Тысяча и одно видение Бруно

Новость о том, что Мадригалы решили выдать Мирабель за Бруно, поразила Энканто значительно меньше, чем купол из песка, поднявшимися над этими двумя, а особенно то, что некоторые отчетливо видели в песчаном вихре мелкие изумруды. О возможной помолвке и о письме падре к Епископу перестали говорить через несколько дней — на жизнь города это мало влияло, а вот магические возможности Бруно будоражили умы жителей Энканто еще долго. Новой волной поднялись сплетни о том, что он с полковником Буэндиа продали дьяволу душу за возможность видеть будущее, и что дьявол отметил этих двоих особым образом, и если по поводу полковника мнения расходились, то насчет Бруно весь город был единогласен: его умение повелевать песком и есть тот самый дьявольский знак. Но в Энканто жили добрые люди, склонные давать второй шанс любому, особенно тому, кто был их земляком. После месяца разговоров, было решено, что если Епископ благословит брак Мирабель и Бруно, то ничего дьявольского в Бруно нет, а если не благословит, то значит теперь в Энканто есть свой колдун. Что так, что сяк — выходило неплохо. На том и порешили, и жизнь снова потекла как вода в реке, спокойная и чистая. Но для Мирабель время словно растянулось. Каждый день теперь казался невыносимо долгим, тем более теперь все, без исключения, следили за ней, не спуская глаза. Она не могла остаться в одиночестве даже в своей комнате, кто-нибудь под надуманным предлогом то и дело заглядывал к ней, поверяя, что она делает. Будто Бруно признался только для того, чтобы после этого прокрасться к ней тайно и… Густой румянец заливал щеки Мирабель, стоило ей подумать, что будет после того, как придет разрешение от Епископа, и они с Бруно смогут пожениться, стать мужем и женой. Абуэла сказала ей сразу, едва утихли крики Агустина и он почти что смирился с тенью возможности свадьбы, что никаких пышных торжеств не будет, но Мирабель было наплевать. Она сама вышила себе свадебное платье — нежно зеленого цвета, и теперь то и дело открывала шкаф, чтобы провести по шелковистой ткани рукой, ощущая под пальцами каждый стежок вышивки. Сердце колотилось в груди, в ожидании чего-то невероятного, казалось, что свадьба заставит землю сойти с орбиты и все изменится. Хотя — с чего? Она видела множество свадеб и знала, что если жизнь и менялась для новобрачных, то для всех прочих — почти что нет. Жизнь катилась как прежде: люди рождались и умирали, подрастали дети, взрослые старели. И все же, ей чудилось, что в ее случае все будет иначе. И ночами ей снова и снова снились поцелуи Бруно и его глаза, мерцающие зеленью, и песчаный купол, закрывающий их от всего мира. Для Бруно, напротив, время понеслось вскачь, беспокойство и тревога чесоткой пробирались под кожу. Он ждал, что что-то случится. Не могло не случиться. Он следил за Мирабель издали — близко к ней его не подпускали, не запрещали напрямую, но словно оттесняли: она все время была с кем-то, ее не оставляли одну ни на минуту, то кузены, то сестры выступали ее стражами, и это было почти что забавно, учитывая то, с какой легкостью он мог получить от нее все, чего ему бы хотелось раньше, до того, как признался в своих чувствах. Мирабель больше не приходила в его комнату, где все напоминало о ней. Бруно заворачивался в одеяло, сшитое ее руками, утыкаясь носом в подушку, на которой ее рукой было вышито солнце и бабочки, смотрел на стол, покрытый скатертью, которую сшила тоже она… Ожидание сводило его с ума, он хотел, он грезил о счастье вместе с Мирабель и одновременно ждал плохих вестей. Что-то должно было случиться... Епископ дал свое разрешение. Бруно был уверен — подписал, не глядя и не задумываясь, не вникая, что за Мадригаль надумал взять в жену свою племянницу. Бруно видел за пределами Энканто достаточно и знал — это далеко не самая страшная вещь, на которую церковь была готова закрыть глаза. Отец Марио, отдавая разрешение, всем своим видом показывал отношение к этому браку, поджимая губы и глядя на Бруно с явным неодобрением. — Через месяц, — сказал отец Марио. — Чтобы убедится, что ваши чувства… — Отец, мы с Мирабель ждали достаточно долго, мне кажется, мы уже всем доказали, что наши чувства не прихоть, — Бруно умел смотреть так, чтобы собеседник терялся. Вот и сейчас, отец Марио откашлялся, отводя взгляд, и пожал плечами. — Я хочу как лучше, — раздраженно выпалил он и добавил после паузы: — Не раньше, чем через десять дней. Бруно кивнул — что такое десять дней, когда они уже столько ждали? Он шел к касите через город, чувствую спиной взгляды горожан. Кто-то, видя в его руках бумагу и понимая, что это значит, приветливо улыбался. Находились те, кто кривились — видимо мечтали, чтобы в городе появился настоящий колдун. Было время, когда косые взгляды заставили бы Бруно сжать крепче зубы и опустить голову — он не любил излишнего внимания к себе, но сегодня ему было наплевать. Его ждала Мирабель, он спешил к ней. На пороге каситы он оглянулся — ему показалось, что следом за ним стелется тьма. Он тряхнул головой, отгоняя тревожные мысли и вошел в дом. Как назло, вся семья была в сборе на кухне. И все они замерли, глядя на него. В их глазах горела надежда, только вот наделся каждый на свое. Бруно видел, как сжал кулаки Агустин, как закусила губу Хульета, стоявшая у плиты. И только глаза Мирабель сразу же, как только она увидела его, засияли радостью. И он впервые позволил себе поверить, что даже не получи он разрешение на брак от Епископа, они бы все равно были вместе — сбежали бы из дома, отправились куда угодно, лишь бы вместе. Он выдохнул и подошел к матери, сидевшей во главе стола. В ее глазах плескалась грусть, многолетняя грусть человека, испытавшего слишком многое. — Епископ разрешил, — это был не вопрос. Мать протянула руку, и Бруно отдал полученные бумаги. — Что же. На все воля Божья, не нам оспаривать это, — она нахмурилась, пробегая глазами строчки. — Когда же свадьба? — Через десять дней, — ответил Бруно, садясь за стол. Одновременно Агустин встал, резко отодвинув стул, и вышел. — Надеюсь, он не за ружьем, — заметил Камило. — Десять дней… — Мирабель подошла к Бруно и впервые за время, прошедшее с его признания, смело взяла за руку. — Всего десять! — Вы сходите в церковь и обвенчаетесь. Я пойду с вами. Потом пообедаем дома. Мы договаривались, — Альма встал из-за стола, тяжело опираясь на него ладонями. — Никаких торжеств! У Бруно сжалось сердце, пусть Мирабель и улыбалась, стоя с ним рядом, этого было мало. Она была достойна праздника, достойна того, чтоб весь город радовался вместе с ней, а он украл у нее все это. Мирабель словно мысли его прочитала и склоняясь к нему ближе, прошептала: — Мне все равно, честно, мне все равно. — Я тоже пойду. Она моя дочь, — вдруг сказал Хульета, тихо, но непреклонно. — Мы пойдем все, — поддержала ее Пеппа. — Нам нечего стыдиться и скрывать нечего. Альма перевела взгляд на Бруно, вопросительно выгибая бровь. — Нам нечего стыдиться, — повторил он вслед за сестрой. Вернувшись в свою комнату и упав на кровать, он думал — уснет тот час же, но проворочался до утра, так и не уснув. И на следующую ночь тоже. Он уже стал думать, что бессонница, мучившая когда-то Макондо, добралась до Энканто, но все остальные спали спокойно, только он, как голодный хищник, бродил ночами по дому, отсчитывая оставшиеся до свадьбы дни. В одну такую ночь — всего оставалось пережить четыре, он наткнулся на Камило, который стоял на анфиладе второго этажа и смотрел вниз, на патио, не замечании ничего вокруг. Страх, что все-таки эпидемия бессонницы начала свое шествие по родному городу, снова сковал сердце Бруно. — Ты почему не спишь? — спросил он Камило хрипло, подходя ближе. Камило вздрогнул, сжал крепче перила и вздохнул, как вздыхают старики, но не молодые парни, полные сил. — Ты разве не чувствуешь, tio? — Чувствую что? Хотя постой, пойдем вниз. Они сели за стол на кухне, Бруно вытащил початую бутылку агуардиенте, налил по чуть-чуть себе и Камило, и придвинул к нему стакан. — Ты разве не чувствуешь, что должно что-то случится? — Камило крутанул стакан в руках, но пить не спешил. — Говорят, ты колдун, ты, как и полковник Буэндиа, умеешь видеть будущее, так скажи, я беспокоюсь зря? — У тебя тоже прорезался дар прорицания? — усмехнулся Бруно, но глаз на племянника не поднял. — Сам знаешь, у тех, кто прячется в джунглях, чутье обостряется вне зависимости от того, есть дар или нет. Мы начнем чувствовать опасность кожей, мы слышим ее в вое ветра, мы видим ее в том, как листья трепещут на деревьях. — Тогда зачем тебе мои слова? Мы все равно не сможем уйти от будущего, — Бруно поднял голову. — Я боюсь — просто признался Камило и наконец осушил стакан до дна. — Если б не ваша свадьба, я бы сбежал. От себя и от этого страха. «Так беги!» — хотелось сказать Бруно, но вместо этого он отпил из стакана, поморщился. — Расскажи о том, о чем нам следует знать, — произнес он, выдохнув и помотав головой. — Власть поменялась. Думаешь, о нас забыли? Думаешь, они забудут, что ты стоял плечом к плечу с полковником Буэндиа? Думаешь, они простят, что наш отряд попортил немало крови консерваторам? — Полковника никто не трогает. — Пока не трогает, — Камило потер лицо ладонями. — Возможно, я просто засиделся дома. Мне скучно тут, мне тут плохо. Если бы не мать… — Тот Карлос, который был с тобой… — начал Бруно, но Камило его перебил. — Он умер, он умер, и не говори со мной о нем, — племянник встал, чуть пошатнувшись, и направился к лестнице. Встав на первую ступеньку, он повернулся к Бруно. — Ты тоже не спишь. И ты тоже боишься, а значит я прав. В город идет беда. * * * Карлос не умер. Накануне свадьбы Бруно и Мирабель он въехал в Энканто на прекрасном жеребце, черном, как ночь и следом шла Смерть. Никто, кроме Бруно ее не видел — все смотрели на Карлоса и на солдат, браво шагающих за ним. Бруно, Хульета и Мирабель были на центральной площади, когда дети, возбужденные новым зрелищем, прибежали, обгоняя шествие буквально на минуты, и стали рассказывать о мужчине, с глазами ягуара, и о солдатах, которые идут за ним. — Беги домой, сообщи Камило, что его друг восстал из мертвых, — Бруно крепко взял Мирабель за плечи и посмотрел в глаза. — И вели никому не выходить из дома, быстро! — Я не… — Мирабель рванулась к нему, но он покачал головой. — От этого зависит жизнь Камило, беги. Я постараюсь узнать, чего они хотят. Ну же! — он поцеловал ее, под удивленный и возмущенный окрик Хульеты, прямо на глазах у всех, в губы, быстро, крепко, и подтолкнул в сторону каситы. — Сестренка, потом набьешь мне рожу, — он улыбнулся Хульете. — Уводи людей. Камило был прав, идет беда. Хульета лишь коротко кивнула, позвала соседских детей, шепнула на ухо что-то стоявшей рядом женщине, та — своей соседке, и через пять минут на площади не осталось никого, кроме Бруно. — Что же случилось с этим райским местом? — Карлос, въехав на площадь, натянул поводья. — Где все? Где счастливые лица горожан? Я не слышу веселых криков детей. Расскажи мне, колдун, что происходит в вашем городе. — Какой же я колдун? Ты что, веришь бабским сплетням? — Бруно сложил руки на груди. — Я видел, как ты поднял песок над собой, я видел, как изумруды, скрытые в земле, летели к тебе, послушные твоей воле. Зачем же мне слушать кого-то, когда я сам знаю что ты — колдун, — рассмеялся Карлос, и вороны закаркали, вторя его смеху. — Ты видел песок и зеленые искры? — Бруно пожал плечами. — Но я не имею к этому отношения. Может, это были просто… шалости ветра? — Может, — Карлос усмехнулся, спешиваясь и бросая поводья лошади одному из солдат. — Лучше бы чтоб было так. Я приехал сюда, чтобы навести тут хоть подобие порядка. Ваша власть, Мадригаль, закончилась, — из-за отворота сапога Карлос достал сложенный вчетверо лист. — Боюсь, что твоя свадьба в ближайшее время не состоится, — и он мрачно улыбнулся. — Взять его, — крикнул он солдатам. — Ты зря это делаешь, — сказал Бруно. — Почему? — Карлос развел руками, — я выполняю приказ! Ты, и твой племянник — на вас составлены толстые дела, в них все о тех зверствах, которые вы творили не так давно. Вас будут судить. — Интересно кто? Карлос рассмеялся. — Увидишь. — Позвольте мне сходить домой, попрощ… — О, нет, — Карлос подошел ближе, его глаза ягуара полыхнули огнем. — Нет. Я знаю о вашем чудесном доме, я знаю, что если ты переступишь его порог, я тебя не найду. И не смогу выманить оттуда Камило. Как думаешь, твоя семья согласиться обменять тебя на него? — он сузил глаза, наклоняясь ближе. И Бруно как никогда пожалел, что так и не уговорил Камило рассказать, что было между ним и этим Карлосом, что заставило этого хищника открыть охоту. — Или вот… А что если я пообещаю забыть о суде, о том, что правительство имеет к вам вопросы, в обмен, например, на руку и сердце твоей племянницы? Мирабель? Бруно рванулся из захвата держащих его рук, и успел, до того как его сбили с ног, ударить Карлоса в челюсть. Карлос зашипел, солдаты повалили Бруно, и, падая, он услышал вскрик, а вслед за этим на него обрушились удары — его били ногами, и как бы он не пытался увернуться, один из ударов пришелся в висок, и мир померк. Бруно пришел в себя и первым делом подумал, что ослеп — вокруг была непроглядная темнота, но оттерев с глаз кровь, проморгавшись, он понял, что всего-навсего где-то заперт. Комната с земляным полом, на котором лежал Бруно, была небольшой, единственное окно под низким потолком было небрежно забрано решетками. Тюрьмы в Энканто никогда не было, единственное место с решетками — старый сарай Ортиса, стоял чуть на отшибе. Парни повадились курить в нем табак и мистер Ортис, ругаясь и причитая, смастерил кое-как решетки. Бруно повернулся на спину, лунный свет коснулся его лица. Ветер принес шепот травы и еще какие-то звуки: кто-то невидимый где-то совсем рядом повторял как заведенный: «Бруно. Бруно-Бруно-Брунобрунобруно». Бруно попытался встать — ребра и левое бедро резануло болью, он охнул, и тут же за окном что-то зашелестело. — Бруно! — это была Мирабель. — Что ты тут делаешь? — у него все-таки получилось подняться и привалиться к стене спиной, прямо под окном, которые начиналось чуть выше его макушки. — Вот, я принесла… Вода. И арепы. Мама заговорила их, поешь, тебе станет легче. Бруно, сжимая зубы, потянулся чуть вверх и нащупал бутылку и сверток с арепами. — Ступай домой, Мирабель, — с трудом произнес он. — И скажи семье, чтобы не смели носа высовывать из каситы. Карлос теперь облечен властью, с него станется сделать любую подлость. — Камило собрался сдаться, — явно нехотя призналась Мирабель, — ну, чтобы Карлос отпустил тебя. Бруно сухо рассмеялся, смех тут же перешел в кашель, отозвавшейся новой болью в сломанных ребрах. — Он убьет тогда нас обоих. Карлос — шакал, и верить ему нельзя. Он не отпустит меня, ты же понимаешь? Мирабель замолчала. — Уходи ты, ради Бога, уходи, — попросил он, чувствуя ясно и четко присутствие врагов и боясь, что смерть, очередной раз не заметив его, заберет кого-то близкого. Заберет Мирабель. — Подожди… Камило сказал кое-что еще. Он сказал, будто Карлос уверен — он твой сын. — Если он и мой сын, — сказал Бруно спокойно, — то его мать не сочла нужным сообщить мне о его рождении. Я бы не бросил своего ребенка. — Что же нам делать? — спросила Мирабель. Бруно не знал. Голова болела, гул, перекрывающий все звуки, в том числе чистый голос Мирабель, нарастал, и Бруно был уверен, что сейчас опять упадет в обморок. Он с трудом дожевал первую арепу, проведя языком по зубам и с удивлением понимая, что умудрился не лишиться ни одного. Значит, солдаты не так уж старались. Он еще отпил из бутылки. — Бруно, — раздалось снова. — Мирабель, иди домой, если он схватит тебя… я боюсь представить. — Я не одна, со мной Луиза. Все будет хорошо! — Еще и Луиза! — Бруно застонал. — Я люблю тебя, — прошептала Мирабель и по тому, как именно она это сказала, он тут же понял, что она что-то задумала. Боль, словно по волшебству ушла, Бруно рванулся вверх, в бестолковой надежде подтянуться выше, увидеть свою бабочку, но уже зашуршали листья млечной травы (сноска: другое название — ваточник сирийский, привлекает к себе многие виды насекомых, включая крупных бабочек), боль тут же напомнила о себе выламывая суставы, и Бруно рухнул на земляной пол. Оставалось только ждать и думать. Мирабель ждать не хотела. Вместе с молчащей Луизой, они незамеченные вернулись к касите и замерли — перед домом стоял Карлос. Стоял, задрав голову и глядя на светящиеся окна второго этажа, стоял, не шевелясь, упираясь руками в бока и, кажется, едва дыша. О чем думал он? Чего хотел на самом деле? У Мирабель чесались ладони, до того хотелось подойти к этому мужчине и вцепиться ногтями в его рожу! Луиза, словно почувствовав настроение сестры, опустила тяжелую руку ей на плечо. — Тут могут быть и солдаты. Не стоит рисковать, — проговорила она тихо на ухо Мирабель и та, сдерживая вздох, кивнула. Им пришлось ждать не менее получаса. Карлос ушел тихо, бросив последний взгляд на каситу, и Мирабель показалось, что в темноте ночи его глаза полыхнули красным. На кухне, когда Мирабель и Луиза вошли, разве что гром не гремел: тетушка Пепа кричала на Камило так, что стены сотрясались. — Я не пущу тебя! На этот раз — не пущу! — Бруно считает, что Карлосу верить нельзя, — сказала Мирабель, переступая порог. — И он прав! В кое-то веки мой брат прав! — тут же воскликнула Пепа, воздевая руки к небу. — Ты не спасешь его… — она осеклась, виновато глядя на Мирабель. — Бруно рассказывал, что полковника Буэндиа хотели расстрелять, но все откладывали, боялись восстаний в городе, а потом по всей стране, — сказала Мирабель, переводя взгляд на отца. Тот только покачал головой. — Девочка моя, — Хульета подошла к дочери и обняла ее за плечи. — Бруно — не полковник. Его известности не хватит для защиты, зато вполне хватит… — Подожди, Хульета, — Альма, сидящая за столом, такая же прямая и несгибаемая, как всегда, с сухими глазами, с руками, сжатыми в кулаки, посмотрела на дочерей. — Вы обе, не спешите хоронить еще живых. Дело не только в Бруно. Агустин прав: чужаки пришли в Энканто и собираются установить свои порядки. Даже если мы убьем этих, придут другие. Надо хорошенько подумать. Злость Мирабель, клокотавшая с того самого момента, как она увидела хватающих Бруно солдат, не утихла, но превратилась в решимость. Не существовало той силы на земле, которая была способна эту решимость поколебать. Рядом с ней сел отец, следом за ним — мама. Вся семья собралась снова, и горящая ярким пламенем свеча, стоящая посредине стола, озаряла напряженные лица. Пока его семья решала, что может предпринять, Бруно, лежа на холодном земляном полу и подтянув колени к груди, тоже размышлял — может ли он что-то сделать, кроме как умереть, изрешеченный пулями. Он знал, что никакого суда не будет. Его просто выведут, поставят к стене этого самого сарая и выпустят десяток пуль. Даже если не брать в расчет Карлоса, решившего объявить себя Мадригалем, его смерть для новых властей имела смысл: показать силу, показать, кто новый хозяин, запугать. Бруно криво улыбнулся и тут же поморщился от боли. Власть всегда думала, что знает тех, кем управляет. Может так и было, но не в Энканто. Бруно, проваливаясь в темноту очередного обморока, видел, как деревня сворачивается сама в себя, как замирает ход времени, как все, происходящее за горами, обтекает его дом стороной наподобие реки, несущей свои разноцветные воды спокойно и равнодушно. Снова придя в себя и перевернувшись на спину, он повернул голову, чтобы видеть небо, уже алеющее на востоке. Он прислушался — он был уверен, что когда придет его час, он услышит шаги Смерти неподалеку, но услышал только блеянье ослов, шелест травы, которую качал ветер, да еще неясный шум просыпающейся деревни, такой обыденный и родной. И все-таки он чувствовал ее приближение, как все, к кому она подходит достаточно близко. — Я женюсь на Мирабель, — сказал Бруно, разлепляя сухие губы. — Я женюсь на Мирабель. Я сделаю ее счастливой. У нас родятся дети, а вот потом, когда они подрастут, можешь приходить за мной, я не буду от тебя прятаться, — сказал он и все звуки внезапно стихли, будто время и правда остановилось, будто Смерть услышала его и этой тишиной давала понять, что готова ждать. — А пока забирай тех, кто тут лишний, — добавил Бруно и охнул, прошитый насквозь новой болью. — Забери тех, кто хочет к тебе, тех, кто принес сюда беду. В тот момент, когда Бруно прислушивался, желая услышать шаги Смерти, надеясь договориться с ней и обмануть судьбу, его мать выскользнула из дома и пошла к тому месту, где под большим камнем покоились останки ее мужа. Она села на сделанную Феликсом из упавшего дерева скамейку, как всегда с прямой спиной и сжатыми в полоску губами. Ей незачем было говорить вслух: со своим мужем она вела бесконечный и безмолвный диалог. Она привычно рассказывала ему обо всем, что происходило и в доме и в деревне, просила совета, спорила, злилась, и никогда не переставала любить. Она уже собиралась идти домой, уверенная в том, что придуманное ею будет осуществлено, как замерла, задетая той болью, которую в эту минуту испытывал ее сын. — Бруно! Она осталась сидеть на месте, хотя ее душа рвалась на другую сторону Энканто, к сараю Ортиса, где Бруно соглашался на то, на что соглашаться не стоило. Может быть впервые Альма пожалела, что не была до конца откровенна со своими детьми, не рассказывала им, чего стоит их спасение, их убежище. — Ты поможешь ему, — сказала Альма жестко, глядя на могилу мужа. — А то клянусь, я явлюсь к тебе раньше, чем ты ожидаешь. Она встала плавно и неторопливо, игнорируя боль, пронзившую на этот раз колено, и с достоинством, степенно направилась к дому. Она открыла дверь в каситу, а Бруно, бившийся в конвульсиях на полу сарая, затих, уверенный, что смог договориться со Смертью, которая стояла в дверях, но не перешагивала порог и все повторяла: «Тебе будет больно, намного больнее, чем сейчас» Это не было явью, но и сном не было. Бруно лежал, повернув голову к двери, смотрел на застывший в проеме силуэт, и все никак не мог взять в толк, где он и что надо делать. Наконец, ему удалось сосредоточиться достаточно, чтобы понять — в дверном проеме стоит солдат. Форма на нем сидела криво, будто с чужого плеча, молодое лицо широкое и простое, пересекал уродливый шрам. Солдат поставил у входа бутылку с мутной водой, рядом приткнул миску с какой-то едой — Бруно не удивился бы, если бы это были объедки со стола Карлоса. Солдат замялся на пороге, будто хотел что-то сказать, но не решался. — Иди, ты ничего мне не должен говорить. Ты выполняешь свой долг, — прохрипел Бруно, садясь. — Никто не хочет стрелять в вас, — прошептал солдат и тут же вышел. Звякнул замок. Бруно достал из кармана последнюю арепу, вдохнул запах дома, в памяти тут же явственно всплыла картина: кухня, Мирабель хлопочет у плиты, чуть поворачивает голову, кивает, улыбается, глаза ее светятся нежностью и любовью… Бруно держался за свои воспоминания, как утопающий держится за скользкий берег, он то и дело погружался в холодные воды забытья, но все время выныривал с одним именем на губах: «Мирабель!». Он видел ее нахмуренные брови, он, будучи разделен с ней расстоянием, все равно чувствовал ее проснувшуюся, запоздалую и ненужную ревность. Должен ли он был рассказать Мирабель о женщинах, с которыми когда-то делил постель? Не такой уж большой список любовных побед был. Полковник Ауэрелио Буэндиа как-то, захмелев, заговорил о своем старшем брате. Обычно полковник ничего не рассказывал о своей семье, а если и говорил, то скупо и будто неохотно. Бруно понимал почему — он сам скучал по семье, и каждое вспоминание втыкалось длинным лезвием прямо под сердце. Легче было не вспоминать, легче, но разве проще? Воспоминания не спрашивали, когда им приходить. Именно в такой момент, после обеда в каком-то богатом доме, в городе, который война будто бы обошла стороной — но и полковник и Бруно знали, что это не так, — они сидели, куря сигары, доставленные с Кубы, пили ром и неожиданно полковник вспомнил своего брата. Он вспомнил, как Хосе Аркадио вернулся домой и, прежде чем взять в жены сводную сестру, ходил и рассказывал в заведении Катарины о своих путешествиях и подвигах, о своих многочисленных женщинах. — Никогда не понимал своего брата, — закончил полковник. Бруно понимал. В другое время, если бы его судьба сложилась иначе, он бы посвятил свою жизнь любви, а не войне, но выбирать не приходилось. И все-таки, Бруно жадно искал любовь, как будто томимый вечной жаждой и нашел, только когда увидел Мирабель в старых проходах каситы. Те несколько женщин, которые были в его жизни до нее, были тут же им забыты, и даже сейчас, силясь вспомнить их лица, он не мог. Он помнил смех первой, отражение огня в черных зрачках другой, волосы, густые и длинные настолько, что раздеваясь, третья женщина могла укутаться ими как покрывалом. Но он не помнил ни их поцелуев, ни тех слов, которые он говорил им, не помнил, что обещали ему они. Они принимали его с обреченной готовностью или с надеждой, которой не суждено сбыться, он покидал их, как покидал поле боя — не оглядываясь. И ни о чем не жалел. Мог ли Карлос быть его сыном? Бруно не знал. Чужой, злобный и мстительный Карлос вполне мог и наврать Камило. Бруно попытался вспомнить, сколько Карлосу лет — выходило, что он старше Мирабель и Камило года на два-три. Но что было в те годы? Бруно не помнил: это было так давно, слишком давно и уже давно ничего не значило. Бруно казалось, что не их призрачное родство виновато в том, что Карлос пришел в Энканто. Хотя, что он мог знать о чувствах мальчишки, выросшего без отца? Может его мать, желая дать парню хоть выдуманного родителя, когда тот подрос достаточно, чтобы начать задавать вопросы, ляпнула про то, что его отец — главарь партизан? И так скорее всего и было, а Карлос поверил. Поверил, и теперь хотел получить каситу. «И Мирабель», — ревниво подумал Бруно и выругался про себя, грязно и витиевато. В то время, пока Бруно погружался то в забытье, то в море своей памяти, солдаты Карлоса бродили по деревне, следя за тем, чтобы мужчины не собирались группами и не устраивали заговоров, и тем более не держали в руках оружия, даже кухонных ножей. Карлос дураком не был и прекрасно понимал, что никто ему тут не рад, пусть мужчины и кивали ему, а девушки опускали глаза. Но и умником Карлоса назвать было нельзя, иначе он велел бы солдатам следить и за тем, что делают женщины, но он не сказал ни слова. Молодые парни, уставшие от войны, грязи и тоски провожали взглядом каждую женщину, проходившую мимо, засматриваясь на покачивающиеся бедра, облизывали сухие губы, представляя, с каким удовольствием они бы задрали пышные юбки, сунули руки под кружевные блузки. А тем временем женщины ходили из дома в дом, неся в своих корзинах не только хлеб или шитье, но и секреты, а так же настойки, сделанные рукой Изабеллы Мадригаль. Женщины видели, какие взгляды бросают на них пришедшие в город мужчины, они знали все их тайные желания и ждали только момента, чтобы предложить стакан освежающего сока. Был бы Карлос умен, не только бы сам не ел и не пил то, что готовилось в Энканто, но не позволил этого своим солдатам. А может, он знал, что ни один запрет не подействует и просто верил в свою удачу и в то, что Энканто только и ждет, чтобы пасть к его ногам. Он так долго ждал, по его мнению — слишком долго: душными ночами он видел в своих снах дом, и красивых женщин, и мужчин, готовых идти за ним, там он был окружен любовью и признанием, всем тем, чего всегда был лишен. И это дом был в Энканто. Он верил в это так же сильно, как и в то, что его отец не может быть простым крестьянином, и, когда он увидел поднимающийся над Бруно песок, увидел мерцающие изумрудные искры, он окончательно сложил воедино те крупицы знания, которые ему удалось узнать об отце. Мать, вечно витающая в облаках, называла разные имена, но чаще других повторялись имена Эрнандо или Бруно. Она не знала откуда пришел и куда ушел мужчина, подарившей ей ребенка, но была уверена — его ждало опасное и важное дело. Она рассказывал много, но Карлос помнил только то, что подтверждало — Эрнандо бесстрашный, вставший впоследствии под знамена полковника Буэдиа, был его отцом. Встреча в отряде стала разочарованием. Не таким Карлос представлял себе славного Эрнандо Бесстрашного. Не было ни широкого разворота плеч, ни двух метров роста или сверкающих изумрудом глаз. Однако бойцы присмирели, когда появился Бруно, и тогда сразу стало понятно, что его чтят и уважают. «Он предсказал, что полковник Буэндиа проживет долгую и несчастливую жизнь, — прошептал кто-то. — Да, а еще, что он переживет своих детей, — подтвердил другой. — Только полковник ему не поверил. Поэтому их дороги и разошлись, — дополнил третий. — Он слышит Смерть и знает какими дорогами она ходит, — прошелестел четвертый» Карлосу было наплевать на то, где ходит Смерть. Он был уверен, что если он вскинет свой пистолет и выстрелит, то Смерть не заставит себя ждать. Он был прав, Смерть знала все дороги, знала все сроки и сейчас она стояла у Энканто и ждала. Камило тоже чувствовал ее присутствие и мог только молиться, чтобы и в этот раз Смерть обошла стороной каситу, их заколдованное убежище. Ночью он лежал без сна и когда Мирабель, как в детстве, перебравшись по крыше, залезла к нему в окно, не удивился, только сел в постели, чтобы она смогла устроиться рядом. — Что происходит, Камило? — спросила Мирабель шепотом. — Чего ты не договариваешь? — С чего ты взяла? — спросил Камило устало. Ему надоело носить тяжесть на плечах, но вот только не был уверен, что стоит перекладывать эту ношу на плечи своей кузины. — Я вижу, — просто ответила она. Он молчал. Рассказать Мирабель о той близости, которая была у него с Карлосом, которая родила в Камило ненависть и презрение к самому себе и подобно ржавчине разъедала душу, он не мог, но и хранить это в себе было невыносимо. — Он заставил почувствовать себя особенным, — наконец произнес Камило. — Сильнее, лучше. Умнее и взрослее. То, что он мне говорил… Никто не говорил мне подобного и я поверил. Я смотрел на него, но видел другого человека, я был очарован, — Камило усмехнулся. — Попался как дурак! Карлос же уже тогда считал, что мы с ним кузены. Он хотел подобраться к Бруно, к нашей семье используя меня. Он хотел знать всю тайную информацию, которая проходила через мои руки. Ему не нужен был я. Ему всегда была нужна власть, касита и признание. — И что же тебе открыло глаза? — спросила Мирабль тихо, обнимая его за плечи. — Я узнал, что в отряде завелась крыса, кто-то сливал информацию консерватором. Заподозрили одного парня, он не так давно появился в отряде.- Камило замолк, вздрагивая всем телом. — Он все отрицал, а Карлос сказал, что он добудет информацию… И он ее добыл. Камило закрыл глаза, снова как наяву видя обнаженное тело парня распростертое на столе, хищный оскал Карлоса, застигнутого врасплох и его глумливую улыбочку, когда он застегивал штаны. Камило помнил, как его прострелило понимание — Карлосу нравилось приносить боль, нравилось брать то, что ему не хотели давать. И неважно чего это касалось — он был ненасытен. — Что происходит с мужчинами, которых использовали как женщину? Тот парень повесился утром. А через какое-то время я узнал, что это Карлос — та самая крыса. — Камило сделал глубокий вдох. — Я должен был его убить. Я должен был его убить. Он упал в реку и я думал, что природа довершит дело, но Карлос выжил, добрался до консерваторов и, как видишь, решил получить все. — Ты любил его? — спросила Мирабель. — Я был влюблен в его любовь. Мне казалось, что я особенный. — Камило грустно рассмеялся. — Я должен был вчера выйти к нему и обменять свою жизнь на жизнь Бруно. — Ну уж нет, — ответила Мирабель. — Если Смерть кого-то и заберет в Энканто, это будет Карлос. Под окнами раздался стон, и Камило с Мирабель вздрогнули, зная, что это означает. Напиток Изабеллы был выпит солдатами и начинал действовать. Кузены выбрались на крышу и притихли, вслушиваясь в ночные шорохи. Вся касита не спала, не спал и Бруно, который тоже чутко прислушивался к тому, что происходило. Стоны становились громче и громче, кто-то закричал так, что Бруно тут же вспомнил поле боя и умирающего от ранения солдата. Это был крик той адской боли, которую невозможно терпеть и за которой следует темнота. Дверь распахнулась, на пороге стоял Карлос. — Я думал, за мной пришла смерть, — с усмешкой заметил Бруно. — Если не скажешь, что твои ведьмы сделали с моими людьми, колдун, я приглашу ее сюда, — ответил Карлос, вскидывая пистолет. И тут боль обрушилась на Бруно. Он знал, что он жив и будет жить еще долго, но вместе с тем он умирал. В его животе будто расцветал хищный цветок, пожирающий изнутри. Он был Бруно Мадригалем и в тоже время он был Хосе, простым солдатом, которого бедность и скудоумие заставили пойти на войну. Он мечтал быть генералом, представлял себя смелым и ловким, тогда как на самом деле был труслив и жаден. Бруно смотрел на Карлоса, но перед его глазами разворачивалась чужая жизнь, которая должна была угаснуть вместо жизни Бруно. Бруно не знал Хосе, но сейчас он умирал вместе с ним. — Смерть… смерть пришла не за мной, — проговорил Бруно, слизывая кровь с прокушенной губы. — В твоем отряде умер… Хосе. — Плевать! — Бруно видел, как подрагивает перед ним дуло пистолета. — Чем они опоили моих солдат? — спросил Карлос снова. — Не знаю о чем ты, — Бруно сполз по стене вниз. На гордость не хватало сил. Вот о чем говорила Смерть, вот какую боль имела ввиду: Бруно знал, что теперь, если кто-то будет умирать неподалеку от него, он будет умирать тоже. Раз за разом, раз за разом, пока Смерть не решит, что довольно. И если такой болью отзывалась чужая смерть, что даст ему пережить смерти близких? Он почти пожалел, что не умер в положенный срок, но в мозгу вспыхнуло: «Мирабель», и он отогнал сожаление, как дым от сигары. Новый крик заставил вздрогнуть обоих. — Я разберусь с тобой позже, — кинул Карлос и вышел на улицу. Его солдаты сошли с ума. Карлос видел это и ничего не мог сделать. Какие демоны их терзали? Хосе воткнул себе в живот клинок, Пабло пытался выцарапать себе глаза, а Исидор — тихий и щуплый, с большими печальными глазами, сидел посреди дороги, обняв себя за плечи, и раскачивался из стороны в сторону. Ни один человек из отряда не реагировал ни на просьбы, ни на приказы, ни даже на выстрелы — Карлос, устав, выпустил пару пуль под ноги трясущемуся как в лихорадке, Симону. — Проклятое, проклятое место. Нет тут людей, только тени. Нет никого, — причитал Симон и вслед за ним эти слова стали повторять остальные. Хватая свои нехитрые пожитки или бросив все, они нестройной цепью направилась к проходу в горах. — Я вас всех расстреляю! — завопил Карлос. — Они опоили вас, идиотов! Они хотят, чтобы вы вернулись в свои горда и рассказали, что в Энканто лучше не соваться! Это все обман! — Командир, и вам не следует оставаться здесь, — заявил Исидор, который нашел в себе силы встать и теперь, чуть пошатываясь, стоял перед Карлосом, держа в охапке свои вещи. — Здесь пахнет смертью, — сказал он тише. — Зачем вам оставаться здесь? Пойдемте с нами. Карлос ударил его кулаком в лицо, взвыв от бессилия. Он мог перестрелять их всех или опустить — это было неважно, он был один. — Ну ничего, — второй раз за эту ночь Карлос кинулся к сараю, где на полу все еще сидел Бруно. — Ну что, остались только мы. Кто же умрет из нас двоих? Ты или я? — он вновь поднял пистолет. — Я умру в любом случае, — ответил Бруно, не открывая глаз, — и в любом случае останусь жить. Я заключил договор со Смертью. Иди, мальчик, спасайся. Уходи из города. Сын ты мне или не сын, я не хочу переживать и твою смерть тоже. — Ты врешь, — прошипел Карлос. Бруно открыл глаза. В темноте они мерцали подобно изумрудам. И Карлос сделал шаг назад. Песок под его ногами заходил, зашуршал, утекая, как вода в сторону Бруно. — Будь ты проклят, колдун, — пошептал Карлос и кинулся прочь от сарая и вслед ему несся смех Бруно и его слова: «Я и так проклят…». Что гнало Карлоса — он сам не знал. Вся его жизнь, с того момента, как он решил найти отца и до этой минуты была одной долгой дорогой к касите. Он остановился у порога, оглянулся на горы, посмотрел на них в последний раз и закричал, запрокинув голову: — Вся ваша семейка — жалкие трусы! Что бы с вами было без этого дома, а? Камило, а может мне повторить те слова, которые ты шептал мне однажды ночью, чтобы твоя мать и твоя сестра слышали это? Он видел, как кто-то зажег свечу и решил что это Камило. Он ждал, что Камило, подгоняемый страхом, выйдет, или хотя б ответит, но дом молчал. И только одна свеча горела на чьем-то подоконнике. — Боитесь! Вы меня боитесь! Хотя я — один из вас, вы воротите от меня нос! Но чем, чем вы лучше меня? Я спалю, спалю ваш дом вместе со всеми вами! Понятно? И засыплю это место солью, я уничтожу Энканто, если вы не хотите меня принять! Двери каситы распахнулись. Никто не ждал его на пороге, но Карлос все-таки сделал шаг вперед, как зачарованный глядя туда, где посреди залитого солнцем патио стоял большой стол, накрытый белой скатертью. Он забыл, что на дворе ночь, что он обещал себе не входить в этот дом, он забыл, что Камило рассказывал про тех, кто блуждали в касите годами и не могли найти выход. Карлос видел счастливых людей, сидевших вокруг стола, они давно, очень давно ждали его. Он не узнавал их лица, но почему-то был уверен, что это и есть его семья. Наконец-то ему стало спокойно на душе, будто все те вопросы, на которые он так долго искал ответы, разрешились. Он нашел свое пристанище, нашел тех, кто будут любить его вечно. И вино будет литься в бокалы из бездонных бутылок, и еда не испортится, и за окном всегда будет солнечное лето… Двери за Карлосом с лязгом закрылись, дом вздрогнул всеми стенами, Альма, стоявшая перед окном со свечой, закрыла глаза и тихо прошептала: «Ну вот и все», и через пару минут дверь открылась еще раз. — Я дома, — крикнул Бруно. — Солдаты ушли. — А Карлоса забрала касита, — Мирабель бежала к нему, скользя рукой по перилам, и боль, поселившаяся в сердце Бруно навсегда, стала чуть-чуть меньше. Уже утром, после спокойного, как в прежние времена, завтрака, к касите сошлись горожане и Альма вышла к ним, чтобы приободрить, успокоить, и рассказать, что отныне Энканто будут беречь страшные сказки об этом месте. Солдаты, уверенные, что чудом спаслись, расскажут всем и каждому, что сюда лучше не соваться, что воздух здесь пахнет бедой, что вода в реках течет отравленная тоской и отчаяньем, что те, кто попробуют еду в этом городе, обречены на вечные муки. Нет лучшей защиты, чем страх. Возможно, когда-нибудь в город опять придут чужаки, но, наверное, к тому времени люди научатся жить без войн и без оружия. Камило, бледный, словно иссохшийся, подошел к Бруно, когда жители Энканто разбрелись по своим делам. — Ты спас нас, — сказал он, — спасибо. — Я ничего не сделал, — ответил Бруно. — Касита. Моя мать. Травы Изабеллы и мужество тех, кто остался в городе. Вот твои герои, не мы с тобой. Благодари их. — Я должен был быть на твоем месте, — качнул головой Камило. — Все кончилось, так или иначе, — сказал Бруно. Они не смотрели друг в другу глаза. Оба знали, что все это ложь: если ты ушел на войну, ты уже не вернешься, всегда нося ее в своем сердце. Свадьбу сыграли через три недели, как и планировали — скромную и тихую, но в церковь пришла вся семья и к концу службы в ней собрался почти весь город. В толпе шушукались и ждали, что с неба посыпятся цветы, правда, некоторые жители Энканто предпочли бы, чтобы с неба посыпались изумруды. Но из набежавших облаков только прыснуло дождем, и через секунду выглянувшее солнце высушило землю. После ужина молодые ушли в комнату Бруно. Мирабель стояла в сиянии лунного света, уже без фаты, но все еще в свадебном платье. — Ты прекрасна и я люблю тебя, — прошептал Бруно. — Почему же тогда у тебя такой грустный взгляд? — она протянула к нему руки. — Любую ношу мы должны нести вместе. — Я слишком многое видел, я заключал сделки, которые не надо было бы заключать, — он поцеловал кончики ее пальцев. — Но я знаю, Мирабель, что мы проживем долгую жизнь, у нас будут дети. Ты будешь счастлива. Я знаю, что так тому и быть и это главное. — А говорили, что ты видишь только смерть, — она качнулась к нему, обнимая крепче. Когда они сплелись воедино, когда жар их тела заставил дрожать воздух, Бруно увидел их общую смерть: два седых старика лежали на берегу реки обнявшись, песчаный купол вставал над ними, пока мужчина, ослабевшей рукой гладил спину своей женщины. Песок вибрировал, ускоряясь, звенел, в нем появилось все больше и больше зеленых искр, пока он весь не стал изумрудно-зеленым, вспыхнул и застыл над умершими стеклянным непроницаемым куполом. Бруно вскрикнул, переживая свою будущую смерть, и замер в объятиях пока молодой Мирабель. — Мы будем вместе всегда, — пробормотала она в его плечо. — Долгие-долгие годы жизни, — откинулся Бруно, — и навсегда после смерти. Смерть, стоявшая за окном, медленно отвернулась и ушла из Энканто, зная, что вернется и заберет свое. Однажды, но не сейчас…