Тысяча и одно видение Бруно

Абуэла не любила рассказывать о прошлом, не любила вспоминать свою молодость, которую она провела в другом городе, где-то за горами. Здесь, в Энканто, было безопасно, и незачем ворошить прошлое. Правда, война добиралась и сюда — горы для людей давно перестали быть непреодолимым препятствием, но как было сравнивать эти всполохи с пожаром, катившимся по стране из конца в конец? Когда в город приходили военные, и без разницы либералы или консерваторы, встречали их одинаково прохладно. Кормили, предоставляли ночлег, но не давали ничего сверх того, что просили. Жители Энканто глядели на незваных гостей чистыми глазами людей, которых война обошла стороной, говорили, что оружия в городе отродясь не было, и выпивки — мало, как мало и молодых мужчин, все, кто мог — ушли, все кто остался — ущербные, иначе тоже ушли бы. Чаще всего пришлые направлялись прямо к касите, безошибочно определяя, где живет необъявленный, но признанный всеми глава города. Самый большой, самый яркий дом стоял чуть в стороне от других, и притягивал к себе взгляд сразу. Он казался гостеприимным и безопасным, и Альма считала, что незачем расстраивать гостей, сообщая им, что безопасно в касите далеко не для всех. В тот день, когда в Энканто вошел отряд — человек двадцать, было так тихо, будто ветер забыл, как ему дуть. Мужчины шли, едва не шатаясь, оборванные, грязные, с тоской в потухших глазах. — Полковник Буэндиа, — прошептал Агустин, увидев предводителя отряда. Мужчина с острыми скулами, худой, с глазами темными и будто неживыми, дернулся, посмотрел на Агустина и протянул ему руку. — Знаешь меня? — прохрипел он. — Кто же вас не знает, — Агуситин пожал протянутую руку и поправил очки. Хоть с виду он походил на тех мужчин, от которых вся польза только в музыкальных салонах, но на самом деле хорошего кроя костюм скрывал железные мышцы, а за приветливой улыбкой и простодушным взглядом прятался ум и стальная воля. Агустин имел верную руку и стрелял метко, не целясь, замечая, что с его зрением пытаться разглядеть мишень бесполезно, так пусть его рукой управляет сам Господь. И Господь, судя по рассказам тех, кому довелось видеть Агустина в деле, управлял на «отлично». Агустин один из немногих то и дело совершал вылазки в соседний городок, покупал там газеты, вел беседы с болтливыми стариками, пьющими кофе на улицах, и приносил новости домой. — Вот как, — полковник Буэндиа усмехнулся, снимая со спины ружье. — И что же от меня тут ждут? — Вам надо отдохнуть с дороги, — Хульета, до этого молча стоявшая рядом с мужем, ласково улыбнулась полковнику. — В нашем доме достаточно горячей воды и вкусной еды. Вашим людям нужен отдых. Полковник не стал спорить, лишь хмуро кивнул, оглядев цепким взглядом Хульету, будто ожидал от нее подвоха. В касите было тихо, их встретила только Альма, провела через дом во двор, где был накрыт щедрый стол. Никто не разговаривал, мужчины ели, не отрывая глаз от заполненных тарелок, запивая еду агуапанелой. Когда все были накормлены, и солдаты ушли спать в пристройку с выстеленной пальмовыми листьями крышей, полковник остался на кухне. Альма готовила на едва тлеющем огне кофе. — Значит вы — Альма Мадригаль, — сказал полковник, доставая из-за пазухи завернутую в чистую тряпицу сигару. — Я слышал о вашем сыне… — Мы не говорим о нем, — Альма сняла с огня джезву, поставила ее на столешницу и повернулась лицом к полковнику. — Он же герой, почему… — Что толку говорить о мертвых? — Альма посмотрела прямо в глаза Ауэрилиано Буэндиа, но полковник был не из тех, кого можно было легко смутить. — Умер? Вы чтите память своего умершего мужа, я видел его портрет на лестнице, но не видел портрета вашего сына… — сказал он с нажимом. — Прислушайтесь к совету старой женщины, не ходите по касите, и солдат своих предупредите. Это место не совсем обыкновенное, вы можете мне не верить… Полковник сухо рассмеялся. — Я готов верить во многое, во что другие не поверят, донья Альма. Тем, кто вырос в Макондо, нет нужны сомневаться в том, что мир устроен чуть более сложно, чем нам хотелось бы думать. Я не буду ходить по вашему дому. Но мне бы хотелось услышать от вас о касите, о вашем муже. И о вашем сыне, — он пристально посмотрел на нее. — В конце концов, мы воюем на одной стороне. Мы могли бы стоять плечом к плечу на поле боя. — Если бы он был жив, — Альма кивнула и отвернулась, разливая по чашкам черный, как деготь кофе. Она поставила чашки на стол и сама села, подпирая голову рукой. — Я расскажу вам, полковник, о себе. Мы жили неподалеку отсюда. Всем был хорош наш город, кроме одного: через него проходило несколько важных дорог, рядом с которыми раскинулись плантации кофе. В мирное время это приносит в город достаток, в тяжелые времена это приводит в город беду. После того, как лавку моего мужа сожгли в третий раз, мы решили уйти. Мы и еще несколько семей… — Я слышал — люди рассказывали, что Педро Мадригаль был тем, кто печатал листовки, критиковал правительство… — полковник сделал глоток кофе и откинулся на спинку стула. — Разве нет? — Говорили, что я ведьма, — Альма усмехнулась. — Стоит ли верить всему, что говорят? Мы были обыкновенными, молодыми и очень счастливыми, и вот это — правда. Полковник поднял руки вверх, словно сдаваясь. — Простите, донья Альма, я не должен был вас перебивать. — Мы ушли из города, пешком, с парой мулов. Мы надеялись найти убежище. И мы его нашли, но нас нагнали. Почти всех мужчин убили, пока женщины прятались в джунглях. Мне было страшно, очень страшно, не буду врать, и вдруг, — я думаю именно в тот миг, когда моего мужа не стало, — я вышла на поляну и увидела дом, большой дом… Я постучалась, но никто не ответил, и я вошла. Мне казалось, то в доме кто-то должен жить, но когда я присмотрелась, то поняла, что тут давно никого нет. И все же, в доме была мебель, тут было даже пианино! И все, все, что надо для жизни: книги, посуда, утварь, а в кладовой — мука, фасоль, травы, вяленое мясо. Все женщины, дети и старики укрылись за этими стенами. Мы слышали, что нас ищут. Преследовавшие нас не были дураками, они знали, что однажды наши сыновья вырастут и заходят отомстить. И они не хотели оставлять нас в живых. Но когда они открыли дверь в каситу, они не увидели нас. Они шли мимо нас, будто мы были призраками, они, кажется, были очарованы этим домом. Оружие выпало из их рук, их глаза стали будто стеклянными — я потом видела это еще много раз… — Альма посмотрел на полковника и в ее глазах он мог разглядеть все ту же ярость, которая горела в них в день смерти ее мужа — время не погасило ее. — Касита убила их? — спросил полковник, ставя пустую чашку из-под кофе на блюдце. Еще до войны он повидал достаточно, чтобы ничему не удивляться. Единственное, о чем он мимолетно пожалел, что это рассказ никогда не услышит его отец. Наверняка бы ему понравилось это место и этот дом, наверняка бы Хосе Аркадио попросил бы о возможности тщательно обследовать каситу и, скорее всего, навсегда сгинул бы в лабиринтах коридоров. — Не всех, — Альма повела плечами. — Те, кто обшаривал джунгли, ушли, не найдя ни нас, ни своих друзей-убийц. А те, кто вошли в каситу… Их не стало, как не стало тех, кто приходил сюда после, тех, кто хотел причинить вред моей семье. — Все другие семьи построили себе дома. А вы остались тут? — Касита выбрала меня, не мне оспаривать такие решения. И не другим. Среди тех, кто прятался в касите, была одна женщина, которая стала кричать, что это дом должен принадлежать кому угодно, но не мне. Не успела она ступить на первую ступень лестницы, как упала и сломала ногу. Никто больше не оспаривал мое право. Рядом с этим домом я похоронила прах моего Педро. Я знаю, его душа еще тут и ждет, когда моя душа освободится от бренной оболочки, — Альма посмотрела поверх головы полковника, и тот с трудом удержался, чтобы не обернуться — ему казалось, что за его спиной повеяло холодом. — Значит, касита защищает вас? — Мало кто может перебраться через горы, — Альма казалось не расслышала его вопрос, — но все-таки время от времени это происходит. Тем, кто ищет убежища, тем, кто не хочет навредить нам, в Энканто всегда рады. Но иногда война врывается и сюда… — Альма пристально посмотрела на полковника. — У меня две дочери, которые все еще красивы, у меня четыре внучки, входящие в пору цветения, а военные часто лишены сантиментов и думают, что могут просто взять то, что хотят. Я помню одного такого. Скользкий тип с тонкими усиками. Он сидел на том самом месте, на котором сидите вы, полковник, он тоже расспрашивал меня о сыне, а потом увидел мою старшую внучку и решили проводить ее до дверей спальни. Он вышел в этот двор через два месяца скитаний по касите, и выглядел уже не таким напыщенным, не таким лощеным. Он сошел с ума, по крайней мере вел он себя как сумасшедший. Мы пытались накормить его, но он выбрался из каситы и ушел в джунгли. Больше его никто не видел. И нет полковник, мне его не жаль. — Вы напоминаете мне мою сестру, — полковник повертел пальцами чашку, разглядывая узор на скатерти. — Та же верность своим ценностям, несгибаемая воля, то же одиночество и нежелание даже попробовать стать счастливой. — Бог забрал моего мужа, но дал нам взамен Энканто. Мне этого достаточно, — Альма встала. — Вам надо отдохнуть, я провожу вас в комнату. Полковник встал, заложил руки за спину. Его лоб прорезали морщины, взгляд был цепким и тяжелым. — Ваша семья? — он подошел ближе к панно, на котором была запечатлена вся семя Мадригаль. — Ходят слухи, что ваши дети и внуки имеют… дары? — он перевел взгляд на Альму. — Люди всякое болтают, мы уже это с вами выяснили, — Альма взяла со стола свечу. — На войне очень ценятся пророки, — сказал полковник, обводя взглядом кухню и задерживая взгляд на фамильном панно. — Жаль, что все это только сплетни. Как слухи и то, что предводитель партизан, некий Эрнандо, и есть Бруно Мадриргаль. Альма равнодушно пожала плечами и первой вышла из кухни. Полковник последовал за ней. Мирабель стояла с другой стороны панно, в маленькой комнатке, в той самой, в которой сама Альма пряталась от преследователей в ту самую первую ночь. Когда шаги абуэлы и гостя стихли, Мирабель выдохнула и опустилась в старое кресло, источавшее странную смесь ароматов — пыли, трав, сладости манго и чего-то еще, может быть дыма. Ей надо было подумать. Полковник Буэндиа был знаменитостью: пока он сам и его солдаты приводили себя в порядок, семья успела посовещаться. Агустин, отец Мирабель, рассказал все, что знал сам, добавив в конце рассказа, что, похоже, полковник — человек благородный. Абуэла справедливо заметила, что война и благородство плохо сочетаются, но все-таки приняла слова зятя к сведению, прошептав на ухо Камило какое-то поручение. Вспоминая это и то, как абуэла вела себя за столом, как откровенно разговаривала с полковником после, Мирабель казалось, что Альма Мадригал знала больше, чем рассказал Агустин. Мирабель вскочила, подошла к панно — узкая щель между досками позволяла видеть кухню как на ладони. Мирабель всегда нравилось внутри каситы. Здесь было сумрачно, тихо и безопасно. Прятаться не было нужды: Альма не покривила душой, дом оберегал их всех. Мирабель видела не единожды, как солдаты, грязно ругаясь про себя, пытались найти дверь Изабеллы или Долорес, но вместо этого все время натыкались на уборную, или внезапно оказывалось, что дверь ведет на улицу и они падали со второго этажа, ломая шею. Она видела, как коридоры замыкаются в петлю, и мужчины, пришедшие в их дом, чтобы принести боль и беду, оказывались в ловушке и были вынуждены петлять по лабиринтам каситы годами, проходя мимо живых людей и думая, что те только призраки. Мирабель просто нравилось прятаться внутри каситы, ей нравилось скользить незамеченной тенью вдоль стен, все слышать, все замечать. Ох, как бы ей пригодился слух Долорес, которая всегда слышала чуть больше, чем другие. Мирабель не завидовала тому, что все в ее семье были талантливее нее. Так сложилось что Хульета, ее мать, стала лучшим лекарем в Энканто, а тетя Пепа умела предсказывать ураганы, дождь и засуху, и жители их городка всегда успевали подготовиться. Луиза, с детства отличающаяся высоким ростом и силой, работала столько, сколько не каждому мужчине было по силу, а Иса, помогая матери, научилась выращивать растения, которые больше нигде не росли, кроме ее теплицы. Камило было достаточно пары тряпок, чтобы он перевоплотится в кого угодно, он так искусно притворялся, что даже родные иногда попадались и не могли его узнать. И даже маленький Антонио старался быть полезным, тренируя крыс, чтобы те относили записки туда, куда указывал их маленький хозяин. А Мирабель просто стремилась помочь каждому, всегда, чем могла и втайне наделась присоединиться к партизанам, среди которых должен был быть и дядя Бруно. Пусть о Бруно не говорили, но не потому, что он погиб: иногда, чтобы жить, надо быть мертвым. Пока Мирабель не исполнилось пятнадцать, она думала о Бруно редко, он был похож на героев песен, которые иногда распевали мужчины, позволив себе лишний стаканчику агуардиенте: полумифическая фигура, окруженная легендами. Ходили слухи, что он был накоротке с самой Смертью, поэтому он знал, когда она появится и кого заберет, поэтому сам он не мог умереть, если не хотел. Камило, став связным с партизанским отрядом, рассказывал Мирабель небылицы, говорил, что видел высокого сутулого мужчину, с крысой на плече, и что лицо у этого мужчины было таким страшным — второй раз на него смотреть не захочешь, и что его глаза горели, как изумруды, с помощью которых он и предсказывал будущее. И именно он и был Бруно, их дядей, хотя все окружающие обращались к нему как Эрнандо, а в народе он давно получил прозвище Эрнандо Бесстрашный. Мирабель не верила кузену, но когда она прижалась ухом к стене комнаты, в которой абуэла поселила полковника, и теплая рука легла на ее рот, она почему-то сразу вспомнила рассказы Камило. — Тс-с, — прошептал ей на ухо тихий голос. — Я свой… Не будешь кричать? Она кивнула. Мирабель знала, что ей ничего не угрожает — если касита кого-то подпустила к ней, значит никакой опасности не было. — Кто ты? Я тебя не знаю, — мужчина развернул ее к себе. — Мирабель, — шепнула она, глазами показав на стену, рядом с которой они стояли. — Там чужие… Нам лучше… Он зашагал от нее вглубь каситы, уверено и так быстро, будто видел в темноте. Или знал застенки не хуже ее. — Эй, — когда они отошли достаточно далеко, Мирабель позволил себе окликнуть незнакомца. — А кто ты и что ты делаешь внутри нашего дома? — Это мой дом, — он остановился и оглянулся. — Я Бруно. Камило сказал, что полковник Буэндиа тут. Мне надо поговорить с ним. Я хотел… Хотел убедиться, что это безопасно. — Tio Бруно… — Мирабель выдохнула, приближаясь к своему дяде ближе. — Камило, конечно наврал, он сказал, что ты страшный, а ты… Он ухмыльнулся. Быстро, так, что Мирабель подумала, будто ей показалось, провел рукой по линии ее подбородка. — Мирабель… Я помню тебя совсем малышкой, тебе едва исполнилось пять и вот… Ты стала очень красивой, Мирабель. От его слов по телу расползалось тепло. Она едва могла различить черты его лица в сумраке застенков, а ее уже тянуло к нему неведомая сила. Мирабель качнулась назад, сделала шаг. — Я пойду? Он кивнул: — Лети, бабочка. И береги свои прекрасные крылья… Но она ушла недалеко, затаилась и вернулась к комнате полковника, снова прижимаясь к теплым шершавым доскам щекой. Бруно уже был там, вошел не из коридора, из очередного тайного хода. Мирабель вжималась в доски, пытаясь расслышать, о чем говорят мужчины, но только отдельные реплики долетали до нее. Полковник Буэндиа звал Эрнандо Бесстрашного с собой. — Кто же останется охранять Энканто? — спросил Бруно в какой-то момент достаточно громко, и Мирабель вздрогнула, будто Бруно знал, кто стоит за стеной и хотел, чтобы она услышала вопрос. И ответ на него. — Я не прошу вести за собой весь отряд, но мне нужны таки люди как вы, Эрнандо. Кто-то встал, раздались шаги, звякнуло стекло. Мужчины допивали оставшийся в бутылке полковника агуардиенте. — Единственное, почему я ушел — это желание защитить семью. Я делаю все, что могу, и все равно иногда сюда порываются отряды. А вы, полковник, предлагаете мне оставить город без защиты. — В этот город не так легко войти. Вы пропустили нас специально? — поинтересовался полковник. — Я хотел поговорить со знаменитым полковником Аурелиано Буэндиа. — Вот что, Бруно или Эрнандо, я понимаю ваше нежелание оставлять родной город, но… — полковник сделал паузу, будто хотел лучше подобрать слова. — Пока мы не уничижим эту мразь, которая мешает простым людям нормально жить — ничего не поможет. Сколько еще ваш отрядик сможет защищать Энканто? Мы должны победить в этой войне, закончить ее, принести мир в Колумбию, и тогда вы сможете вернуться домой. А пока вы сражаетесь за будущее вашей семьи, другие мужчины и касита позаботится о них. Бруно молчал несколько минут. — Возможно, вы и правы, полковник, — наконец сказал он, и Мирабель только сильнее прижалась к стене. Она слышала, как полковник говорит, что, выйдя из Энканто, он и его люди будет ждать Эрнандо и его отряд у излучины реки, там, где три больших валуна отмечают место гибели Педро Мадригаля. Она стояла, дожидаясь, пока Бруно опять появится в стенах. Он заметил ее и неожиданно повернул в другую сторону, прибавляя шагу, сделав вид, что не заметил. Но Мирабель знала лабиринты туннелей каситы едва ли не лучше всех в доме. — Бруно! Подожди! Так не честно! Ты не может вот так просто уйти! Он остановился, и она чуть не влетела в него с размаху. — Возьми меня с собой! — выпалила Мирабель, сжимая в кулаках ветхую ткань его пончо. — Я хочу… хочу воевать! Хочу уничтожить наших врагов! Я хочу быть полезной! — Мирабель… — Я могу стирать, готовить, я очень сильная, не такая как Луиза, но все равно! И стрелять, правда, не так метко, как папа. И я знаю множество лекарственных растений — меня Иса научила, то есть я подсмотрела, но… — Мирабель. — Я так хочу быть полезной! — она тараторила, словно боясь замолчать. — Ты не представляешь, каждый в нашей семье может столько, — она всплеснула руками, — даже Антонио! И как у него получается так дрессировать крыс? Он, мне кажется, даже ягуара приучить бы смог! А я… — Мирабель! — он повысил голос и она осеклась. Они стояли под небольшим окошком, в которое влетал теплый ветер, тусклый свет освещал их лица. Бруно чуть склонил голову, будто хотел лучше разглядеть свою племянницу. Он вздохнул, отводя от ее лица локон. — Война — не место даже для таких сильных и смелых девочек как ты. Ты еще совсем дитя, Мирабель. В его взгляде без труда читалась тоска и печаль, но где-то на дне его глаз вспыхивали и гасли изумрудные искры, и Мирабель даже дышать перестала, зачарованная этим зрелищем. — На самом деле, бабочка, даров так много, однажды ты найдешь свой. Мирабель, — его палец прошелся по линии ее подбородка, едва зацепил кайму губ, — ты должна быть тут, с семьей. Твой уход может принести столько горя, значительно больше горя, чем пользы. В конце концов, говорят, — он подмигнул ей — я могу видеть кое-что в будущем. Поверь, бабочка, тебе не надо сейчас идти со мной. — Хорошо, — она свела брови, выпустила из рук его пончо, порылась в сумочке, которая всегда была при ней, но ничего подходящего там не нашлось. — Подожди! — ее руки взметнулись, она отцепила от своих локонов заколку, которую как-то купила у забредших в Энканто неизвестно какими образом цыган. Золотая бабочка, с тонкими крыльями легла в ладонь Бруно. — Ты должен вернуться домой, — сказала Мирабель, глядя прямо в его глаза, — к семье. Ты должен вернуть это мне, ведь так? — Я вернусь, бабочка, — Бруно бережно спрятал подарок в нагрудный карман рубашки, под пончо. — Ну тогда… пока? — Мирабель криво улыбнулась. Бруно снова накинул капюшон. — Прощай. Наутро, за завтраком, полковник Буэндиа поблагодарил Альму за радушный прием, и, уже вставая, сказал: — У вас удивительный дом, донья Альма. В нем можно вести интересные разговоры с мертвецами. Абэула кивнула, ни один мускул на ее лице не дрогнул. — Надеюсь, полковник, вам будет сопутствовать удача, — сказала она в ответ. — Я в этом уверен. Отряд ушел из города на закате. На следующий день по городу прокатилась новость, что Эрнандо Бесстрашный и некоторые из его людей присоединились к отряду полковника Буэндиа, но на место Эрнандо тут же встал другой. — Смилуйся над нами, Святая Дева, — перекрестилась абуэла. — Сбереги моего сына, — она закрыла глаза и склонила голову. И Мирабель, глядящая на свою бабушку через щель в фамильном панно, перекрестилась тоже. * * * Бруно вернулся через полтора года. Не прячась, прошел через весь город, не вызвав никакого интереса у горожан. Только босые мальчишки шли чуть поодаль, пытливо всматриваясь в его фигуру. Они чувствовали опасность, исходящую от этого человека, но он был один, и это искушало их бросить в него камень. Они почти дошли за ним до каситы, когда Бруно оглянулся, его глаза полыхнули зеленью, и мальчишки припустили обратно в город, не сговариваясь решив, что связываться с этим человеком не стоит. Бруно остановился около двери, ведущей в каситу, и стоял так несколько минут. Он словно знал, что первый человек, который встретит его, будет Мирабель и ждал именно ее. В аду войны, почти теряя человеческий облик, забывая свое имя, он помнил эту девушку. Помнил их единственную встречу, помнил, как уходя из дома той ночью, заглянул в ее спальню и стоял, долго-долго, глядя в ее лицо. Они были знакомы всего несколько минут, но ему казалось, что он знал, какая огромная и светлая душа ей досталась. Мирабель была солнечной, теплой, от нее пахло домом и обещанием счастья, но Бруно не обманывался — под этой мягкой оболочкой таилась воля и упрямство, как внутри сочной мякоти персика была спрятана косточка. Мирабель вздохнула во сне и на ее лице появилась тень улыбки, и Бруно тогда захотел, чтобы она увидела во сне его. Он не мог увидеть будущее, слишком зыбким и подвижным оно было, но он чувствовал его, чувствовал, как нити судьбы плетутся, связывая воедино совершенно разных людей. Стоя той ночью в спальне Мирабель, чувствуя в кармане рубашки эфемерную тяжесть заколки-бабочки, он знал, что уйдет с Буэндиа, что выживет в мясорубке войны, что вернется назад, к ней, к Мирабель. Он знал, что она — его кровь, но он также знал, что она — его судьба, а с судьбой спорят только дураки. — Бруно! Ой, tio Бруно! — Мирабель распахнула дверь и застыла, прижимая руки к груди. Она была не такой, какой он рисовал себе в самые черные минуты, вертя между пальцев ее заколку. Мирабель вытянулась, стала более стройной, впрочем, не утратив приятных глазу округлостей, щеки стали менее пухлыми, волосы — длиннее. Она стала красивее и ярче, а еще в ней появилось что-то еще, что заставляет мужчин оборачиваться таким женщинам вслед. От его взгляда у нее вспыхнули румянцем щеки, она, словно очнувшись, подскочила, обняла Бруно, заключая в кокон своего тепла и запаха. Бурно прикрыл глаза, мечтая раствориться в этом моменте, но Мирабель уже тащила его вперед, через патио, к кухне, где за столом только-только собралась на ужин вся семья. — Смотрите! Смотрите, кто вернулся! — закричала она. Все заговорили одновременно, его обнимали, хлопали по плечам, что-то кричали, и только его мать осталась сидеть во главе стола, глядя на него с пристальным интересом. — Почему ты вернулся? — спросила она, когда гомон улегся, а Бруно поставили стул в противоположном конце стола, как раз напротив матери. — Мне надоело воевать, мама, — ответил он честно. — Консерваторы, либералы… Когда что одни, что другие приходят к власти, они перестают быть людьми. Тошно смотреть. Я думал, что делаю что-то важное, что принесет покой и мир этой земле, счастье моей семье, тебе — гордость за меня. У меня ничего не вышло. — А что полковник? — Абуела чуть округлила бровь. — Он стал одним из них. Где бы он ни был, вокруг него рисуют мелом круг, в который никто не имеет права заходить. Говорят, когда он был в Макондо, он родную мать не подпустил близко. Абуэла вздохнула. — Война не кончится никогда, — сказал Бруно, опуская голову и сжимая в руках столовые приборы. — Никогда. — Камило, — голос его сестры, Пепы дрогнул, — он занял твое место. Люди не хотят мириться с тем, что происходит. Бруно кивнул, поднимая глаза на сестру. — Он хорошо умеет менять личины, Пепа, смерть его не узнает. Он вернется к тебе. — С каких пор ты приносишь хорошие вести? — пробормотала она, но Бруно видел, как дернулись в улыбке уголки ее губ. Всю неделю после возвращения он ел и спал, мир выглядел размытым, и единственным ярким пятном в нем была Мирабель. Он лениво наблюдал за ней, качаясь в гамаке, натянутом в патио. Она напевала, вышивая, садилась с другой стороны двора, и он смотрел из-под полу прикрытых век, как она бросает на него взгляды. В один из таких вечеров он подманил ее, она подошла, положила руку на край его гамака. — Что, tio? Он осторожно взял ее другую руку, повернул ладонью к себе и вложил в нее ту самую заколку. — Я обещал вернуть это тебе, бабочка. Она моргнула, сосредоточенное, взрослое выражение ее лица будто поплыло, Мирабель посмотрела не него, чуть округляя губы, распахивая глаза. — Ты хранил ее? — спросила она тихо. — В минуты отчаянья я смотрел на ее крылья, и мне казалось, я вижу свет, я вижу выход. И я никогда не забывал, что должен вернуться, чтобы отдать ее тебе. Ее щеки залил румянец, она прикусила губу и сказала тихо: — Я знала, что ты вернешься. Я молилась, мы все молились. Он позволил слегка коснуться губами тыльной стороны ее ладони, она, едва слышно охнув, тут же отошла, села на свое место и принялась вышивать в сто раз сосредоточеннее, уже не поднимая на него глаз. Через неделю он сказал матери, что ему нужна новая одежда. — Я сошью! — вызвалась Мирабель, сидящая тут же, по правую руку от абуэлы. — Я быстро шью, и мои рубашки лучше, чем продет в своей лавке сеньор Ортис! Мне только надо снять мерки! — Она поспешно вскочила, будто боялась, что Бруно откажется, и убежала наверх. Он проводил ее взглядом. — Перестань так смотреть на нее, будто влюблен. Ты ее дядя, — сказала Альма, видевшая его насквозь. — И что с того? Боишься появятся правнуки с поросячьим хвостом? — Ты старше ее на двадцать пять лет, — добавила она жестко. — Когда полковник Буэндиа встретил свою жену, ей было десять, а ему почти тридцать. И он до сих пор жив, а она давно в земле. Что возраст? Только цифры. — А как же церковь? Вы одна кровь! Бог… — Я давно не верю в бога, — перебил ее Бруно. — Все, о чем ты говоришь, мама, ерунда. Ты не остановишь меня. — Для тебя не осталось ничего святого? — спросила Альма тихо. Бурно видел, как мелко дрожат ее руки, сложенные на груди. — Осталось. Мирабель, — ответил он матери с улыбкой. Мирабель вернулась, держа в руках тетрадь, карандаш и мерную ленту. И хотя абуэла так и не ушла, зорко наблюдая за ними двумя, Бруно не расстроился. Будущее не стоило торопить, он был готов ждать. Рубашки и брюки вышли на славу. В таких не стыдно было выйти в город, но вот только в город Бруно идти не хотел. Ему нравилось сидеть дома, ощущать медленное течение жизни, смотреть на Мирабель, любоваться ею, говорить с ней. Она все время вилась вокруг него, касалась, обнимала, называла tio, произнося это слово так дурманяще порочно! Она то и дело тормошила, требуя, чтобы он рассказал о том, что видел, и слушала, даже когда он, забывшись, переходил от выдуманных им самим историй о далеких странах к не выдуманным и страшным — о войне. — Как после этого можно жить? — спросила она его однажды, когда он рассказал, как они вошли в небольшой город, едва ли больше Энканто, и не обнаружили там ни одного живого человека. Даже собаки и кошки, которые не успели удрать, были убиты. Он не нашел, что ответить. Она тогда обняла его, пряча свое лицо в изгибе его шеи. Ее волосы щекотали его щеку, он закрыл глаза и думал, что если он должен был пройти по всем этим дорогам, чтобы оказаться в объятиях этой женщины — оно того стоило. Раз в неделю они вдвоем по крышам сбегали из каситы, шли на берег реки, прихватив с собой толстое покрывало, корзинку с едой и бутылкой вина. Они болтали, смеялись, смотрели на звезды. Едва бросив взгляд на небо, Бруно поворачивался к Мирабель, смотрел на то, как сияют ее глаза, гладил ее руки, касался ее волос, заправляя выбившиеся пряди за ухо. Он видел, как туманился ее взгляд, как она то и дело склонялась к нему, замолкая, ожидая его следующего шага, и ничего не предпринимал. Он ждал, когда ее интерес к нему станет привязанностью, а потом — когда привязанность превратится в любовь. Время текло. Тихая любовь его сестер, жесткая любовь его матери, были водой, которая питала его, но привязанность Мирабель была солнцем, которое оживляло. Мир, привычно серый, мрачный, в котором была только боль и ночные кошмары, стал меняться. Бруно стал замечать, как листья трепещут на ветру, меняя зеленый оттенок в зависимости от того, как на них падает солнце. Он мог замереть, скользя взглядом по небу, провожая облака, уходящие за горы. Он опускал руки в воды реки и прикрывал глаза, и будто слышал шепот, обещавший ему, что он больше не будет одинок. Но еще были ночи, когда ему, проснувшемуся от очередного кошмара, казалось, что он на войне и сейчас будет убит. Руки шарили вокруг в поисках оружия и не находили его. Он чувствовал на языке вкус крови, откуда-то тянуло запахом пороха и гнили, сердце отбивало барабанную дробь. И тогда Бруно вставал, тащился из последних сил к двери, вываливался в коридор, и ему было плевать, увидит ли кто-нибудь его в таком состоянии. Он доходил до спальни Мирабель и замирал на ее пороге. Он клал руки на стену, рядом с ее дверью, почти не дышал, чтобы услышать ее дыхание, и медленно приходил в себя. Потом он озирался, глядел на двери спален племянниц, сестер и их мужей, на дверь пустующей спальни Камило, на дверь, разрисованную изображением зверей, за которой так сладко спал самый младший из них — Антонио, на дверь спальни своей матери. Ужас уходил, втесняемый мрачной решимостью сделать все, чтобы их не коснулась война. В один из дней, Бруно встал непривычно рано, вышел на кухню, пока даже Хульета спала, сварил себе кофе и сел на широкий подоконник. В детстве от Альмы ему столько раз влетало за это. Он как наяву слышал ее недовольный голос: «Это что еще такое, молодой человек? Для кого тут стоит стол и стулья?» — Это что еще такое? — раздалось у него над ухом. Но Хульете далеко было до строгого тона матери. Она улыбалась, качая головой. — Бруно, что случилось? Такая рань, а ты уже тут. — Хотел помочь тебе, — сказал он, моментально поверив, что так и было, и именно за этим он пришел на кухню так рано. Хульета только снова качнула головой. Она насыпала на стол муку, руками нежно прошлась по ней, собирая в горку, привычно сделала в ней углубление и налила немного теплой воды. Бруно стал замешивать тесто. Руки помнили. В детстве они с Хульетой вместе часто вставали раньше всех, чтобы приготовить к завтраку свежие арепы. — Я верил, что твои арепы могут излечить от чего угодно, — тихо проговорил Бруно. — Если вечером что-то происходило со мной… плохое, то утром, после того как мы c тобой готовили, мне становилось легче. Хульета оперлась спиной о стол, встав рядом с братом. — Бруно… — она коснулась его лица рукой. — Ты и правда пришел только чтобы помочь мне? — Сделай еды побольше, я должен проведать своих ребят, Камило. Если получится, я верну его домой. Хватит ему играть в эти игры. Хульета кивнула, не стала спрашивать, говорил ли он с Пепой. — Он очень изменился, Брунито, — сказала она, раскатывая между ладонями шарик теста. — Твой преемник погиб не так давно, Камило встал на место предводителя… Он же совсем еще мальчишка! Сейчас, Агустин говорит, стало спокойнее, но Пепа и Феликс все равно переживают, да еще ты сказал, что война не кончилась. — Она не кончится никогда. Знаешь, я же нашел семьи тех, кто был повинен в смерти нашего отца. Хульета прикрыла рот тыльной стороной ладони и медленно опустилась на стул. — Ты не сказал маме? — Что я мог сказать ей? Она мечтала о мести, и я тоже иногда думал, что успокоюсь, если посмотрю в глаза убийц. Но тех, кто убивал отца, давно самих убили, а их дети, внуки… Я нашел их, простых людей, живущих такой же жизнью, как и мы тут. Крестьяне, работающие с утра до ночи. Есть и те, кто пошел по стопам своих отцов и взял в руки оружие. Только знаешь, сестренка, они уже в аду войны, и если они оттуда выберутся — не мне их судить. Он ушел до того, как встали остальные и вернулся через три дня, опять один, незаметно, просто вдруг оказался в своей комнате, будто и не уходил никуда. И опять Мирабель почувствовала его возвращение первой, влетела в его комнату, разве что дверь с петель не сорвав. — Это не честно! — заявила она, вставая посреди его комнаты и складывая руки на груди. Пусть внешне Изабела походила на Альму больше других, но что касается характера, то в бабушку определенно пошла Мирабель. — Что нечестно, бабочка? — спросил он ее, улыбаясь. — Ты… — она с любопытством огляделась. Она ни разу не была здесь. Обстановка в комнате была почти спартанской: узкая кровать, застеленная чистым бельем без единой вышивки, стол, с ворохом бумаг, стул, на котором высилась стопка чистой одежды голые стены — только на одной висела небольшая и потрепанная карта Латинской Америки, с корчинево-черным пятном в самом центре Колумбии. — Но… — Мирабель встряхнула головой, поправила очки и свела брови. — Во-первых, ты ушел и ничего не сказал мне! Я тоже хотела увидеть Камило! Мы все хотели! — заявила она. — Во-вторых, дядя, твоя комната — самая ужасная в доме! Надо с этим что-то делать! — И что же ты предлагаешь? — спросил он ее, готовый согласиться на все. Пусть она хозяйничает в его комнате, раз уж и так навсегда поселилась в его сердце. Бруно было приятно думать, что его будут окружать те вещи, которые выберет для него Мирабель, которые будут согреты теплом ее дыхания, которые придутся ей по нраву. — Я подумаю, — она снова поправила очки. — Так что с Камило? — Он вернется, — только и сказал Бруно. То же самое он сказал Пепе. — Война! Игры мужчин! — бушевала она так, что воздух в комнате потрескивал и Бруно бы не удивился, если бы вокруг сестры стали сверкать молнии. — Ты был таким тихим и домашним! С чего ты решил, что уйти в джунгли, быть партизаном, это твое? Что за глупость вообще! Хорошенький пример детям! И вот результат — Камило решил пойти по твоим стопам! Какой в этом прок, прятаться в джунглях! Он мог бы жить тут, в Энканто, в безопасности! — Он пытается сберечь эту безопасность для всех нас, — сказал Бруно с мягкостью, так давно не свойственной ему. — Он не приходит сюда, — Пепа устало опустилась рядом с ним. — А он не хуже, а то и лучше твоего знает все тайные тропы, все тайные лазы в каситу. Почем он не приходит, Бруно? Вместо ответа, он обнял Пепу за плечи и оставил поцелуй у ее виска. Потом, уже ночью, Бруно снова лежал без сна, остро переживая ностальгию и тоску по джунглям, по той жизни, в которой он, по крайней мере, был уверен в правильности выбора пути, как теперь в этом выборе был уверен Камило. Бруно не хотел возвращаться в джунгли, но он скучал по тем временам, по себе, молодому и горячему, полному идей о счастливом будущем своей страны. Глядя в темноту ночи, он не лгал себе: он превратился в разочаровавшегося во всем мужчину, и в этот момент, впервые за время, прошедшее с его возвращения, он задумался: а не уйти ли ему, освобождая Мирабель от ее будущего с ним. Воспоминания о Мирабель, которая мирно спала в своей кровати, будто разогнали темноту, впуская в духоту комнаты свежий воздух. Бруно сделал глубокий вдох и закрыл глаза. Он разочаровался в войне, он разочаровался в собственной способности что-то изменить для всей страны, но пока еще в его душе теплилась уверенность, что он может сделать что-то полезное для своего города, для своей семьи. И для Мирабель. Он стал больше помогать и дома и в городе, берясь за любую работу, но предпочитая ту, при которой не надо было общаться с новыми людьми. Вечерами, на кухне, он оставался за столом, и пока Мирабель мыла посуду и вытирала ее досуха белым полотенцем, он мастерил простые безделушки из дерева, орудуя ножиком быстро и ловко. Первое, что он сделал — изящный гребешок для Мирабель, по краю которого порхали нежнокрылые бабочки. Мирабель, убрав кухню, доставала нитки и ткань, садилась рядом и вышивала. Чуть позже другие члены семьи присоединялись к ним. Агустин играл на пианино, или Пепа читала вслух любимые ей до слез любовные романы, или Долорес пела, и ее нежный голос уносил в райские кущи. И в такие моменты Бруно казалось, что счастье можно потрогать руками. Иногда, он вместе с Феликсом и Агустином просматривал газеты и видел, что конец войны близок, но его убеждение, что война будет тлеть еще долго, если не всегда, не могли поколебать никакие газеты. Он молчал, не вступал в жаркие споры своих зятьев, слушал и вспоминал долгие беседы с полковником Аурелиано Буэндиа, с которым он чувствовал одновременно и родство, будто они были потерянными братьями и абсолютную различность. Когда-то они оба верили, что их умение заглядывать за грань, поможет им что-то изменить. Какими же глупцами они оба были! * * * Они с Мирабель поругались на следующий день после того, как полковник Буэндиа подписал Неерландский договор. У них и раньше случались размолвки, но в этот раз Мирабель обиделась всерьез. Бруно предполагал, что ей надоело ждать шагов с его стороны, неопределенность томила, а их родство не делало ситуацию проще. Он должен был поговорить с ее родителями, открыть перед всем городом свои чувства к ней, выйти беззащитным и уязвимым, позволить гневу Агустина выплеснуться наружу, позволить Хульете смотреть на него с укором, а потом уговаривать, объяснять, просить и требовать, чтобы Мирабель все-таки отдали ему. Он должен был пойти в церковь — что бы он ни говорил про свою веру в Бога, а розарий всегда был спрятан под его рубашкой. Он должен был на коленях вымаливать разрешение на брак. Он должен был применить все красноречие, если надо опуститься до подкупа и шантажа, только чтобы падре написал Епископу. Но вместо этого Бруно все медлил, опасаясь, что их окончательное сближение с Мирабель принесет не только радость, но и боль. Так было всегда — стоило с кем-то сблизиться, это всегда ранило. Он боялся сделать последний шаг и навсегда вручить свое сердце Мирабель. Бруно знал, что она его не предаст, но он не был уверен, что сможет сделать ее счастливой, и это было во сто крат хуже. Он боялся, что став его женой, Мирабель разочаруется, пресытится и наконец начет тяготиться им. Слова Альмы сказанные ему когда-то, все-таки дали свои ядовитые ростки и теперь отравляли его душу. Новости об окончании войны и о подписании договора разлетелись быстро, чуть всколыхнули городское сообщество и угасли, словно припорошенные ежедневными рутинными делами. Только Пепа все не могла усидеть на месте, ходила по двору, пила кофе — чашку за чашкой и ждала сына. Ее нервозность передалась всем, и никакие уверение Антонио, что крысы уже бегут с посланием для Камило, никакие уговоры Хульеты успокоиться и расслабить, никакие попытки Феликса развесить ее, успехом не венчались. — Давай сходим за ним, — предложила Мирабель Бруно, глядя на мечущуюся по патио Пепу. — Почему никто не хочет просто сходить к Камило? — Нельзя торопить будущее, — ответил Бруно. — Да, а терпение — добродетель, — Мирабель горько усмехнулась, встала, взмахнув юбками. — Мне кажется, чаша моего терпения показывает дно. Наверное, поймай он ее тогда за руку, скажи ничего не значащую ерунду, пошути, коснись губами запястья, и она бы снова стала Мирабель — солнечной, яркой, понимающей, теплой. Любящей. Но он позволил ей уйти и она, словно зараженная нервозностью тетки, всхлипывая, бросилась в свою комнату и заперлась в ней до вечера. Ночью вернулся Камило. Он пришел не один, с ним был его друг, ставший правой рукой. Хмурый, молчаливый, с золотисто карими глазами ягуара, он не понравился Бруно. Они уже встречались в отряде, Бруно тогда спиной почувствовал опасность, спросил о новичке Камило, а тот только усмехнулся: — Карлос мой друг, — сказал он отрывисто и больше ничего не добавил. Вечером праздник, устроенный в честь Камило, моментально перерос в нечто большее. Люди искренне хотели верить, что они на пороге чего-то нового, лучшего, что мир, обещанный политиками, принесет с собой благоденствие всей стране и что больше не придется жить в тревоге о своих мужьях, сыновьях, братьях. Бруно, считающий, что еще ничего не кончилось, ушел в тень, наблюдая за тем, как веселятся другие. Мирабель — яркая, веселая, танцевала, обивая каблуками ритм, смеялась, и все время вокруг нее крутился Карлос. Даже издали Бруно видел, сжимая кулаки так, что ногти входили под кожу, какими голодными глазами тот смотрит на его Мирабель, и в душе поднималась волна злости. Такая злость позволяла на войне идти в атаку, забывая про страх, убивать, забывая про жалость. Он ждал достаточно. Что-то внутри лопнуло, зазвенев. Он пошел к кругу танцующих, зная, что готов принять свое будущее, чтобы оно не несло. * * * Еще не раздался стук в дверь, не было слышно звука шагов, а она почувствовала, что он вернулся. Мирабель как во сне спустилась, открыла дверь и увидела незнакомца, а совсем не того мужнину, о котором грезила полтора года. Этот мужчина — в грязной запыленной одежде, с посеревшим лицом и пустыми глазами, совсем не походил на тот образ, основательно выправленный воображением, который она хранила в своей душе. И все-таки сердце дернулось ему навстречу, и счастье наполнило ее до краев. Бруно вернулся. Мирабель сама не могла понять, что с ней происходит. Ее чувства к собственному дяде были не похожи ни на что, о чем она читала или слышала. Она испытывала жгучую смесь из страха, отвращения, томления и вожделения, скручивающего ее живот, когда она смотрела на tio. Она чувствовала на себе его тяжелый взгляд и обмирала, а потом, лежа без сна в своей постели, ожидала, что он откроет дверь, войдет, ляжет рядом с ней, а у нее не хватит ни сил, ни желания сопротивляться. Между ног становилось горячо, а в горле понимался ком, и Мирабель хотелось расцарапать себе лицо от невозможности разобраться в мешанине собственных ощущений. Но он не трогал ее, не прикасался даже невзначай, только смотрел, следил за ней из полуопущенных век, и она оставалась рядом с ним, словно на привязи его взгляда. Она ждала чего-то особенного, и когда он вложил в ее ладонь ту заколку, которую она сняла со своих волос в минуту прощания, что-то в душе натянулось, она ждала, что сейчас что-то почувствует. Но его губы коснулись ее руки, и ее окатила только волна смущения и больше ничего. Мирабель хотелось кричать: больше всего она ненавидела не понимать чего-либо и еще больше — не понимать саму себя. Прошла неделя, когда он сказал, что ему нужна новая одежда, и она с готовностью бросилась шить ему рубашку, брюки и руану. Умело кладя стежок за стежком, наметывая рубашку, она думала о том, что нужна примерка. Хотя выкройка была сделана умело и правильно, мысль зудела, не давая покоя. Она представляла, как он скинет рубашку, рассыпающуюся от ветхости и пропахшую войной, как она поможет ему аккуратно, чтобы не разошлись швы, надеть новую, сшитую ее руками, и тогда сможет проскользить ладонями по его телу, оглаживая плечи, касаясь загривка, зарываясь пальцами в волосы. Ей пришлось напомнить себе сделать вдох. Но все пошло не так: он выставил ее за дверь, сам переоделся и только потом позвал. Она взяла в руки булавки, чтобы подколоть рукава, и будто случайно, но на самом деле сознательно уколола его. — Прости… — пошептала она тут же, не поднимая глаз. Бруно коснулся ее подбородка, чуть приподнял голову, посмотрел в глаза и усмехнулся. — Все в порядке, бабочка, — и узнавание прошило ее от пяток до затылка. Будто они снова стояли за стенами каситы, словно они только увидели друг друга и поняли, что эта встреча предопределена судьбой. В распахнутое окно влетели две бабочки с яркими желтыми крыльями, закружились по комнате и через секунду вылетели на улицу. Страх ушел. Мирабель с того дня спокойно спала в своей постели, позволяя себе наслаждаться обществом своего вновь приобретенного tio. Та связь, которую они оба чувствовали, обретала прочность, крепла с каждой минутой, проведенной вместе. Мирабель знала, как утешить его, если он спускался в столовую, и она видела, что его глаза снова помертвели. Мирабель знала — ему снилась война. Тогда она вела его к реке, они вместе смотрели на разноцветные воды, Мирабель пела, или рассказывала простые истории о жителях Энканто: у сеньора Ортиса опять сбежали ослы, а Ребекка с соседней улицы не может решить за кого идти замуж — за своего кузена или за приезжего торговца, падре Марио, сменивший падре Флоренса, уже заготовил письмо епископу, он уверен, что Ребекка выберет кузена. А у вдовы Мерседес, которая живет недалеко от церкви, такой урожай апельсинов, что она не знает, что с ним делать, надо бы пойти и помочь… Бруно оживал, его взгляд теплел, улыбка трогала губы, он нежно касался ее пальцев, и Мирабель улыбалась ему в ответ. Они проводили почти все свободное время вместе, чаще всего на виду у всех, защищенные от косых взглядов и пересудов, может быть собственным родством, а может быть чем-то волшебным, делающим их невидимыми для всех, даже для родителей и сестер Мирабель. И только абуэла видела все. Она не спрашивала прямо, но то так, то эдак заводила разговоры о том, что связывает Мирабель и Бруно. — Он — моя семья, — отвечала Мирабель неизменно, широко раскрывая глаза. — Он мой друг, — добавлял она, после раздумий. «Он — моя судьба» — думала она про себя. Что бы не происходило, он всегда был на ее стороне. Он вставал на ее защиту перед абуэлой, которая всегда предъявлял ко всем самые высокие требования. Он не повышал голос, он редко вступал в перепалки, но если он заговаривал, смолкали все. «Человек, вернувшийся с войны, и повидавший то, что видел Бруно, способен на все», — сказал как-то Агустин. Бруно делал для нее смешные безделушки, которые она бережно хранила. Только его гребень мог распутать ее волосы так бережно и нежно. Только его ожерелье из зеленых бусин, мерцавших странным светом, так подчеркивало ее глаза. Иголки, подаренные им, никогда не тупились, нитки — не путались, а из ткани, выбранной им, всегда получалась лучшая одежда. С Бруно было легко смеяться, и тепло молчать, они оба любили дождь, и выдумывать истории. Он любил драматические концы, запретную любовь, смерть и разлуку в финале, но ради нее, — Мирабель это точно знала, — позволял главным героям своих историй обрести счастье. — Это неправдоподобно, — заявлял он ворчливо. — На самом деле все всегда кончается смертью. — Ничего никогда не кончается смертью! — спорила Мирабель. — Остаются те, кто помнит, если умер один, другой хранит любовь в своем сердце. Tio, скажи… — У нее было к нему столько вопросов, но он не хотел отвечать, всегда чувствуя, когда она собиралась заговорить о том, что происходит между ними. Пока у нее хватало терпения ждать. Она всегда помнила, что они — кровные родственники, но почему это не казалось чем-то непреодолимым. Разве любовь, расцветающая в ее сердце, могла быть чем-то гадким и плохим? Разве Бог не видит, что их помыслы чисты? Разве Святая Церковь, в лице Епископа, суровая, но милосердая к своим детям, не поймет? Не простит? Только бы сам Бруно захотел быть с ней и только с ней до могилы. Ей было уже почти восемнадцать, незаметно прошел почти год, как Бруно вернулся. Он уже не походил на того старика, которому она открыла дверь. Пусть седина сияла в его черных кудрях, но глаза теперь излучали мягкий свет, и этот свет был всем, что она хотела видеть. Ей нравилось запускать руки в его волосы, вести медленно, осторожно, глядя как серебряные и черные пряди скользят между пальцев. Его руки были сильными и нежными. Когда он вел пальцами от ее ладони к плечу, вслед за его движением в крови разгоралось пламя. Все его рассказы, какими бы они не были — грустными или страшными, веселыми или печальными, запутанными или простыми, заставляли ее переживать и думать. Он был миром — угрожающим, опасным, завораживающим, красивым, невероятным. Он был ее миром. Мирабель снилось, как tio склоняется над ней, и его губы шепчут ей, снова и снова: «Моя любовь, ты моя любовь, бабочка. Навсегда, только ты…» Она просыпалась с колотящимся сердцем и зудом, охватывающим ее тело от кончиков пальцев ног и до макушки. Она вставала у кровати и молилась, чтобы унять его. Ее тело жаждало греха, и сколько бы ни уговаривала себя Мирабель подождать, с каждым днем это было все труднее и так смешно было снова слышать от абуэлы вопросы о том, насколько прилично ведет с ней Бруно. — Мирабель, — они с бабушкой были одни, Бруно еще не спустился вниз, Хульета с Пепой развешивали во дворе белье, остальные разошлись после завтрака по своим делам. — Мирабель, сядь. Мирабель сразу поняла, о чем будет разговор. Села, сжимая под столом кулаки. — Он не трогал тебя? — спросила абуэла, — кивком указывая на лестницу. — Не заставлял делать то… — Бабушка! — Мирабель чуть не задохнулась от возмущения, вскочила, упираясь руками в стол, — как ты можешь… — Сядь, — строго сказала абэула. — Я вижу, давно вижу, как он смотрит на тебя. И я боюсь за тебя. Он стал жестким, не думала я, что из такого изнеженного мальчика получится такой жестокий мужчина. Он мой сын, он главный наследник всего, что здесь есть, но если он обидит тебя… Мирабель чувствовала, как румянец расползается по ее щекам, стекает по шее. Она сжимала кулаки, не зная, что сказать. — Я люблю его, — прошептал она, впервые вслух признаваясь не только абуэле, но и самой себе. — Я люблю его так, что мне больно. Быть с ним рядом столько, сколько отмерил Бог, родить ему детей, держать его за руку, прикасаться к нему, говорить с ним, знать, что он мой… Абуэла, смеживая веки, вздохнула. — Он ни разу даже не поцеловал меня, — сказал Мирабель жестко. — Возможно, ему этого и не нужно? Абуэла открыла глаза и насмешливо посмотрела на внучку. — Терпение — великая добродетель, Мирабель, и Бруно это хорошо известно… Но терпение самой Мирабель было на исходе. Там, где абуэла видела добродетель, Мирабель начало чудиться пренебрежение и равнодушие. Не терпение удерживало ее от того, чтобы прийти в комнату своего дяди ночью, показывая свою готовность на все, а гордость. Она мучилась от того, что дни их, наполненные томлением и обещанием, стали похожи один на другой, время застыло, перестало двигаться. Это мучило, и за показной веселостью Мирабель скрывала боль, сочившуюся по венам. Она думала, что ему просто ничего больше не надо — только класть свою голову ей на колени, смотреть через ресницы, говорить своим медовым голосом, лишая ее покоя и сна, изводить, держать рядом, но не подпускать близко. Вот почему когда Карлос, от которого шел жар желания, пригласил ее танцевать раз и другой, она пошла. Она знала, что со стороны выглядит беззаботной, веселой: ее юбки развевались, на ключицах выступил пот, она то и дело облизывала губы, не глядя ни на кого конкретно, улыбаясь так, чтобы никто не знал — кому предназначаются ее улыбки. И она не смотрела в ту сторону, где сидел ее дядя. Ей незачем было смотреть: она знала, что он наблюдает за ней. Когда он подошел к ней, словно вырос из темноты, все вокруг смолкло. Они стояли, глядя друг на друга и магия, которая хранила их тайну, осыпалась к их ногам золотистым песком. Мирабель, сквозь шум в ушах, слышала, как охнула ее мать, как рыкнул отец. Бруно стоял на расстоянии вытянутой руки от нее, воздух между ними вибрировал, становясь с каждой секундой все более горячим. Порыв ветра сорвал с волос Мирабель цветок, подаренный Карлосом, но она не пошевелилась, глядя прямо в глаза Бруно. Она ждала. Он сделал шаг к ней и одновременно с этим, ветер, набирающий силу, вдруг закружился вокруг них, сильнее и сильнее, поднимая в воздух песок. Не прошло и пары мгновений, как они оказались отсечены от всего мира непроницаемым песчаным куполом, но Мирабель не было страшно рядом с протягивающим ей руки Бруно. — Ты выйдешь за меня? — он был серьезен, но на дне его глаз она опять увидела изумрудно-зеленые танцующие искры. — Да! — крикнула она, смеясь. — Да! Воздух был раскаленным, и когда Бруно притянул ее к себе и поцеловал, Мирабель на секунду показалось, что сейчас песок, кружащийся вокруг них, расплавится и превратится в стекло, навечно заключая их в плен. Но стоило им разорвать объятия, как песок осыпался, и ветер стих, будто его не было. Мирабель, все еще держась за руку Бруно, огляделась: они стояли в центре песчаного круга, на площади не было никого, кроме семьи Мадригаль. Альма, высоко подняв голову и сложив руки на груди, смотрела прямо на них, и лицо ее ничего ровным счетом не выражало. Отец дышал тяжело и, судя по тому, с каким усилием мама удерживала его на месте, пытался прорваться к своей Мирабу. — Что здесь, черт возьми, Бруно, происходит? — не выдержал Агустин, и от его тона у Мирабель замерло сердце. — Я хочу взять Мирабель в жены, я прошу у тебя ее руки, — ответил Бруно, сам делая шаг навстречу Агустину. — Я люблю ее больше жизни, и сделаю все, чтобы она была счастлива. — Ты старик по сравнению с ней! — выкрикнул Агустин наконец вырываясь из хватки жены и подходя к Бруно. Больше никто не шелохнулся. — Он не старик! И я его люблю и буду любить всегда, и если… — Мирабель распрямила плечи и теперь она смотрела на отца с таким гневом, что тот невольно отшатнулся. — Вы нас не разлучите! — сказала она тихо, но твердо. — Давайте вернемся домой. Негоже разбираться с такими вопросами посреди главной площади города. Агустин, Хульета, пойдемте, остальные — позовите тех, кто так трусливо сбежал. Надо убрать здесь все. Завтра новый день, не будем начинать его с оставленного на площади мусора, — ровным тоном сказала абуэла и первой развернулась в сторону каситы. Никто не посмел ее ослушаться.