длинные, красивые пальцы Бруно и ей хочется зажмуриться. Но зажмуриться невозможно. Она опять наращивает темп, Бруно поспевает за ней, а потом вдруг обнимает Мирабель со спины и берет на себя другую партию, Мирабель вынуждена быстро понять — как играть: правая рука теперь играет то, что играл Бруно левой, Мирабель сбивается, но какими-то сверхусилием берет себя в руки и продолжает играть. Потому что она знает — стоит ей остановиться, и волшебство пропадет, исчезнет его близость, его запах, кружащий голову. Сердце грохочет в груди, заглушая все звуки, они подбираются к кульминации, в животе у Мирабель скручивается спираль, все туже и туже…       — Ничего себе! — слышит она за спиной голос Камило, Бруно убирает руки, фальшивя на последнем аккорде. И сама Мирабель перестает играть. Сейчас она как никогда близка к тому, чтобы придушить кузена голыми руками.       — Это было прекрасно, — шепчет Бруно ей на ухо и уходит.       — Ну вы даете, круто! — на место Бруно тут же плюхается Камило. Мирабель закрывает глаза, восстанавливая дыхание.       — Ты чего? — Камило толкает ее плечом.       — Ты меня напугал до смерти! — отвечает Мирабель, вставая. — Я думала — умру на месте! Нельзя так подкрадываться! — она гордо задирает нос и уходит в свою комнату и не показывается до самого вечера.       Бруно приезжает и уезжает, но теперь, после того вечера, их отношения совсем другие. Нет, со стороны все выглядит как раньше — они даже разговаривают по-прежнему мало. Все, что происходит, не заметят другие, но Мирабель — видит. Бруно смотрит на нее — чуть дольше задерживает взгляд, а если она поднимает глаза, не отворачивается в смущении, и Мирабель кажется, что его глаза становятся темнее. Они касаются друг друга — иначе. Рука Бруно скользит под скатерть, если они сидят рядом за столом, Мирабель зеркалит его жест, а он сжимает ее пальцы, так сильно, что почти больно. Она позволяет себе облокотиться на его плечо или прижаться к его плечу лбом — невзначай, как она сделала бы, если бы рядом был отец, или дядя Феликс, только то, что она чувствует в этот момент, вдыхая аромат Бруно — лимон, трава, песок, солнце — совершенно не напоминает родственные чувства. Она слизывает с губ сироп, заинтересованно разглядывая губы tio, если сидит напротив, видя, как его взгляд скользит к ее сладким губам. Он ерошит ее волосы, проходя мимо, будто ненароком, но его ногти задевают кожу головы, и Мирабель кажется, что если бы была возможность, то Бруно не отпустил бы ее локоны так просто — собрал в хвост, потянул, заставляя запрокинуть голову и подставить шею.       В один из вечеров приходит парень Изабеллы, приводит с собой друзей, в тщетной попытке пробить ледяной панцирь Изы. Мирабель и смешно и грустно — этот идиот Мариано не замечает, какими глазами на него смотрит Долорес, которая в свою очередь не замечает, как по ней сохнет давний ее друг. Круговорот несчастной любви. Мирабель вздыхает, думая, есть ли кто-то, кто скрашивает одинокие вчера Бруно?       — Хочешь потанцевать? — слышит она у самого уха. Дядя Бруно стоит позади нее, опираясь плечом на косяк двери.       — Да, хочу, — она встряхивает кудрями, которые за лето отрасли почти до лопаток.       Они танцуют молча, рука Бруно на ее спине чуть подрагивает, когда Мирабель прижимается к нему плотнее. Она знает, что родственники так не танцуют — им положено держать дистанцию, заливаться смехом, болтать, а не молчать напряженно, то и дело закрывая глаза и пытаясь восстановить сбившееся дыхание. На последних аккордах Бруно склоняется к ней ниже, опаляет дыханием нежную кожу шеи, и Мирабель хочется запрокинуть голову и почувствовать как он ее целует.       — Я — нехороший человек, Мирабель. Я ужасный человек. Держись от меня подальше, девочка, — шепчет он ей, после чего отпускает и исчезает в сумраке коридора. Мирабель стоит оглушенная, сердце бьется где-то в горле и хочется кричать от восторга и разочарования.       На следующий день она стучит в комнату дяди Бруно.       — Он уехал, рано утром, — равнодушно сообщает Долорес, следуя мимо — у нее своих забот хватает, и она не видит ничего подозрительного в том, что Мирабель ищет Бруно. И хорошо.       Мирабель открывает дверь, проскальзывает в комнату, запирает замок. В комнате пыльно, кажется, будто тут давно никто не убирал, но абуэла зорко следит, чтобы весь дом убирался тщательно. Мирабель на минуту кажется, что эта комната давно пустует, что никакого дяди не было в помине, что все ей почудилось, но в верхнем ящике стола она находит несколько листов, исписанных почерком Бруно. Мирабель достает их и начинает читать. Заметки о главной героине нового романа. Мирабель читает и щеки заливает румянец: или она окончательно сошла с ума, или дядя описывает ее… и как описывает! Мирабель вытирает капельку пота, катящуюся по горлу вниз, к ложбинке между грудями, сжимает ноги, игнорируя жар между ними. Она ложится на кровать Бруно, кладет листы рядом, складывает руки на животе, в котором все стягивается и стягивается пружина и когда эта пружина разожмется…. О, это будет самым грандиозным, самым ужасным или самым прекрасным ощущением, — Мирабель знает, — и она хочет разделить это мгновение с Бруно…       Они встречаются в следующий раз в дождливый октябрьский день, когда тройняшки празднуют день рождения. До этого Мирабель не видит Бруно, но ей кажется, он все время рядом, она ощущает его взгляд, когда смеется с однокурсниками, спеша из университета домой, когда пьет кофе с Кристофером — наглым американцем, уверенным, что все девочки их параллели его вожделеют. Мирабель оглядывается, ищет глазами знакомый силуэт, и иногда сердце замирает, попуская удары, но… Но каждый раз оказывается, что ей только почудилось. И Бруно рядом нет.       Но на празднике она поздравляет его, прижимается губами к его щеке, вдыхает тот самый аромат — лимон, трава, горячий песок, и млеет от восторга.       — Как тебе живется, бабочка? — спрашивает он, когда они танцуют. — Никто не обижает?       — Нет, — она чуть пожимает плечами и добавляет, чуть задерживая дыхание. — Разве я не под присмотром?       Бруно усмехается — она чувствует, как на выдохе его дыхание щекочет кожу на шее. Ей хочется сделать что-то безумное, ей хочется, чтобы что-то безумное сделал он. Но все чинно, обыденно и просто.       Никто не обращает на них внимания, пока они болтают за столиком одни. Речь идет обо всем и ни о чем: о его книгах, о ее учебе, о том, что Луиза никак не может найти подходящего парня, что дядя Феликс подумывает сменить работу, а Антонио твердо решил стать ветеринаром. Решившись, она даже спрашивает его о прошлых отношениях, делая вид что ее это ни капельки не интересует, но Бруно уклоняется от ответа, и лишь по некоторым словам Мирабель понимает, что в его прошлом печальная история.       Вдруг, Бруно смотрит Мирабель прямо в глаза, и она обрывает себя на полуслове.       — Я опасен, — говорит он спокойно. — Для тебя я опасен, — повторяет он.       — Ну и пусть, — она не отводит глаза. — Мне это нравится.       Она замолкает, и только Фрэнк Синатра мурлычет песню на фоне.       — Ты слишком близко, — Бруно чуть наклонятся к ней. — Ты под моей кожей…       Мирабель, глядя в глаза своему дяде, подпевает Фрэнку:       — Каждый раз, когда я пытаюсь задуматься, мысль о тебе не дает мне сосредоточиться, — она проводит кончиком языка по губам и видит, как у Бруно глаза становятся почти черными из-за расширившегося зрачка.       Это будоражит — ощущать свою власть над ним, это заводит, знать, чего он хочет, когда смотрит на ее губы вот так. Это доводит почти до обморока — понимание, каким усилием ему дается такой равнодушный вид. Она знает, она уверена, что он хочет ее. Это не любовь, ну, точно не такая, о которой стоит кричать на каждом углу. То, что между ними — мрачное и темное, но это, как бездна, притягивает взгляд и рождает желание окунуться в неизвестность с головой.       Мирабель всего лишь восемнадцать и она уверена, что даже если на нее обрушится дом, она все равно каким-нибудь волшебным образом останется жива. И даже если весь мир распадется на части, ее это не коснется. Как все молодые, она полагает себя бессмертной. И поэтому смело садится в такси с Бруно, который обещает Джульетте, что доставит племянницу до кампуса в целости и сохранности. И он выполняет обещание. Всю дорогу они молчат, дыша в унисон, переплетя пальцы. Они выходят из такси, Бруно расплачивается и убирает руки в карманы. Они идут по дорожке, Бруно на полшага позади Мирабель, но в тени жакаранды Мирабель разворачивается, кладет руки на плечи своего дяди и целует его в губы. Сама.       Это восхитительно. По телу прокатывается жар, кончики пальцев аж зудят, и она запускает руки в его волосы, чуть тянет вниз. Бруно стонет, прижимает свою племянницу к себе ближе, впивается поцелуем в губы, и Мирабель кажется, что от восторга она потеряет сознание.       Целоваться с Бруно совсем не то, что с другими парнями. Запретность плода улучшает вкус, определенно: то, что он ее дядя и старше ее вдвое, подстегивает желание, и Мирабель кажется, что одних поцелуев будет достаточно, чтобы кончить. Она отстраняется, вцепившись в плечи Бруно, снова облизывает губы.       — Ты — моя, — говорит он. — Запомни это. Ты — моя.       Она кивает, довольно улыбаясь.       Они расстаются, Мирабель бежит к себе, ее потряхивает. Соседка — Кара, тут же комментирует ее вид.       — Лапонька, — она подкрашивает губы блеском, — ты в таком состоянии… Не хочешь сбросить… напряжение? Пойдем в ночной клуб со мной и с ребятами? Они звали.       — Нет, — выдыхает Мирабель, заваливаясь на кровать. — И свет выключи, когда будешь уходить.       — Ну как знаешь, — Кара причмокивает губами, пару раз поворачивается перед зеркалом так и эдак и наконец-то уходит. Мирабель раздевается, ложится на холодные простыни и закрывает глаза.       Она не касается себя, хотя низ живота сведен судорогой. Просто потушить возбуждение ей кажется сейчас чем-то донельзя вульгарным. Она долго ворочается и наконец засыпает. И за свое терпение она вознаграждена таким ярким сном, что, проснувшись от оргазма, сперва не может понять, кто она вообще и где находится. Она шарит рукой по кровати и садится. Конечно, никакого Бруно рядом нет. Но она так отчетливо чувствовала во сне его руки на своем теле, которые скользили по лодыжкам вверх, очерчивали икры, мягко мяли бедра, впивались в ягодицы — Мирабель с сомнением рассматривает свое тело, почти что желая обнаружить на нем синяки, и с разочарованием ничего не находит. Между ног все еще пульсирует затухающее желание, соски болезненно чувствительны, а в ушах все еще шумит кровь. Мирабель проводит по губам языком — медленно, тягуче, как проводил по ее губам Бруно и с тихим вздохом выгибается. Он ей нужен, необходим больше, чем воздух, она не выдержит больше без него.       Мирабель смотрит на экран телефона: три часа ночи. Она пишет Бруно сообщение, в общем, ни на что не рассчитывая. Никаких уловок, никаких строчек из песен.       «Я хочу к тебе», — все предельно просто.       Он отвечает через тридцать секунд: «Нельзя».       Еще через десять секунд телефон тихо вибрирует от звонка.       — Что ты делаешь? — спрашивает Бруно, и от его голоса по рукам поднимаются мурашки, пот выступает над верхней губой и Мирабель слизывает его.       — Думаю о тебе, — говорит она честно и удивляется тому, как иначе звучит ее голос — ниже, чувственнее, сексуальнее.       — Еще, — произносит он после секундной паузы.       — Еще… — у нее еще есть возможность все обратить в шутку, рассмеяться, сказать глупость и повесить трубку, сделать шаг назад, но она зажмуривается и прыгает в бездну. — Мне приснился сон, — она касается пальцами своей щиколотки. — Мне снился ты и твои руки… Я проснулась и повторила то, что делал ты. Почти повторила.       — И что же я делал? — его голос тоже становится ниже и глуше.       — Лучше я расскажу, что я делаю сейчас, — говорит Мирабель, обмирая от восторга, так густо замешанном на страхе. — Сейчас я закрываю глаза, провожу рукой по внутренней стороне бедра от коленки и выше, — она откидывается на подушку, сжимая телефон в левой руке, пока правая, дрожа, поднимается вверх. У кромки трусиков Мирабель замирает, сердце колотится в груди.       — Я бы хотел увидеть это. В комнате кто-то есть, кроме тебя? — его голос одновременно и успокаивает и раззадоривает ее.       — Никого… Но даже, если б девочки были, я бы просто забралась под одеяло.       — Ты любишь ходить по краю. Ты тоже странная, как и я, — он ласкает ее голосом. — Я сразу это понял, но не сразу поверил, убеждал себя, что мне кажется… Ты красивая, ты такая красивая…       Ее рука ныряет под резинку трусиков, Мирабель негромко вскрикивает и закусывает губу, а Бруно продолжает говорить, продолжает рассказывать ей, насколько она прекрасна и привлекательна, какие глубины он в ней видит, как верит в нее.       — Что ты делаешь сейчас? — внезапно спрашивает он, когда ее тело уже начинает сводить судорогой, предшествующей оргазму.       — Я… — она задыхается, — я…       — Скажи, — просит он ее нежно, — просто скажи. Нет ничего плохо в том, что ты делаешь, так ведь, малыш? Все, все, что ты делаешь — прекрасно.       — Я кончаю для тебя, — выдыхает она, закусывает губу, чтобы не закричать и стонет-стонет-стонет, не слыша, как на том конце в унисон с ней стонет Бруно.       Они продолжают созваниваться, даже не пытаясь встретиться, и Мирабель уговаривает себя: пока они держатся на расстоянии друг от друга, пока его руки не касаются ее, пока она не целует его, все не так страшно и не так сложно. И неважно, что они говорят друг другу, и неважно, что он велит ее сделать, неважно, что она выполняет все, о чем он просит.       Он никогда не пишет сообщения, но он может позвонить только для того, чтобы сказать: «Не надевай сегодня белье. Будь свободной». И она думает: «Почему бы и не попробовать?» И весь день, нося скромную, расшитую по подолу ее собственной рукой, длинную юбку, под которой ничего нет, она не может не думать о Бруно.       Он заполняет все ее мысли до краев. И она хочет почувствовать эту наполненность физически.       На Рождество семья Мадригаль снова отправляется в загородный дом. Первые два дня нет никаких других дел, кроме уборки и готовки. Мужчины рубят дрова, женщины украшают дом. Мирабель с Бруно ведут себя так, будто ничего не происходит — пока их видят, но они то и дело находят возможность украдкой поцеловаться. Его рука — когда никого нет рядом, — скользит по ее ноге, собственнически сжимает бедро, и Мирабель закусывает губу, чтобы не стонать в голос.       Желание растет, пружина сжимается до предела.       Вечером, за столом, бабушка вдруг заводит разговор о том, что ни Иза, ни Луиза, ни Долорес еще не замужем.       — Бабушка, у нас еще куча времени! Сейчас не принято выходить замуж так рано, — Изабелла улыбается нежно, ластится к абуэле, которая вздыхает и качает головой.       — И тем более Бруно еще не женат, пока он не женится, мы замуж не выйдем! — заявляет Долорес, но улыбка у нее кривая — она все еще сохнет по Мариано.       — Ну уж нет, — Бруно усмехается. — Первая, я знаю точно, выйдешь замуж именно ты, Лола.       — Да ты у нас провидец? — всплескивает руками Иза. — Знаешь, за кого?       — За того, кто был обещан другой, — хмыкает Бруно, вставая из-за стола.       Он уходит, Мирабель остается. Она уже пару раз думала о том, что дальше. Что с ними будет дальше? На что они могут рассчитывать? Но она — не провидец, она не может предугадать, что ждет ее и что случится, если они с Бруно решат быть вместе.       Раздеваясь перед сном в своей комнате, Мирабель думает, что они уже вместе и что эту связь разорвать невозможно. По телу бегут мурашки, но это не из-за возбуждения, а из-за страха. Она хмурится, долго лежит без сна, глядя в потолок. Мысль о том, что они с Бруно могут разрушить семью, не отпускает, и как Мирабель ни пытается что-то придумать, ничего хорошего не выходит.       Мирабель хочется плакать. Она любит, любит, любит свою семью, но Бруно сейчас она любит больше.       Настолько больше, что ночью, когда старинные часы бьют три, она прокрадывается в его комнату и ложится к нему. Он приподнимается, опираясь на локоть, смотрит на нее.       — Сделай меня своей, — говорит Мирабель решительно. — Сейчас. Я боюсь передумать, я боюсь, что все закончится вот так — одними разговорами.       — Не закончится. Моя любовь будет вечной, — говорит Бруно, накрывая рукой ее грудь. Он целует ее, и пружина, натянутая до предела, вибрирует где-то в глубине души, в глубине тела, в темных глубинах сознания Мирабель, и когда Бруно, шепча ей на ухо утешительные слова, наконец-то проникает в нее, пружина распрямляется, и Мирабель с радостью понимает, что она не ошибалась: это невероятное, потрясающее чувство.       Она возвращается в свою постель под утро уже другой. Она прислушивается к себе, пытаясь уловить эти изменения и думая о том, что она увидит, глядя утром на свое отражение в зеркале. Будут ли ее глаза лихорадочно блестеть? Или сиять как звезды? Изменятся ли ее движения? И заметит ли кто-нибудь эту перемену.       Никто не замечает — предсказуемо. Ее и саму-то всегда замечали постольку поскольку, мама и папа любили, но даже они никогда по-настоящему не видели. Мирабель прячет улыбку. Теперь все это — внимание и признание семьи неважно, и даже смешно: они все думают, что она наивное дитя и даже не подозревают, настолько они далеки от истины.       Праздник пролетают быстро и… обыкновенно, если не считать того, что каждую ночь она идет босиком из своей комнаты в комнату Бруно и остается там на несколько часов. Она не позволяет себе стонать, разгоряченная его ласками, она только до боли в пальцах, до саднящих мозолей, стискивает прутья в изголовье его кровати, вгибается дугой, под его руками и кусает губы до крови. Бруно слизывает кровь с ее губ, всасывает ее пальцы, по одному, проводит языком между ними, но стоит ей перевести дух, как он прикусывает кожу на ее животе, спускается ниже, и она снова сдерживает стоны и крики, трясясь от волн оргазма, которые Бруно не устает ей дарить.       За завтраком, в последний день, Долорес вдруг говорит, ни к кому конкретно не обращаясь:       — Мне кажется, у нас завелись крысы. У тебя, дядя Бруно, — она отпивает из чашки и смотрит на своего дядю невинным взглядом. — Каждую ночь шорохи…       — Что поделать? Чувствуют во мне родную душу. Крысы умные, их даже дрессировать можно, — говорит он, пока Мирабель пытается делать вид, что все в порядке и ее этот разговор вообще не касается.       Долорес что-то слышала, это точно. Вопрос только в том, что именно. Но прямо ее не спросишь и Мирабель молит всех богов, чтобы ее кузина проявила хоть раз в жизни что-то похожее на такт и заткнулась наконец!       — Крысы, в самом деле? — абуэла хмуриться. — Надо вызвать службу и обработать дом!       — Они уйдут сами, мне так кажется, — бормочет Долорес. — Стоит нам уехать.       — Ох, надеюсь, тебе показалось, — Альма решительно встает. — Джулетта, Пеппа, надо всю еду забрать с собой и хоть поверхностно осмотреть комнаты! Крысы! Подумать только!       Вновь поднимается суматоха, которая улеглась только на время завтрака, в этой суете только Мирабель замечает, как Бруно что-то тихо говорит Долорес и та, кивнув, бледнеет.       Если Долорес что-то и услышала, она об этом молчит. Но на день рождения Мирабель она не приезжает, и Мирабель уверена, дело совсем не в том, что она застудила горло — Долорес просто не хочет видеть свою кузину и своего странного дядю.       Бруно приезжает вместе с Пепой и Феликсом, привозит букет цветов, поздравляет, обещая особенный подарок отдать потом.       Мирабель кивает — она собирается навестить его через пару дней. В его квартире за эти месяцы прочно обосновываются ее вещи: ее зубная щетка, ночная рубашка (которая лежит без дела), запасная одежда, тетрадки, книжки и куча разнообразных мелочей. Его квартира становится для нее домом, она хозяйничает тут, остается ночевать, благо, соседки по общежитию сами то и дело пропадают где-то, и к личной жизни Мирабель особого интереса не проявляют.       — С днем рождения, mi linda — Бруно протягивает ей маленькую коробочку, в коробочке чокер с подвеской бабочкой. — Примеришь?       Он помогает застегнуть чокер на шее, Мирабель смотрит на себя в зеркало, закусывая губу. Чокер нежно, но плотно, облегает шею, чуть-чуть туже — и стало бы некомфортно.       — Тебе идет, — Бруно смотрит на ее отражение из-за спины и его глаза мерцают зеленым светом. — Очень идет.       А Мирабель думает, что в следующий раз, видимо, он подарит браслеты, так же туго облегающие запястья.       Она надевает чокер только дома, не рискуя носить его на людях. Есть в нем что-то порочное, навевающее мысли о цепях и плетках, но Бруно никогда, никогда-никогда не предлагает ей ничего подобного. Он всегда нежен, иногда даже слишком, настолько, что однажды Мирабель начинает просить его: «Сильнее, Бруно!», и до поры до времени проглатывает невысказанное: «Жестче!»       Он послушен, невероятно послушен, если она просит его сделать еще один шаг по запретной территории. Нежный секс не может заставить ее нервы плавиться, ей надо больше. Если б она не была уверена в Бруно, она не позволила бы ему и сотой доли того, что позволяет. Так странно: несмотря на то, что он стягивает ее руки, привязывает к изголовью, именно она чувствует себя хозяйкой положения, потому что именно она решает — как далеко они зайдут.       И они идут дальше и дальше, пробуют больше и больше. То, что происходит за стенами квартиры Бруно, заставило бы краснеть прожженного циника. Мирабель иногда чувствует себя наркоманом, который вынужден повышать дозу, и с ужасом думает, что в один не самый лучший момент, они дойдут до края и… И ее фантазия пасует. Только одно Мирабель знает точно: они не из тех, кому суждена простая, счастливая жизнь.       Время идет, и вожделение, страсть, желание, которое поджаривали ее день за днем, постепенно становятся слабее, меркнут. Они слишком многое попробовали и то, что выглядело таким искушающим и запретным, теперь представляется пошлым, вульгарным и до жути смешным. Ну действительно — кто сможет быть серьезным, играя в переодетую монашку? Словно туман, рассевается наваждение, Мирабель начинает замечать то, что раньше ее не волновало — то, что Бруно бывает неаккуратен, что берет чистые чашки из сушилки, вместо того, чтоб вымыть свою, ставит у компьютера, будто ждет, что она придет, все уберет и помоет. Она замечает разбросанную одежду и незакрытые дверцы шкафчиков, и то, что он ест ахияко, отвратительно прихлебывая. Она пытается себя уговорить, что это из-за усталости, из-за необходимости хранить тайну, из-за сессии, но в глубине души она знает, что дело не в этом.       Она все чаще находит миллион причин, чтобы не ехать к tio, вместо этого остается в общежитии, с завистью глядя на подруг, которые собираются на свидание. В жизни ее сверстниц нет тайных связей, все просто — даже любовные трагедии чистые и понятные, ее подружки, не стесняясь, хвастаются парнями, рассказывают о ссорах, просят советов, рыдают в подушки, и только она не перестает улыбаться, даже когда на душе тошно.       Она боялась, что их история закончится трагически, а все выродилось в банальную скуку.       — Что происходит, Мирабель? — спрашивает Бруно, когда она в очередной раз уклоняется от его объятий.       Уже наступило лето, и их семья опять собирается в тот самый дом и Мирабель думает, что лучше — поехать туда или остаться в городе?       — Ничего, — она едва пожимает плечами. — Устала. Мне предлагают подработку в кафе неподалеку. Думаю…       Он становится рядом — ее тень, ее темная сторона, ее проклятье. Она чувствует его присутствие даже когда он не рядом. «Ты у меня под кожей…» — неужели еще недавно это звучало так романтично? Сейчас ей хочется, чтобы он уехал куда-нибудь по работе, в Кали, например, застрял бы там на несколько месяцев. Может быть, это освежило бы их отношения?       — Или все-таки с родителями поехать? — бормочет Мирабель. — Как думаешь?       Он не отвечает, берет ее руку и целует ладонь, прикусывает кожу, но ничего, кроме раздражения, это в ней не вызывает.       — Знаешь… — она решается, сама не понимая, что дает ей храбрость. — Я реально устала. Очень. Хранить эти тайны… Мне кажется, что Лола догадывается и… давай сделаем паузу? Ты же любишь нашу семью, как и я, правда? — она заглядывает в его глаза. — Мы слишком, слишком далеко зашли!       Брно молчит, отпускает ее руку, хмурится, отводит взгляд.       — Хорошо, — наконец говорит он, и голос его звучит глухо и страшно. — Только при одном условии. Ты будешь действительно отдыхать, хоть в городе, хоть с родителями.       — Что ты имеешь ввиду? — чуть нервно спрашивает Мирабель, хотя знает ответ: он не хочет, чтобы в ее жизни появился кто-то еще, и сейчас она готова пообещать ему верность: она сыта по горло и романтикой и сексом.       — Ты — моя, — он подходит к ней вплотную и кладет ладонь на ее щеку и Мирабель почти не дышит, глядя в его глаза. Она замирает, как когда-то, только теперь не от предвкушения чего-то удивительно прекрасного, а из страха. На что он способен? Она понятия не имеет.       Она кивает, смотрит на часы, ненатурально смеется, вспоминает о сотне важных дел и уходит, едва мазанув по щеке tio губами.       И, о Господи и Дева Мария, начинается новая жизнь!       Мирабель кажется, что с ее плеч свалился не камень, а целая скала! Она устраивается на полдня официанткой в кофейню неподалеку от кампуса — подменить уехавшую в свой город на лето студентку, дни проходят в веселой суете, в вихре легких, ни к чему не обязывающих разговоров с клиентами, а вечерами она идет с подружками веселиться. Лето, молодость, свобода — что еще нужно для счастья?       Правда, если к ней подходят парни, она с трудом удерживается, чтобы не оглянуться: ей все мерещится, что кто-то следит за ней, она то и дело оборачивается, ищет Бруно глазами в толпе. И не находит.       Они переписываются с Бруно и их переписка — образец семейной любви и ничего больше. Чтобы задать вопрос: «Что между нами?», он звонит ей лично, и она, зажмурившись, говорит о том, что возврата к прошлому не будет. И повторяет: «Мы же любим нашу семью!». Бруно соглашается, и говорит: «Если ты так хочешь, пускай… Лети, бабочка, лети». Он действительно уезжает в Кали, где идет подготовка съемок по мотивам его последней и самой успешной книги.       Когда Мирабель на очередном семейном сборище пересекается с Долорес, то видит в глазах кузины облегчение. Правда, возможно это потому, что Мариано наконец-то прозрел и у них с Долорес «роман века». Иза закатывает глаза и крестится, и заверяет всех, что будет счастлива, если эти двое поженятся.       Все хорошо, прекрасно, замечательно. Все именно так, как и должно быть.       К началу занятий Мирабель окончательно успокаивается, уверенная, что и чувства Бруно остыли. Она меряет по себе, она вспоминает его без надрыва, как нечто забавное, короткий эпизод из длинной жизни. Наверняка и он тоже. Тем более на глаза ей попадаются заметки о том, что он встречается с одной из актрис второго плана, занятой в его фильме. И мама, и тетя Пепа держат кулаки на счастье, надеясь, что Бруно приведет в дом невесту. Но он возвращается один. К этому времени Мирабель начинает встречаться с парнем, который ее на два года старше. Хорхе высок и хорош собой, у него веселый и легкий нрав, он умеет смеяться так, что у Мирабель захватывает дух, от его волос пахнет свежескошенной травой, и если лизнуть его шею, на языке оседает сладковато-соленый вкус. А еще он терпелив и ждет, пока Мирабель будет готова двигаться дальше, и это касается не только постели, но и совместных выходов, и знакомства с родителями. Хорхе настроен серьезно, но Мирабель, если уже не боится, то все равно опасается. Она помнит, как смотрел на нее Брно, помнит гипнотическую зелень его глаз. Она видит его во сне и просыпается от смеси тревоги, фантомного желания и стыда. Поэтому она держит Хорхе на расстоянии, которое сокращает по чуть-чуть, по миллиметру. Но держать все в себе не-вы-но-си-мо, ей хочется похвастаться и она посылает фотографию с Хорхе Луизе и просит никому не говорить, но сестра проговаривается Изе, та пересылает снимок матери.       Через две недели Хорхе исчезает. Мирабель звонит и звонит, звонит и звонит ему. Проходит два дня. В кампус приезжает полиция: родители Хорхе, оказывается, написали заявление — они не дождались сына в выходные. Мирабель опрашивают тоже, она ошарашена и убита горем, она откуда-то знает, что Хорхе не найдут и даже в душной комнате, она не может согреться, ее колотит так, что зуб на зуб не попадает. «Колумбия до сих пор не самое безопасное место на земле», — грустно замечает офицер, опрашивающий ее. Она может только кивнуть. «Мы надеемся, что он найдется». И она снова кивает. Потому что сказать ей нечего.       Она мучается сомнениями, но все-таки звонит Бруно. Он отвечает не сразу, голос его звучит устало и тускло, и Мирабель окатывает ледяной волной раскаяния — почему она подумала, что к исчезновению Хорхе он имеет хоть какое-то отношение?       — Я могу к тебе зайти? — спрашивает она робко.       — Ты же знаешь, мои двери всегда открыты для тебя.       — Я думала… вдруг побеспокою, — она сглатывает комок в горле. — У тебя кто-нибудь есть?       — Только ты, моя жизнь, только ты. Всегда. Так зайдешь?       — Да, — она не хочет, но ей надо увидеть его глаза, почему-то ей кажется, что она сможет разгадать загадку, понять, причастен ли Бруно к исчезновению Хорхе. — Сейчас? — ждать нестерпимо. Ей хочется разобраться с этим побыстрее, но ей надо хоть чуть-чуть времени, чтобы подготовиться к этой встрече.       У Бруно дома все так же, даже ее вещи, которые она не забрала, лежат ровно там, где она их оставила. Но пыли и грязи нет, значит, он специально после уборки клал их на место. И вряд ли это хороший знак. Мирабель видит на полке под зеркалом коробочку, в которой (она уверена), покоится ее чокер.       Бруно следит за ней с настороженностью зверя. Надо как-то разрядить обстановку, думает Мирабель.       — Можно тебя обнять? — спрашивает она стеснительно. После всего, через что они прошли, странно стесняться, но она чувствует себя совсем другой. Новой Мирабель, и ей, новой, неуютно под тяжелым взглядом ее дяди, ее бывшего любовника.       — Что случилось, бабочка? — он обнимает ее очень… по-родственному и сразу отпускает.       — У нас в кампусе, — она трет плечо рукой и отводит глаза, проходя мимо Бруно на кухню, — у меня пропал друг. Понимаешь… Полиция приезжала… Мне не по себе… — она останавливается у окна.       — Вы были близки? — спрашивает Бруно, стоя за ее спиной.       — Друзья, — она пожимает плечами, радуясь, что он не видит ее лица.       — Ты ему нравилась, — это не вопрос, а утверждение. Мирабель все же поворачивается к нему лицом.       Она смотрит.       Она видит: в его волосах стало больше седых волос, морщины у глаз выделяются сильнее, а спина еще больше ссутулилась. Неужели она подозревала его? Какая глупость! Но он поднимает на нее взгляд, и сердце в груди смерзается в ледышку.       — Да, нравилась, — говорит она, будто под гипнозом.       — А он тебе? — голос у дяди Бруно мягче самого нежного бархата.       Слова застревают в горле. В голове вертится тот вопрос, который надо задать: «Ты причастен к этому?», но Мирабель не может это произнести. Она боится, что поверит, если Бруно скажет «да» и боится, что не поверит, если он скажет «нет».       — Ты напугана? думаешь, что с тобой может что-то случиться? — он подходит ближе, касается ее плеча, ведет рукой верх, кладет ладонь на затылок. Он притягивает ее ближе, и она не сопротивляется: Бруно худой, всегда был такой, но Мирабель знает, какой он на самом деле сильный. Он разворачивает ее, и Мирабель приходит в голову, что он тоже не хочет смотреть ей в глаза, и кто знает — по какой причине.       — Все хорошо, хорошо, хорошо… Найдется твой друг, загулял наверное, — его губы скользят по ее шее — вверх, к ушной раковине, Бруно касается ее мочки языком, Мирабель слышит его дыхание и, кажется, сама перестает дышать. — Я так по тебе скучал, — выдыхает он. — Не было ни дня, когда бы я не думал о тебе, Мирабель, моя бабочка… А ты, ты вспоминала нас?       — Я не смогу забыть, — произносит она хрипло, мысленно добавляя: «Даже желая этого всем сердцем».       — Возвращайся ко мне, — шепчет Бруно. — Я никогда не обижу тебя, я никогда не причиню тебе вред. Тут ты будешь в безопасности, бабочка.       — Может быть ты, — она силой удерживает себя на месте, не вырывается из его объятий, которые становится все более крепкими, — может быть ты сможешь помочь в поисках Хорхе?       — Как? — он тихо смеется и от его смеха у нее волоски на загривке встают дыбом.       — Но ты же… ты же провидец, всегда таким был. Вон, ты угадал, Долорес выйдет замуж первой, за Мариано, он бегал за Из…       — Это совпадение, — перебивает ее Бруно, его ладонь лежит на ее шее. Когда-то ей нравилось чувствовать, как он легонько сжимает ее шею, это было похоже на игру с хищником, или на прыжок с большой высоты. Но сейчас ей страшно.       — Бруно, — шепчет она и все-таки выворачивается, кладет руки ему на плечи, — это не шутки!       — Какие же шутки, — он опускает глаза, ссутуливаясь еще больше. — Я все понимаю. Я надоел тебе и это, наверное, нормально. Ты хочешь другой жизни, так ведь? И при этом просишь моей помощи…       — Но ты ведь мог бы помочь, — горит она тихо, но твердо. — Мог бы? Он жив?       — Откуда же мне знать, — отвечает Бруно шепотом. — Но, — он выпрямляет спину, поднимает глаза к потолку и Мирабель кажется, что они сверкают изумрудным блеском. — Кажется… я думаю… да?       — А если… если я буду с тобой, то Хорхе… вернется?       — Ты ищешь совпадения там, где их не может быть, — говорит Бруно спокойно. — Но, чудеса случаются. Останься со мной и увидим.       И она остается. Они ложатся спать, он обнимает ее и не требует близости. Мирабель почти всю ночь лежит без сна, слушая спокойное дыхание Бруно, который даже во сне не отпускает ее, держит крепко. Она перебирает в уме сотню вариантов, думает, что может сделать. У нее есть только подозрения, больше ничего, и разве она может кому-то о них рассказать? Что, если Бруно и правда — ни при чем, и какая разница, что ей подсказывает чутье. Она может ошибаться, она уже столько раз ошибалась! Даже в отношении собственных чувств. И, если уж начинать рассказывать правду, то всю. А она любит свою семью и прекрасно понимает, что будет с родителями, узнай они о тайной стороне жизни дочери…       Мирабель засыпает под утро, а когда посыпается, Бруно дома нет. На столике у входной двери лежат ее ключи, которые она оставила, уходя. На них подвеска бабочка. Под ключами записка: «Я буду ждать тебя».       Хорхе находят в этот же день, он в ужасном состоянии, кто-то напичкал его наркотиками (полицейские уверены, что он сделал это сам), но он жив, пусть пока ничего не помнит и не может ничего рассказать. Он жив! Сердце Мирабель наполняется неуемной радостью и тут же разбивается на миллион осколков. Если она хочет, чтобы с Хорхе все было в порядке, она должна оставить его? Или… Если бы Бруно сказал прямо, прямо потребовал хоть что-то, угрожал, писал ей страшные странные письма. Но ничего — она ничего не может ему предъявить. А совпадения, правда, бывают.       — Ты — чудо, Мирабель, — говорит Бруно, когда она приходит вечером к нему и рассказывает, что Хорхе нашли. — Ты настоящее чудо. Ты мое чудо.       Он шутит, он весел, будто ничего и не произошло, будто она не уходила от него, будто Хорхе, бедного, еле живого Хорхе, не существует!       — Может откроем агентство по поиску пропавших? — он ей подмигивает, — как тебе идейка?       — Бруно, — она прерывает его веселье, молчать о том, что случилось невыносимо. — Мне надо знать… Я никому никогда не расскажу, Бруно… Мне надо знать, — из ее глаз текут слезы.       Он садится напротив нее, от его веселости не осталось и тени, протягивает ей ладони и она вкладывает в них свои.       — Что ты хочешь знать?       — Хорхе… Ты…       — Опять Хорхе! Ты влюблена в него? — он сжимает ее пальцы.       — Я… — от ее ответа многое зависит. На что способен Бруно — она не знает, действительно не знает.       — Или я должен что-то тебе сперва пообещать, чтобы ты стал со мной честней? Ты меня боишься? — он наклоняется к ней ближе. — Я предупреждал тебя, я просил тебя держаться от меня подальше, но ты не послушала. Я хранил нашу тайну, я не приближался к семье, к своей семье. Из-за тебя. Я был таким, каким ты хотела меня видеть. Всегда. Ты пришла ко мне. Ты поцеловал меня первой. Ты позвонила мне в ту ночь, помнишь? А теперь ты хочешь выкинуть меня из своей жизни, как ненужный хлам? Теперь тебе подавай молодого, самоуверенного идиота, который ни черта не знает об этой жизни, но у которого сильное накаченное тело? И кто из нас злодей, Мирабель? Ты хочешь, чтобы я исчез? Опять исчез, и больше меня не было? Ну же, скажи!       — Я виновата, ты прав, я виновата, — пальцы, которые Бруно сжимает в своих руках, болят, но Мирабель терпит. — Я думала, что люблю тебя. Нет, не так. Я любила тебя. Но я…       — Разлюбила? — его голос звучит безжизненно. — Если любила, то любовь можно вернуть. Нельзя вернуть только то, чего не было.       — Отпусти меня, — просит Мирабель и Бруно разжимает руки, позволяя высвободить занемевшие пальцы, но Мирабель тут же ловит его ладони. — Я не об этом. Отпусти меня, Бруно, я прошу тебя, — она заглядывает в его глаза, которые сейчас темные и пустые. — Пожалуйста. Чтобы ни было, ты навсегда останешься частью моей семьи. Бруно…       Он резко встает, стул летит на пол с отвратительным грохотом, Мирабель вздрагивает.       — Уходи, — резко бросает Бруно, — уходи.       Она делает шаг к нему, но он выбрасывает руку вперед, отгораживаясь от нее.       — Уходи, — шипит он сквозь зубы.       Она кивает и поспешно отступает. Она так торопится, что уносит ключи от его квартиры с собой.       Когда она приезжает туда через несколько дней (долго вглядывается в окна, осматривает стоянку перед домом, чтобы увериться — его машины нет), поднимается к нему в квартиру, она понимает — Бруно уехал. Вещей почти нет, ее вещи сложены в коробку, которая теперь стоит посредине пустого стола. Она перебирает безделушки, которым когда-то так радовалась, притрагивается кончиками пальцев к футляру с чокером и с трудом сдерживает дрожь. Она забирает коробку и уходит, оставив чокер и ключи, и просто захлопнув дверь.       Бруно исчезает. Снова.       Хорхе выздоравливает, родители увозят его в родной город. Какое-то время они еще поддерживают связь, но она само собой сходит на нет. Кто повинен в том, что случилось с Хорхе, выяснить не удается. Он помнит только, что был в баре с друзьями, и в какой-то момент ему захотелось спать. Дальше — провал. Он очнулся привязанный к кровати в пустом заброшенном доме и провалялся так, не имея возможности даже добраться до туалета, пока в полицию не поступил анонимный звонок с указанием его местоположения.       Мирабель сосредотачивается на учебе, даже не пытаясь завязать другие отношения. Жизнь не так уж плоха — у нее множество подруг, прекрасные успехи в университете, впереди карьера. Чего еще желать? Разве только возможности не оглядываться, ощущая в толпе чей-то взгляд? Не думать о том, что рядом промелькнуло знакомое лицо, что кто-то смотрит-смотрит-смотрит на тебя. Следит как хищник и ждет, когда ты сделаешь неверный шаг.       Проходит год. И за ним еще один.       То, что с Бруно все в порядке, говорят редкие открытки, которые получает Альма, да статьи в газетах и сюжеты на ТВ, посвященные выходу его новых книг. Мирабель читает их все, поражаясь фантазии Бруно и стараясь не думать о том, что почти все главные героини будто списаны с нее.       — Почему все ваши женские персонажи, обычно, не находят личного счастья? — спрашивает симпатичная журналистка у Бруно в очередном интервью.       Он смотрит прямо в камеру, прямо в душу Мирабель.       — Потому что они отказались от своей настоящей любви, — говорит он. — Они не заслужили счастье. Им не хватило смелости. Или, — он стеснительно, как умеет только он, улыбается, — или просто карьера или какие-то другие вещи оказались для них важнее? Очень в духе времени, не находите?       Журналистка смеется, покачивая ногой, и кокетливо поправляя прическу.       Мирабель переключает канал. За эти годы она почти смогла убедить себя, что все же ошибалась насчет Бруно. Он все-таки писатель, а не преступник. Он ниже Хорхе и явно слабее, вряд ли бы он смог провернуть похищение, но тут она, случайно, встречает Хорхе. Он изменился, отрастил бороду и стал выглядеть совсем взрослым. Впрочем, взрослость ему придает не столько борода, сколько взгляд. Они сидят в кафе, пьют кофе, говорят о том, о чем принято говорить двум людям, не видящимся несколько лет.       — А знаешь… я должен попросить у тебя прощения, — вдруг произносит Хорхе, ставя пустую чашку на блюдце. — Я не должен был от тебя тогда отдаляться, но вся эта история! Я до сих пор, хотя уже несколько лет прошло, от нее не отошел. Мне до сих пор снятся ужасы. Пустой дом, ощущение, что никто и никогда меня не найдет и я так и умру, привязанный к кровати, — он зажмуривается и сжимает переносицу двумя пальцами. — Я думал, что я смелее, но это… Это тоже пытка — не знать сколько времени прошло, не иметь возможность ничего сделать, хотеть пить и есть, дергаться, как распятый жук, и видеть перед собой стену, изрисованную граффити. Только эти граффити мне и дарили надежду. Кто-то их сделал, кто-то тут был, кто-то нарисовал бабочку…       — Бабочку? — Мирабель с трудом сдерживает вскрик.       — Да, я тогда подумал, что это странный выбор для тех, кто такое рисует. Бабочка с золотыми и бирюзовыми крыльями. Мне тогда, когда я падал в забытье, все мерещилось что-то в духе Маркеса, про запретную любовь, — он невесело усмехается.       — Ты очень смелый, ты выдержал, и ты, ты смог начать после этого жить. А наши отношения… ну мы были такими молодыми, — говорит Мирабель, будто со дня их расставания прошли десятилетия. — Я очень надеюсь, что ты будешь счастлив.       — А ты, как ты? — спрашивает Хорхе, и Мирабель рассказывает причесанную версию своей биографии.       Они расстаются, пообещав держать связь, но Мирабель уверена, что Хорхе больше ей не позвонит. Эта страница жизни закрыта — для него. А ей смертельно, до дрожи в руках, хочется расставить точки над «i» в этой истории.       Она пишет Бруно несколько раз и каждый раз стирает сообщения. Все слова выглядят глупо, будучи зафиксированы буквами на мониторе. Она набирает номер Бруно и закрывает глаза, пока ждет ответа. Она уже собирается сбросить звонок, когда он отвечает.       — Мирабель? Что случилось?       — Ничего, — говорит она поспешно. — Просто… просто хотела тебя услышать. — Это звучит так неискренне, что она сама кривится от своих слов.       Он смеется — грустно и обреченно.       — С чего вдруг?       — Мы плохо расстались, и ты пропал совсем. Все по тебе скучают, так не должно быть. Мы должны встретиться и…       — Я не хочу, — отвечает он.       — Бруно, пожалуйста, я очень тебя прошу. Один раз. Пожалуйста, — тянет она, помня, что он всегда выполнял все ее просьбы.       — Хорошо… — отвечает он ей после паузы и называет ресторан, до жути дорогой и популярный, куда просто так не попадешь.       Она не спорит, хотя перспектива искать в чем пойти, ее и не прельщает. Она бы с удовольствием посидела бы в каком-нибудь кафе.       Когда она приходит, Бруно ждет ее. Их столик, как назло, посредине зала и все глазеют на них. К Бруно несколько раз подходят за автографами, и у Мирабель уже мышцы сводит от приклеенной к губам улыбке.       — Итак, ты хотела меня видеть, — начинает Бруно, когда обмен новостями о жизни семьи окончен. — Что-то пять случилось? Кого-то опять похитили? Очередного ухажера?       — Нет, у меня нет никого, — говорит Мирабель, мысленно добавляя: «И мне кажется, ты в курсе».       — Тогда что?       — Та давняя история. Я недавно, случайно, встретила Хорхе. Он кое-что мне рассказал.       — Что-то, что вернуло нас в исходную точку? Ты действительно думала и думаешь, что это я? — его глаза огромные и совершено невинные. Мирабель чувствует себя ужасной, несправедливой дурой с манией преследования, но все-таки произносит:       — Там на стене была нарисована бабочка с золотыми крыльями!       — И что? — он пожимает плечами. — Мы в Колумбии, тут полно любителей Маркеса даже среди маргиналов, уж поверь. Ты просто хочешь, чтобы это был я, признайся, — он улыбается. — Признайся, что тебе нравилось во мне именно это — то, что я не боялся зайти за край. И вел тебя за собой. А потом ты испугалась? Или просто тебе приелось? Но все равно, в глубине души, ты знаешь, что никто и никогда не будет любить тебя так, как я. Ты хочешь этого, Мирабель. И ты сама не хочешь никого любить. Кроме меня. Если бы ты любила этого мальчика, ты бы не отказалась от него.       — Я не хотела… скандала.       — Не спорю, разумно, — он складывает руки на груди. — Но разве тебя бы волновал скандал, если бы ты действительно его любила? Ты бы сдала меня полиции.       — Они бы ничего не доказали, и я… кто бы стал меня слушать? Я что, должна была вывернуть перед всеми нашу… — она тяжело дышит. Он словно ее совесть — обличает, повторяет то, что она сама говорила себе многократно: она должна была бить в колокола, она должна была рассказать все — хоть кому-то, она должна была… Но она не сделала ничего. Она не хотела причинить боль семье, и она не была уверена, до сих пор не уверена, что Бруно виновен.       — Хорошо, — она делает вдох, закрывает глаза. — Дело прошлое. Сейчас мы сидим вот тут, в этом до отвращения пафосном ресторане и… я хочу знать, чего ждать дальше? Если я полюблю кого-то, мне… опять ждать проверок?       — Кто же знает? — Бруно возвращается к своему стейку. — Не я заведую твоей судьбой. Только мне кажется, ты никого не полюбишь. Мы, Мирабель, созданы друг для друга. Тебе хочется разнообразия? Поверь, я прошел через это. Все будет казаться пресным, все будет будить воспоминания, все будет до отвращения не таким.       — Ты…       — Я до сих пор люблю тебя, — говорит он, промакивая губы салфеткой. — И это не изменится. Если хочешь, чтобы я перестал тебя любить, тебе придется убить меня. Готова?       Она качает головой, глядя в свою тарелку. К салату она так и не притронулась.       — Ты просила свободы? Я ее тебе дал. Но я не могу тебе пообещать, что в твоей жизни все чудесным образом теперь сложится. И нет, я не хочу видеть тебя на семейных сборищах, целовать тебя в щеку, как старый дядюшка. Прости, но нет. И я не собираюсь тебе доказывать, что я невиновен. Все равно не докажу. Ты не поверишь мне, чтобы я не сказал. Ты будешь сомневаться, от моих слов мало что изменится.       — Так что же мне делать?       — Подумай, — он достает из кармана ту самую коробочку с чокером, которую Мирабель несколько лет назад оставила вместе с ключами в его пустой квартире. — Тебе решать. Я все еще жду тебя.       Мирабель не может оторвать от коробочки глаз. Воспоминания обрушиваются на нее волной. Она бы соврала, если бы сказала, что никогда не вспоминала Бруно таким, каким любила, что никогда в ее сновидениях не достигала пика удовольствия, видя его. Может он прав? Может быть они — две черные овцы в нормальной семье? Может она зря упирается, ищет причины не быть с ним? Может она, как и он, ненормальная и ей и правда будет лучше с ним? Но она не хочет — так.       — Это безумие, — говорит она тихо.       — Ты выйдешь замуж за хорошего парня, — тихо шепчет Бруно, склоняясь к ней близко-близко, — но через два года ты взвоешь от тоски. Попробуй, я подожду. Просто помни, мы — созданы друг для друга. Никто и никогда не будет готов идти с тобой так далеко, как ты того хочешь, как ты того заслуживаешь…       — Кроме похоти, в этой жизни есть много чего другого, — отчеканивает она.       — А я не только о ней, — он снова стеснительно улыбается, превращаясь в безобидного простака. Вот от кого Камило унаследовал дар перевоплощения. — Подумай. Я усердно работал. У меня достаточно денег, чтобы выполнить твои любые капризы, — он подзывает официанта, расплачивается, и уходит, оставив Мирабель, которая не может взгляд оторвать от черной бархатной коробочки. Только когда Бруно уходит, она открывает ее и видит, что кроме чокера в ней лежит кольцо с бриллиантом.       Он окончательно сошел с ума. Вот что об этом думает Мирабель. И она признается себе, что смертельно устала жить в постоянном страхе, переживая, что из-за нее кто-то может пострадать. На что действительно способен Бруно? Она не знает, но боится ошибиться. И жить так она больше не может.       Три дня она размышляет, исписывает гору бумаги, рисует схемы, составляет списки. Она понимает, что надо принять решение, которое изменит ее жизнь и, к исходу третьего дня, она его принимает.       Она говорит с мамой.       Она покупает новый телефон и новую сим карту.       Она покупает билеты.       Она отсылает Бруно его чертову коробочку вместе с чокером и кольцом.       Она садится на самолет и улетает.       Она меняет локации, прически и цвет волос, стиль одежды. Она меняет документы, последовательно превращаясь сперва в Бель Мадри, а потом в Беллу Рид.       Мирабель исчезает.       Она оседает в маленьком городке в Висконсине, и даже ее родители не знают ни о ее новом имени, ни о месте жительства. Она следит за тем, чтобы случайно не попасть на чужие фотографии или еще каким-либо образом не засветиться. Она снова меняет внешность, пересобирая себя заново.       И наконец-то она выдыхает.       Заведовать библиотекой в маленьком городе — не предел мечтаний, но первое время Мирабель наслаждается покоем, тишиной, возможностью много читать, ходить по вечерам в гости. Не торопиться, не оглядываться, не вздрагивать. Она даже подпускает к себе одного из местных. Парень простой и открытый, пусть не семи пядей во лбу, но он добрый, приветливый и надежный.       И все должно быть прекрасно, просто обязано, но… Мирабель злится на себя и на Бруно, черт бы его побрал, который не идет из головы. Она вспоминает его слова, его пророчество: «Все будет казаться пресным, все будет будить воспоминания, все будет до отвращения не таким…». Она скучает по родным, по семье, она тоскует по родному городу. С каждым новым днем она все больше сомневается в своем выборе. Она живет чужую жизнь, жизнь Беллы Рид, а не Мирабель Мадригаль. Она избежала золотой клетки, но не загнала ли она себя в другую?       Ей хочется домой, к семье, в родную Колумбию, ей до смерти надоел местный климат и местная еда. И ее парень, который, будем честны — туповат. Она начинает подумывать о том, чтобы перебраться в Мексику или в Чили, ищет информацию, размышляет, наводит справки. Она так привыкает к спокойной жизни, что в один дождливый день смело открывает дверь, услышав стук, уверенная, что ее подруга Алекс забежала к ней после работы.       На пороге стоит Бруно.