О мраке и белогрудой птице

часть 4

ВОССТАНИЕ

pov Алина

      Когда пальцы проскальзывают по прохладной поверхности стекла, она хочет спрашивать, подлинна ли эта безмятежность? Девушка зрит, за ней нет ничего настоящего в обилии ледяного и безрадостного белого цвета, когда её лоб прижимается к поверхности окна. Никто не увидит её по другую сторону палаты. Никто не взглянет за серебристый отблеск двойного стекла, от внутренней стороны которого не предназначается видеть подходящих к стенам людей и спешащих в коридоре ангара докторов. Эта часть госпиталя закрыта и отделена от основного отделения парами двойных герметичных дверей. Алине объясняют, во время эпидемий эти помещения используются для того, чтобы изолировать больных. Она не покидает холодную сталь стен уже более половины часа, не переставая вдыхать сухой, напитанный лекарственным запахом воздух. Отделённые друг от друга кабины не походят на палаты, в которые победительница приходит для осмотра и приёма лекарств. Они построены подобно закрытым друг от друга вагонам с белыми стенами, вытянутыми вдоль горизонта окнами и подведёнными к отделениям поручнями, от которых дозволено взглянуть на проходящих лечение больных. Алина просит ответить, какова нужда содержать Александра здесь? Он не несёт заразу, не страдает от болезни, которая могла бы погубить население дистрикта-13. И теперь он проснётся в одиночестве.       Победительницу приглашают в госпиталь с наступлением утреннего времени. И ночь не запоминается ей покоем. К наступлению комендантского часа с Александром всё ещё работают врачи, и никому не позволяют нарушить расписание, чтобы занять госпиталь и дождаться новостей о здоровье юноши. Женя выбирает место за спиной Хеймитча вместе с победителями, пока мужчина пытается уговорить Багру остановиться у дверей их квартир, когда солдаты преграждают ей путь. Николай не сотворяет забаву из того, как женщина намеревается ударить одного из военных, чтобы те уступили ей дорогу к лифту. Исключения не делают даже для неё, и всем велят разойтись к своим комнатам, двери которых не принято открывать до утра. Иное является нарушением дисциплины. Хеймитч, веля всем шустро разойтись к своим кроватям, обещает встретить с Багрой ночь. И в каждый её час к квартирам победителей прибивает звук того, как женщина отмеряет шагами скудное помещение своей комнаты.       Оставляя Давида отдыхать, Женя занимает порог Алины, стремясь усесться на край одной из коек, чтобы рассказать Мише о Капитолии и помочь мальчику скорее уснуть. Нина тоже не перестаёт ворочаться и жмурить глаза, даже когда её заступница отключает свет, чтобы отыскать тишину взвивающихся мыслей. Они не позволяют закрыть глаза и окунуться в желанный сон. Уступая им, Алина едва подмечает причину того, как Женя подхватывает одну из её ладоней, принимаясь обтирать ту углом своей куртки. Они все пропускают душ и последний час ужина, отчего победительница не сразу обнаруживает подсыхающие прозрачные разводы крови на своих руках. Те же грязные хрустящие пятна окропляют её бедра, куда девушка кладёт раненое плечо Александра. Одежду теперь, вероятно, придётся немедленно сдать в прачечную, и уже перед завтраком Алине выдадут новую. Ночь тиха в отсутствии Николая, никто не увидит его с уходящим вечером. Люда приглашает их с Кьераном в госпиталь, как только к нему доставляют Линнею, и они не возвращаются для сна к комендантскому часу.       Полковник Батар, думается, испытывает первое омерзение к тому, как Алина избирает себя повести, отчего победительница не видит Толю или Тамару в коридоре своего сектора и не получает самое скудное донесение новостей. Незнание отравляет и подцепляет струны страха, каменеющей тяжестью ложась за сердце, от растущего чувства чего не удаётся избавиться. Но для одной оно жестоко и мучительно. Алина не перестаёт смотреть в сторону дверей своих небольших апартаментов, ожидая, что кого-то пошлют с заявлением к Багре. Ей неизвестно, сколь много врачи Тринадцатого делают для того, чтобы помочь её сыну бороться за свою жизнь. И никто не заверяет женщину в том, как солдаты обращаются с её дочерью. Покусывая собственные губы, Алина вспоминает синевато-зелёный оттенок кожи и острый смрад камеры, с которыми находит своих стилистов. Плутарха даже не уведомляют о том, в каких условиях содержат наказанных представителей Капитолия. Никто другой не поручится за их благополучие в правительстве дистрикта-13.       Но сейчас пальцы девушки замирают вновь, когда она намеревается постучать по стеклу. Она не успевает уследить за всем оборудованием, приставленным к стенам. На небольшой панели над чужой койкой мигают кнопки и переменяются цифры, звучание их тонких сигналов доносится до Алины. Многие минуты ускользают, пока Александр остаётся недвижим. Под белым рукавом, медицинским корсетом и тугими ремнями фиксирующей перевязи его рука закреплена поперёк груди, а пояс укрыт лёгким одеялом, которое выглядит для победительницы излишне холодным. Голова победителя возложена прямо, чёрные приглаженные пряди волос пестрят на подушке госпиталя. Кто укладывает их так? Кто переодевает его? Когда Алина спускается к этому отделению, стул Багры уже оказывается приставлен к его койке. Её трость отставлена, а спина неестественно согнута над телом сына так, словно женщине становится тяжело её поддерживать. Иногда её пальцы проходятся по волосам юноши, укладывают смирно, а после руки Багры непременно ложатся на перевязанное плечо Александр так, будто она надеется себя убедить, что врачам удалось его сохранить. Иногда женщина кладёт лоб на край его койки, и в эти минуты Алина не знает, какие слова, наставления и прошения Багра разделяет со своим сыном.       К здоровой руке и груди юноши протянуты связки проводов, на кожу наклеены похожие друг на друга датчики, о предназначении которых не уведомляют. Для того чтобы пройти внутрь, строго необходимо специальное разрешение. И Алина не ожидает то, что кто-то из солдат будет достаточно щедр, чтобы поделиться с ней подробностями прошедшей в Капитолии миссии. Победительница находит в ней надежду, вцепляется в ту, не позволяя ускользнуть вере в спасительные замыслы и планы местного правительства, о которых управление не предпочитает говорить c гражданскими лицами. Тринадцатый испытывает возможное, проверяет, сколь многое им доступно внутри неприступного для восстаний и армии Капитолия. Этот побег возможен. И он удачен в той мере, которую не удаётся предсказать. Скоро ей не придётся заговаривать Мишу перед сном, и они вновь встретятся с Малом. Победители воссоединятся друг с другом, а пленные будут свободны от тирании Капитолия.       Уступая приближающемуся, диктующему обернуться ритму шагов, Алина смежает веки во вновь возрастающей усталости. В вечер ей не выдают лекарства, девушка не засыпает в уходящую ночь, отчего очередное движение теперь предстаёт рассеянным, а в ногах оседает свербящая боль, с которой победительница желает сползти на пол, положить спину на ледяной металл кабины и опустить к груди голову. Звон потрясает её уши и тут же скрывается, стоит Алине ухмыльнуться, как Николай проходит сквозь автоматические двери, трепля ладонью свою чёлку. Его глаза прищурены и красны в продолжительной нехватке сна, а уголки взгляда обрамляют тонкие линии морщинок. Куртка парня небрежно повязана на пояс, а майка липнет к телу так, будто спускается он к госпиталю в срочной спешке. Улыбку Ланцова извечно тяжело определить вымученной, пусть и его щёки скрашивает здоровый румянец. Рука Николая накрывает спину и тяжелит плечо, когда победитель стремится подоспеть к поручням и взглянуть за окно палаты. — Линнея? — Алина спрашивает, не ища скромность и слегка запрокидывая голову.       Она жмурится, норовит сосредоточить взгляд прежде, чем он вновь грозит упасть к изолированному бесцветному очертанию палаты. Но лицо парня светлеет, вместе с чем его грудь полно опускается с выдохом. Под искрящейся голосящей уверенностью жеста проступает любящий, наполненный ликованием и довольством взгляд, в котором на доли минуты Алина может рассмотреть наглого бесстыдного тщеславного мерзавца, заваливающегося на бок своей старшей сестры в едкой дразнящей и раздражающей черте. Девушка не ожидает дурное и видно гримасничает, отвечая выражению на лице наглеца. — Она истощена, но она восстановится, — Николай кивает неглубоко в убеждении. Он встряхивает головой и моргает часто в безжалостной нужде отпить от бодрости с наступлением нового дня. — Вся кровь на ней была не её. Кажется, ей нравятся эти ласковые речи местных докторов больше, чем нам с тобой, — усмешка звучна в гудении аппаратов. Поджимая губы, Алина вспоминает статичное звучание голосов, убеждающих её в безопасности и предоставляемой помощи. Проведённая в бессознательности неделя остаётся ненавистна. — Но я не привык думать, что есть таблетки, которые могли бы вылечить то, что она видела. Нас с тобой лечили. Но, кажется, Капитолий никогда не изобретает лекарства для болезней, которые использует как оружие, пока они не распространяются на их собственный город. Линнея, — голос Николая замирает, зовя Алину вновь взглянуть на парня. Она почти фыркает, различая лёгкую манеру того, как победитель выбирает слова так, будто они могут быть легки. — Сильно переживает о Зое. Она не знает, сколько ещё Капитолий позволит ей и нашей матери жить.       Жгучее разъедающее чувство незнания норовит обжечь девушку, расплёскивается между ними. Ей навязывают идею того, что Малу не причинят вред. Но как президент Сноу обойдётся с влюблённым мальчишкой теперь? Все пленные будут наказаны за то, чьему побегу способствует Сенека Крейн. И Алина никогда не считает невредимость Мала достаточной для того, чего они желают добиться. Эта революция не может пренебречь жизнями пленных и оставшихся победителей. — Пётр умер на их глазах, — шум поднимается в ушах. Ладонь собирает в кулак ткань формы на спине победителя, едва девушка немо приоткрывает рот, упуская каждое пригодное слово. Она запоминает, в мужчине Ланцовых для неё находится скудная память о приятном. Но он является отцом для этих триумфаторов. Алине не известна доля сожаления, что могла бы исцелить эту утрату. — Думаю, — наполняя грудь потерянным чувством, Николай прищёлкивает пальцами. Он встряхивает головой, как мог бы и отмахнуться от соболезнования, которое победительница желала ему вручить. — Линнея не отвернётся от твоего сочувствия, если ты захочешь ей его подарить. Я должен рассчитывать то, как скоро мы сможем освободить тех, кто остался. Ментор Багры, — отвлекает Николай намеренно, — один из старших победителей Седьмого, тоже был схвачен. Они никогда не отпускали его домой. Его казнили одним из первых. Если Александр об этом не знает, кому-то придётся сообщить ему. Но пока он восстанавливается, моей сестрице не терпится встретиться со всеми. Ей позволили увидеть Кьерана, как только ей помогли помыться и поспать. Но она не выпускает мальчика из рук. Думаю, теперь мы его и видеть не будем. — У неё никогда не было столько времени с сыном, — вздыхает девушка, её голова покачивается в угодном рассуждении. Она не перестаёт представлять лепечущую радость мальчика, находящего восторг в возвращении своей матери, и лёгкое сердце Линнеи, что теперь не знает немилое переживание о сыне. — Я приду к ней, как только закончу здесь, — обещание легко на губах, когда ладонь Алины вновь ложится на прохладное стекло. Ей неизвестно, сколько Багра слышит от их разговора и слышит ли вовсе, но весь этот час женщина поправляет треугольный воротник на груди сына, точно ничто вокруг для неё не знает совершенства, пока Александр не может ответить её присутствию. — Я не знаю, чего я жду, Николай. Я каждую минуту думаю, что скоро он откроет глаза, и что-то станет проще… Легче. Но так не будет. — Я хотел поделить себя надвое, пока находился с Линнеей. Я не желал оставлять её, пока ей не потребовался отдых. Но я никогда не хотел так сильно быть в двух местах одновременно, — Алина посмеивается, рассматривая в отражении стекла то, как Николай не перестаёт вытягиваться и вертеться, ища способ заглянуть внутрь палаты. Ухмылка красит его бледное лицо. Не приходится сомневаться, парень знает, каким словом он бы удостоился, если бы старшая победительница внутри кабины знала о незнающем совести присутствии наглеца. — Как давно Багра находится с ним? — Не больше часа. Её пустили, только когда он смог начать дышать сам. — Он не дышал? — Алина прижимает руки к груди, когда её голова дёргается к Николаю. Звучание его голоса угрожает сдавленно померкнуть. Внимание парня перемещается на отключенную технику. Аппаратам было отведено поддерживать жизнь Александра в последние ночные часы. Девушка не лелеет представление о том, как хрупка жизнь человека под нажатием единственной кнопки. — Сломанные рёбра не повредили его лёгкое, — похлопывая победителя по спине, объясняет Алина.       Ей помнится, когда она проходит в это отделение в раннее утро, серый коридор встречает её обилием людей. И прежде, чем девушке отводят время подойти к этом окну, она говорит с президентом Коин. Женщина встречает её во время скромной беседы с парой врачей. Она позволяет победительнице выслушать эту беседу, отчего Алина не сомневается, Коин желала, чтобы лицо грядущей поднимающейся революции было свидетельницей ведущемуся разговору. Она ничего не делает бесцельно, дистрикт-13 не принимает иные меры действий. — Но Тринадцатому пришлось использовать какую-то технологию, чтобы нарастить кость вновь и восполнить то, что оружие превратило в пыль. Крови было слишком много. Коин, — Алина высоко пожимает плечами, отмечая, с каким любопытством Николай встречает её вредный тон. — Почти двадцать минут говорила со мной о том, как много ресурсов дистрикту пришлось затратить, чтобы вернуть Александру полную.., — девушка кривится, вспоминая о понятии, которое сама изречь не может. Так не говорят о людях. Оно предназначается вещицам и технике. — Она назвала это пригодностью. В дистрикте-13 даже не всем солдатам оказывается подобная услуга. — Он сможет вновь использовать руку? — Он быстро восстановится, — не боится утвердить Алина. Многие победители в Тренировочном центре в обильном стремлении Капитолия вернуть им наиболее совершенный вид оправляются от худших ран. Дни того подгоняют в нетерпении зрителей. Победительница не сторонится воодушевления. Оно приходит со знанием, что Александр сможет вернуться к полноценной жизни. Алина не хочет желать для него меньшее. — Как только доктора смогут убедиться, что его голова не повреждена, ему порекомендуют немедленно быть привлечённым к физической подготовке, чтобы восстановить подвижность. — Как скоро он придёт в себя? — Николай держит голову высоко, не избирая замечать, как девушка косится на него округлённым взглядом. Чужую лишённую приличий бесцеремонность отведено отругать. Ланцов черпает для себя щедрую долю утешения от судьбы своего друга и брата и не страшится заявить, что желает от неё больше. — Ты жаден! — ворчит Алина, щедро щипая парня за ближайший бок. Он стойко стоит против необходимости извиться и ускользнуть из-под её руки прежде, чем победительница подталкивает его. — Меня содержали под наблюдением почти неделю. — Тебе, солнышко, предназначаются исключительное отношение и уступки, которые никогда не проявят для нас! — Если он не проснётся сам, его приведут в сознание завтра, — не находя в себе щедрость для излишнего внимания, Алина нахмуривается. Она не понимает, какую нужду обнаруживают в острой спешке. Подобные раны требуют длительного тщательного восстановления. — Мне сказали, что необходимы определённые тесты. — Думаешь, он будет рад нас видеть? — ясный задор в чужом голосе норовит обмануть горечь настроения.       Невидящим взглядом смотря сквозь поверхность окна, Алина не способна отыскать, какой ответ был бы правильным. Она думает о двух победителях, которых никогда не выбирают для Третьей квартальной бойни. Дожидаясь завершения Игр, они не переживаю деспотичную волю Капитолия, требующую наказание для тех, кто способствует восстанию против диктуемого правительством порядка. Алина помнит веснушчатое лицо Мала, которого в Деревне победителей дистрикта-7 окружает пара ребятишек. Кто-то из них не дожидается возвращения своего отца. И Александр выбирает задуманный на Арене Плутархом переворот. Знает ли он, что Капитолий обещает забрать столько же жизней, сколько ему удаётся выкрасть у порядка семьдесят пятых Игр?       Николай подсказывает, дело революции живёт с действиями дистрикта-13. Но они являются её солдатами. И ныне они стоят у койки юноши, для которого Капитолий делает скудные исключения. Алина сжимается в плечах в ядовитом и нелестном ожидании того, что город-столица никогда не обеспечивает Александр милым существованием в проходящие недели. Приходится ли ему вновь работать и задыхаться в нескончаемом аппетите капитолийцев? Пытают ли его тоже? Победитель олицетворяет всё, чего президенту Сноу никогда не удаётся достичь. Алина желает для него это спасение, и теперь оно зыбко под её пальцами. Её взор вновь ложится на высокую фигуру Николая. Ему едва удаётся устоять в пылком воодушевлении. В дистрикте-13 Женя справляется о его благополучии, и Багра никогда не позволяет ему удушить себя в тоске. Забота о Кьеране не становится для него тягостной. Но победитель нуждается в своей семье. Теперь и его сестре удаётся укрыться в безопасности Тринадцатого. И вместе с ней чужая воля возвращает Николаю брата. Но какую последнюю память они находят друг на друга? Алина в смятении запечатлевает заключённое в ужас смирение, рождённое на лике Ланцова, когда руки Александра смыкаются на его шее. Николай награждён памятью того, как любимый человек не испытывает жалости перед необходимостью забрать его жизнь. И Алина вдыхает глубоко, надеясь стряхнуть с себя гнетущую раскалывающую затылок боль. Александр никогда не приходит к ним с намерением убить. Но вложенная в его руку мера чрезвычайно болезненна: спрятана под затягивающимся под волосами шрамом и в заживающих на чужой кожи синяках. Победителю известна их цена. Девушка не верит, что он мог бы себя в ней обмануть. Александр несёт на себе это бремя — прибегает к силе, для которой у остальных не будет крепка рука. Люди для него сами оправдывают методы. Они будут пестовать то, что члены их семей живы, а амбиции капитолийского правления хрупки под непримиримостью одного несклоняемого мальчишки.       Рассуждение тихо. Оно заключено в неутихающее монотонное звучание мыслей, свивающихся друг с другом в тягостном утомлении. Если оба полковника Батар в этот день откажутся готовить Алину к грядущей миссии в дистрикте-8, она нигде не отыщет бодрость и уснёт в заброшенной вентиляционной трубе раньше, чем расписание огласит время, выделенное для их прогулок. Окружающий гул и привычный скрип металла укачивают прежде, чем девушка определяет, что скоро над их головами прозвучит первый из трёх главных дневных сигналов и настанет время завтрака. Свежая татуировка с расписанием стоит на её запястье, напоминая о том, что весь Панем нуждается в том, чтобы сразу после утреннего приёма пищи Алина спустилась в генеральный штаб для следующего собрания.       Она не торопится обернуться, когда двери госпиталя вновь открываются. Эхо командующих солдатских голосов отражается от стен. Липкая колючая прохлада ползёт по спине, стоит руке Николая упасть с её лопаток, когда его голова дёргается к небольшому строю военных дистрикта-13. Внутрь жилых секторов из транспортного отделения никто не проносит тяжёлое оружие. Но на чужих поясах блестят чёрные спинки пистолетов, а кто-то придерживает на своём бедре дубинку, вид которой заставляет Алину продрогнуть. Свободно расстёгнутые защитные жилеты солдат и их неровный строй не позволяют сердцу подхватить волнение, но девушка отстраняется от плеча Николая, вертясь на одном месте и не находя в себе равнодушие к тому, кого они ведут. Победительница не оборачивается с присвистывающим звуком, который Ланцов отпускает со своих губ. Алина спрашивает немо, может ли закон в дистрикте-13 быть настолько милосерден над теми, чьим рукам принадлежит излишняя страшная и непростительная величина преступлений?       Но девушка зрит, ночь перед этим днём не привечает многих. Её не уведомляют о положениях Сенеки и Урсулы Крейн, и победительница не задерживается в минувшей вечер, чтобы о тех узнать. Они не сменяют одежду с того часа, в который Алина видит их стоящими у открытого люка планолёта. Рукава мужчины покрыты густыми пятнами крови, а его бедро наскоро перевязано чистым бинтом, услуга чего, вероятно, оказана представителями тринадцатого дистрикта. Мужчина глубоко хромает с очередным шагом на раненую ногу. Яркие пунцовые пятна придают его коже мраморный окрас от потери крови и боли. Веки под его глазами темны, укрыты разлитой под кожей синеватой дымкой. Датчики мигают на тюремных браслетах. Их надевают на заведённые за спины руки представителей Капитолия. Пара солдат ведёт их вперёд, удерживая за плечи. Голова Урсулы не перестаёт подёргиваться назад оттого, что несколько прядей её волос попадают в хватку военного, вынуждая её прошипеть, от отвращающего вида чего Алина почти оступается, когда делает шаг вперёд. Она не питает вкус к этому обращению. Группа солдат останавливается рядом с победителями, но чужому присутствию их командир жест не отводит, разворачивая Сенеку Крейна к себе спиной. Многие годы он погружает Панем в кровавую зрелищную жестокость, и та порождает в людях только последующую жестокость. Алина отличает её отчётливо в пренебрежительности чужих движений. Военные смотрят на Урсулу подобно стае собак, от вида чего хочется плеваться. Браслеты наручников издают писк прежде, чем раскрываются, вынуждая пленных потирать запястья. Пряча руки за спиной, победительница позволяет себе укалывающее чувство восхищения. Она верит, что видит людей бессильных и глубоко униженных, но когда девушка в очередной раз желает присмотреться, она подмечает вычурную лёгкость, с которой приподнята голова Сенеки Крейна. Иван приходит вместе с ними. Вид сопровождающего обманывает, не в первый миг позволяет увидеть тёмно-зелёный цвет солдатских штанов и знак ранга, закреплённый на передней части куртки. Бывший миротворец несёт на себе форму армии дистрикта-13. — Не глупите, мистер Крейн, — приказывает командир, лёгким жестом забрасывая наручники на свой пояс. Вид его развёрнутых плеч и бритой головы заставляет Алину небольшими шагами красться в сторону, чтобы лучше рассмотреть приведённых пленных, щедро черпая от любопытства. — Это жест доброй воли. — Жестом доброй воли было бы сделать это безвозмездно, — мужчина встряхивает руками перед чужим лицом. В его глазах искрится отблеск света. — А я немало заплатил за то, чтобы с меня сняли это железо. Называйте вещи своими именами. В конце концов, это моё новое правительство продаётся так же легко, как и вещи покупаются в Капитолии.       Алина вскидывает руки к голове, наклоняя ту к груди, когда помещение госпиталя вспарывает высоким воплем Урсулы. Рука солдата ударяется о лицо её отца с противным хрустящим звуком, от которого у победительницы сводит челюсть. Когда она вновь велит себе выпрямиться, Николай уже занимает её сторону. Напряжение ложится в его следующий шаг. Он не уступает театральности представления, принимает его серьёзность. Алина вертит головой, стараясь усмотреть, не поднимается ли Багра с криком дочери. Она не может видеть сквозь стекло и, вероятно, не слышит происходящее, когда Сенека Крейн наклоняется к полу, стараясь устоять на ногах. Кашляющий звук рвётся сквозь приложенную к его лицу ладонь. — Не трогай его! — требует Урсула, вместе с чем звон её голоса замирает в стенах. Её отец стремится разогнуться и взять девушку за руку, подвести её к себе, когда она угрожает вцепиться в предплечье ближайшего солдата. Но Иван толкает девушку в сторону Крейна, вскидывая ладони перед окружающими их служащими. — Безмозглое зверьё, — звучно огрызается капитолийка, собирая за спиной своего заступника косящиеся взгляды. — Следить за ними поручено мне самим полковником в присутствии госпожи-президента, — голос Ивана строг и отрывист. — Лупить людей за грязный язык не является частью нашего протокола. Вы превышаете полномочия, командир.       Густое раздражение взрастает среди небольшого отряда солдат, но секунды отсчитывают то, как ему велят развернуться и направиться к исполнению своих обязанностей. Их командующий замыкает неровный строй, обещая Ивану разговор. Когда обе руки отца размыкаются на плечах Урсулы, мужчина вновь прикладывает ладонь к своим губам. Чужой кулак рассекает одну из них, отчего капля крови стекает к подбородку капитолийца, а рубиновые разводы расходятся по бороздам его белых зубов. Скашивая вокруг своего родителя шаги, девушка укладывает на одно из плеч распущенные волосы, принимаясь разбирать их пальцами. Они не теряют свой лоск и всё ещё выглядят великолепно, лишённое искусственной краски лицо Урсулы предстаёт таким же прекрасным, каким и является в давно проходящий вечер. Капитолийка с ним говорит о жизни Алины, точно о монете, которую позволено заурядно разменять. Проходя перед Николаем, победительница зрит, внимание Сенеки Крейна впервые ложится за сопровождающего их Ивана, выделяя чужое присутствие и зовя девушку вопросительно вскинуть голову. Глупо судить о закономерности амбиций Капитолия. Вид его представителей лишён совершенства и опрятности, но они пред Алиной живы, пока их с Малом соперники в первых Играх мертвы. Десятки детей погибают ради того, чтобы существование никогда не наградило их справедливостью. Но изумление велико, взгляд Крейна стремительно покидает победительницу, словно он быстро убеждается в том, кем она является, и мгновенно теряет интерес. — Не смотрите на меня, — неожиданно гогочет Николай, вскидывая руку, взмахивая ей приветственно. Осторожная пристальность касается и его. — Я хочу вам лицо с другой стороны разбить. Для симметрии. Люблю всё идеальное. — Только один, — тихая выверенная речь Ивана обращается к Крейну, завладевая его вниманием, когда разжалованный миротворец вкладывает в руки мужчины ключ-карту. Их разговор не предназначается победителям, они не являются предметом расчётливых нравов. Словам отвечают неестественно скромным выражением «сгодится». — Мне не велено выдавать больше. — Ты должен идти, — подхватывая предмет из рук отца, Урсула следует позади него, когда они вдвоём восходят на низкую ступень перед герметичной дверью палаты. Иван не следует за ними, оставаясь стоять в стороне и складывая пред собой руки, исполняя порученный указ. Алина обеими руками обхватывает плечо Николая, когда он намеревается выйти вперёд. — Я останусь здесь. — Я предпочёл бы принять душ перед тем, как заходить туда, — глаза победительницы распахиваются, едва Сенека Крейн дёргает молнию своей белой крутки.       Его тёмное внутреннее бельё прошито серебристой нитью, а рукава того коротки, обнажают невыраженный рельеф плеч, чья кожа прозрачно бела. Вещь оказывается аккуратно сложенной на руку. Накрывая ладонью губы, Алина не сразу замечает, что начинает улыбаться. Она хмурится, стараясь смахнуть впечатление, которое не замечает Николай. Видит ли он, как подёргивается грудь бывшего распорядителя во вдохе? Щёки и уши мужчины обретают ровный розовый цвет, а движения его рук на мгновение теряют порядок. Он нервничает, вид чего так густо забавен. Алина никогда не собирает в себе храбрость, не отваживается спросить, как в Капитолии зовут преступление, которым является встреча Сенеки Крейна с одной из будущих победительниц дистрикта-7. — В последний сезон Игр ты заставил её думать, что ты мёртв. Как огласили, несвежесть одежд является меньшим из наших преступлений… — Прошу прощения за нескромный вопрос, — гулкий тон Николая расходится вокруг, когда он прикладывает ладонь к груди, перебивая речь Урсулы и зовя девушку повести головой. Серьги звякают, широко раскачиваясь на её ушах. Стоя подле своей дочери и поправляя тугую повязку на своём предплечье, Крейн смотрит на победителя исподлобья. Но парень задумывается на продолжительный миг. — Вообще-то всё-таки я не нуждаюсь в вашем прощении... А вас не должны немедленно приговорить к казни? Скажем, я бы хотел быть приглашённым на публичный расстрел. Редкостно, — Ланцов обводит окружающее рукой, — великодушный подход для тех, кто совершает первые преступления против местной власти. — Для того, кто неоднократно перед камерами заявлял о любви к моему сыну, — лицо распорядителя остаётся мрачно, когда он выпрямляется перед своими триумфаторами, обтирая тканью куртки своё лицо. На его нижней челюсти начинает проступать синяк. Напряжение не оковывает плечи Николая, стоит пред ним прозвучать откровению. — Вы чрезвычайно желаете, чтобы он страдал, Ланцов. Суд уже был, — неожиданно объявляет Крейн. — Он длился всю ночь, если бы я мог быть точнее. Вы пропустили. В следующий раз я позабочусь о том, чтобы вас обязательно пригласили. — Будьте добры.       Вместе с задирающим требованием Николая звучит сигнал замка, когда Урсула подносит карту к двери. Металл механизма отходит от стены, позволяя потянуть ручку, мгновение чего оседает в груди с вопросом о том, позволят ли каждому из победителей пройти внутрь. Но мера красноречива, порог закрывается автоматически, едва мужчина проходит внутрь. — Ты выглядишь смятённой, маленькая победительница, — Урсула по-кошачьи склоняет голову набок, когда на её губах разливается замечание. Она не спешит взглянуть на Николая. — И на что вы оба пришли посмотреть? — На что ты пришла посмотреть, наследница состояния Крейн? — истинно нагло переговаривается Ланцов. — Спроси кого угодно, никто не припомнит, что Александр Морозов хоть когда-то утверждал, что для него в этой стране есть кто-то, кроме матери. — Тогда почему я держу этот пропуск, — рука девушки ленно поднимает карточку. Она вызывающе вскидывает голову, — а не ты, Ланцов? Красотой кровь вас с сестрой не обделила, — упоминание Линнеи зовёт оскалиться. Доводится видеть, реакция оказывается для Урсулы удовлетворительна. — Но вот опасаюсь, от ума всё передалось ей. Моя мать права, ты, победитель, и правда похож на собаку. Преданный настолько, что это делает тебя глупым. — Что решил суд? — не решая ожидать то, как Николай вознадееется отбить оскорбление, Алина складывает руки на груди, выступая перед ним.       Она вспоминает беспрекословное понимание силы и неуязвимость, явленные перед ней в ночь бала в доме президенте в завершении Тура победителей. Но ни одно из них не может жить в дистрикте-13, новый Панем их не примет. Урсула не боится жалости, с которой на неё могли бы взглянуть, но ту Алина в своей груди ощупывает. Девушка пред ней терзается страхом. Щедрая доля чуткости не требуется для того, чтобы это узреть. — Суд в военное время решает то, что ему выгодно решать, — улыбается Урсула, в чём не удаётся отыскать истину. — Людям никогда не нравилось говорить, что цена побед редко бывает благородной. За иное умирают, — поднимаясь по фигуре Алины взглядом, заключает девушка. — В Капитолии, помнится, очень не хотели, чтобы мы когда-нибудь добрались сюда. А тебе, Алина Старкова, не терпится увидеть нас на виселице. — Люди потребуют кого-то повесить, когда они вернут себе власть над Панемом. Я предпочту, чтобы вешали за преступления. — Что ж, тогда, победительница, будь уверена, — капитолийка изящно склоняет голову, кивая утвердительно в том, что называет обещанием. — Я найду для тебя тех, чьи преступления будут богаче всего, о чём народ Панем мог бы нас спросить, — Урсула велит себе отвернуться, точно намеревается взглянуть в окно палаты, но она останавливает себя прежде, чем смотрит на победителей вновь. — Вы должны уйти. Никто из них не требует вашего присутствия, и моя мать нуждается в отдыхе от ваших лиц, незнающих ни приличий, ни манер.       Урсула пятится на шаг и принимается вертеть головой, когда вместе с её речью сквозь громкоговорители передают сигнал, обозначающий начало рабочего дня и завтрака. Он капитолийке льстиво вторит и велит направиться к дверям госпиталя, чтобы положить в пустой живот несколько ложек пресной пищи. Алина разворачивается первой, не ковыряя в собственных ладонях предлог для Николая, что мог бы убедить его направиться за ней. Но его шаги стремительно возрастают позади. Всего секунды — перед тем, как двери разъезжаются, Алина верит, что может перебрать его недружественное настроение кончиками пальцев, настолько густо оно свивается в воздухе.       С того дня, когда он встречает мальчишку из дистрикта-7 на праздновании в президентском дворце, Николай является его семьёй. Он никогда не бывает безразличен к возможности посетить Седьмой и прийти на порог Багры, как бы сурово женщина ни намеревалась его прогнать. И восьмой год их дружбы, союза и связи диктует, что другие — чужие и надругавшиеся над ним люди, являются настоящей семьёй Александра — более достойной и ценной, чем когда-либо может быть то, что нравы Капитолия сотворяют с поддержкой, которую Николай однажды оказывает исстрадавшемуся и замученному победителю из дистрикта-7.

pov Урсула

      Металл поручней щиплет её пальцы. Этот холод противен ей, как и неприятный кислый запах, горечь которого рождена обилием окропляющей мыски сапог крови. Грязь Уллой не любима и ей ненавистна подобно пренебрежению, с которым ей не позволено получить чистую одежду или приватно позаботиться о нужде. Дикарство подобный подход обзовёт особенно сносно. Нередкие места на её бёдрах, лодыжках и запястьях начинают опухать. Под их кожей расходятся неприглядные алеющие и синевато-серые кляксы подтёков от оставленных руками военного скота гематом. Миротворческая служба считается самой неблагородной и непрестижной работой в Капитолии. Солдаты часто пренебрегают необходимостью получения образования и исполняют свою службу в острой нужде. Угодное поведение многие из них проявляют редко, отчего щедрую долю часа в дистрикте-13 Урсула оказывается отведённой за спину отца его рукой. В её ноги опускается ломкая тянущая мышцы боль с продолжительным временем утра, а веки тяжелы от наступления заученного времени сна.       Но девушка стоит крепко, её полные губы приподняты в невесомом радостном настроении от вида того, как голова её брата мирно возложена на подушки. Цвет его лица вновь нальётся кровью, а грудь освободят от поддерживающего корсета. Правительство дистрикта-13 обещает ему неприкосновенность. И для Урсулы удовлетворительно видеть, что президент Коин сдерживает своё обещание. Оно является поручением их девочки-революционерки, правда чего для девушки настолько забавна. Признает ли мученица-победительница этот щедрый жест? Или отвергнет его, как только Александр откроет глаза? Урсула не перестаёт осматривать то, как растущая от раны боль усиливается со следующим шагом её отца. Проскальзывающий по его бедру выстрел несерьёзен, но сторонникам режима Капитолия не отведено право на обезболивающие препараты или надлежащий уход за раной. Минует половина ночи прежде, чем о ней выбирают позаботиться, потому что иное отберёт у местных чиновников немедленную необходимость вести переговоры. Этим методам отведено одно глумливое отношение, потому что Урсула подмечает, зло большее или меньшее — есть ли разница куда склонится чаша весов, если ни одна из них не предлагает людям лучшее?       Девушка заучивает в детских годах, насколько малому множеству понятий отведено смущение её отца: его волнение, горячность шага, пьяная вдохновлённость настроения и пристрастный окрас жестов. Творимая на Арене звериная жестокость никогда не является предметом его обожания, пусть и сознательные годы Урсулы никогда не видят время, в которое Сенека живёт без дела распорядителей Игр. Но Урсула хорошо заучивает обожание, предназначенное ей и её брату. Он никогда не разделяет кровь и статусность, взращивает знание, что порядок Панема не наделён правом губить кровь семьи Крейн. И несмотря на то, что Урсула не бывает ограждена от близости и работы с Ксавьером и Алисией, она никогда не прощает их за то, как они поступают с её матерью. Отец вкладывает в Урсулу вкус требовать крайнюю меру дозволенного и никогда не принимать меньшие допущения. Девушка верит, что впервые зрит пред собой подобную величину найденного в достигнутом удовлетворения.       Их единственный разговор с матерью перед началом Третьей квартальной бойни невелик. И как бы Урсула ни пыталась на неё взглянуть, ей не удаётся назвать женщину чужой. Улла позволяет родиться уважению к тому, чего Багра для неё желает, многие годы стоя на своей цели. Её образ строг, но с открытием Голодных игр, девушке ни в ком не удаётся увидеть в равной мере подобный и великолепный нрав красоты. Она исключительно схожа на собственную. Урсулу воодушевляет суровый прохладный нрав силы, с которой женщина заносит руку над тростью, чтобы встать. Одни выбирают бояться её, другие находят страсть в восхищении. Оттого Улла спрашивает нетерпеливо, встречает ли её мать вновь человека, смотрящего на её силу с густым и влекущим любовным обожанием? Её нрав никогда не является предметом развлечения для мужчины, и противоположно тому Урсуле не удаётся разгадать, что сама Багра однажды могла бы в нём полюбить? Главным оружием и наибольшей силой Сенеки являются его ум и творческий склад. Он не умеет принимать и держать удары или размахивать руками. И его чувствительность зачастую служит главе дома Крейн скверную, нетерпимую нравами Капитолия службу. Говорят, заурядную ласку и влюблённость позволительно найти во многих. Так отчего же она становится привлекательной в богатом ненавидимом дистриктами юноше, любящим незаурядное в Капитолии дело? Урсула различает закалённость поставы, что обращена к её отцу спиной, пока голова женщины всё ещё наклонена к сыну так, будто она не желает доверять его даже окружающему их одиночеству. — Ты мог бы позаботиться о том, чтобы всё это отделение не слышало вопли моей дочери, — пальцы Урсулы вздрагивают со звучащим пред ней голосом Багры.       Её речь искажена помехами транслятора. Идея того, что весь уходящий час ей приходится слушать пустую лающую болтовню, выглядит истинно безобразной. Девушка одними губами обругивает то, как мерзкий командир вскидывает кулак. Отходя от дверей палаты, Сенека останавливается в дальней её части. Он не видит, как взгляд женщины нервно бежит перед собой, пока она дробит губами слова. И это колющее изнутри презрение в речи матери не удаётся понять. Оно походит на ледяные шипы. Их нрав не скрыт, он зовёт напороться и разбиться. Но богатые нравы Капитолия не знают спешку и нетерпеливость. Оттого, Урсула верит, её отец не спешен или неаккуратен в жестах. Он не являет слабость, стыд или униженность, но он не требует внимания к тому, чем становится его присутствие подле раненного тела их сына. — Верю, — слово деликатно в речи Сенеки, — она так же радикальна в защите своей семьи, как и её мать. И я никогда не имел вкус к потребности сдерживать хотя бы одну из вас или пытаться совладать с подобной свирепостью. Урсула выращена требовать столько, сколько желает её сердце.       С заключением отца оно ровно бьётся в груди. Капитолий не всегда легко принимает её дерзость и суровость слова. Но она никогда не позволяет людям себя ограничить. Фамилия не учит девушку иному. И сейчас её кровь говорит с гордостью. Родитель никогда не позволяет Урсуле думать, что она становится его разочарованием. — Из всех вещей, которые она могла бы от меня взять, она переняла свирепость, — тон Багры обещает растерзать.       Трость со свистящим звуком рассекает воздух, когда она разворачивается, встречая лицо Сенеки. Взгляд женщины становится остр, а после обещает дёрнуться к дверям палаты, когда она видит, какое уродство оставляет на губе мужчины чужая рука. Она тоже привыкает видеть его совершенным. Дрожь норовит в горло вгрызться и внутри осесть — голос Багры звучит для Урсулы болезненным, словно правда их сходства может быть для неё мучительна. Неужели она способна счесть его недостатком? Во всём, чем является наследница состояния Крейн, её отец учит видеть достоинства, так почему она должна бояться их сейчас? Она не знает о своей матери то, что могло бы указать ей способ рассудить иначе. — Прекрати-ка бегать глазами, — ударяя тростью о пол, требует Багра, выше вознося голову и немо указывая на то, где находится её лицо.       Она неумолимо позволяет усмехнуться, пресекая образ того, как взгляд Сенеки не перестаёт ложиться ко всему, чем победительница Голодных игр является перед ним. Он никогда не пытается выследить её, не ищет способ украсть вид того, как года меняют лик когда-то любимой им женщины. Мужчина впервые видит его вновь во время Жатвы Третьей квартальной бойни, несколько раз отматывая трансляцию к началу, словно эти минуты были для него недостаточны даже теперь, когда спустя второе десятилетие жажда юношеской любви должна была иссохнуть. Все молодые годы Урсула не знает человека или члена семьи, кому её отец отдавал бы схожую чувственную мечтательную преданность. — Не только свирепость, — неожиданно говорит Сенека. Он моргает часто, блеск слёз собирается в углах его глаз, а из разрыва на его губе сочится капля крови. Эта рана напитывает кусающей болью очередное чувство в выражении мужчины. Но видная горделивость это неудобство превосходит. — Она любящая. Преданная. Терпеливая. Упрямая. Совсем не в меня, — Сенека качает головой надменно и точно играючи. Вероятно, он мог бы вознести руки и сдаться отчаянию Багры, уступить её злобе, боли и испытанному временем разочарованию. Но мужчина подпускает к себе их вес, грозит руки в них окунуть своенравно, точно они ему самому принадлежат. Они — плоды его отсутствия и худого бессилия. — Но нет ничего плохого в свирепости. Только ты знаешь, я не позволял себе говорить иначе. — Не обманывай себя, Сенека, я не знаю, — грызущее словами матери выражение окутывает Урсулу холодным впечатлением. Тон женщины низок, она говорит в ярости, леденящий нрав которой пробирается к костям. Мера того не предназначается девушке. Но перебирая пальцами воздух и на доли минуты склоняя голову, Улла обнаруживает единственное милое зрелище. То светом ложится на глаза её отца, когда он распахивает их, отпивая от звучания собственного имени. — Я ничего о тебе не знаю. Будь уверен, встреться мы в Капитолии, я бы обращалась к тебе подобно этим, — ступающий вперёд шаг Багры отделяет очередное слово, — набивающим брюхи негодяям и звала бы тебя «господин Крейн», потому что эти двадцать лет всегда будут тяжелее и значительнее всего, чем являлся целеустремлённый богатый тщеславный юный наследник имени Крейн. «Любящая», — женщина надменно с издёвкой повторяет слово, слегка вознося брови и выставляя трость перед собой, опираясь на рукоять обеими руками. Она неумолимо напоминает о том, какое качество отец вручает своей дочери. — Кто-то мог бы расплакаться, Сенека. Это ничтожно. И это никогда не было моим качеством. Даже моя родная мать обожала голосить, что я не умела любить. Ты прибедняешься. — Я никогда не считал, что твоя мать была права. Я не считаю так и сейчас. — И это всегда были, слова мальчишки, имевшего роскошь взглянуть на всё без заботы и излишней возни, — Багра отворачивается вполовину, её рука рассекает воздух в прогоняющем жесте, словно теперь каждого изречения становится недостаточно, чтобы убедить её в чужой правде. Взгляд женщины ложится к ногам Александра. Однажды Урсула слышит, как врач в Капитолии спрашивает её брата об их матери. Память о немилостивом обращении въедается в его тело и позволяет сделать себя оружием против самого победителя. — И как теперь ты смеешь на меня смотреть? Я не знаю тебя дольше, чем я когда-либо знала этого капитолийского юношу. — Я вижу женщину, не пожелавшую уступать тому, с чем нас оставили, — высоко говорит Сенека. — Нет победы, с которой я мог бы сравнить то, что тебе удаётся сделать. И я не нуждаюсь в привилегии быть твоим любовником, — взгляд Багры становится острее с избираемым понятием. Оно принадлежит глупцам и юношам, и Сенека Крейн никогда не является сторонником посредственности. — Мужем или союзником, чтобы видеть тягостную величину того, чем являются эти двадцать лет. Я никогда не был равен тебе в этой силе, и я мечтал сделать невероятно много, чтобы сделать тебя свободной от последствий того, чем стало моё внимание. Я всегда буду виновен за то, что не дал тебе вернуться в дистрикт-7 после твоей победы и позволил своему влечению сгубить всё, чем была твоя жизнь… — Не говори так, будто это влечение не было моим желанием тоже! — ладони Урсулы подпрыгивают на ледяных поручнях. В Капитолии громкий тон является признаком дурного воспитания и скверных манер, отчего огрызающаяся и возражающая речь почти заставляет её отшатнуться. Но Сенека ту не избегает. Мужчина слегка наклоняет голову, словно он надеется отыскать дозволение искупить то, что он позволяет собственным словам обрести для женщины это значение. — Я это ненавижу. Я не была ведомой девочкой, которую ты мог бы приманить богатством. — Не была, — знание звучит мирно. — И ты справилась. — Разумеется, я справилась, — забава расплёскивается в настроении Урсулы, едва речь её матери наполняется дивным, до того незнакомым ворчанием. И её отец являет для Багры то же впечатление, когда она принимается отмерять шагами скромную ширину палаты. — Какой выбор нам предоставили? Я предпочла бы увидеть руины любимого тобой города, нежели позволила бы своему сыну сдохнуть милостью всего Капитолия. И ценой чего? — женщина разводит рукой перед фигурой Сенеки, отчего рукоять трости почти проскальзывает по его груди, когда он прихватывает предмет ладонью, завладевая стройным вниманием Багры. — Эта победа ничего мне не оставила. Ни любви сына, ни живого места на его теле. И ты, подлец, — ругает она решительно пред лицом мужчины, — даже не смог удержать его в стороне от пуль. — Я помню, — сводя их взгляды, Сенека отпускает трость. Его ладонь замирает между ними, как она способна и лечь к плечу женщины, подхватить прямое полотно её волос. — Когда-то его мать готова была укрывать этого ребёнка от кары миротворцев с топором в руке. Наш сын сделал то же для меня. Я бы не стоял перед тобой, если бы не его воля. — Когда это он успел тебя так полюбить? — Ты лишь забыла. Я умею очаровывать. Вот скажем, тебя очаровал. — Дерзость, Сенека, — за стены палаты отскакивает скупой звук того, как ладонь Багры хлёстко ударяет по запястью мужчины. Она вздёргивает голову, не позволяя себя коснуться. Очередное её заявление распускает яд отвращения, которому Урсула избирает ответить. Его рождает и лицо отца. — За собственным домом ты не усмотрел. Этот мальчик всю жизнь проживёт, нося на себе надругательства твоей жены. Я предупреждала тебя, — Улле видится, металл трости дрожит от того, какое напряжение вбирает рука её матери, рождая представление того, как сильно она желает прокричать эти слова. — Мне было неважно, что бы ты с Елизаветой делал. Я бы задушила её во сне, если бы могла, но я бы не упустила её из виду. И тебе хватило глупости позволить ей творить всё, что вздумается. — Столько, сколько я буду жить, — вдох короток с речью мужчины, — я буду делать всё, что будет необходимо, чтобы облегчить вес этих надругательств для него. И я буду жить с ними… — Я думаю, как тебя лучше пожалеть, — неожиданно жалостливо выговаривает Багра, собирая в голосе презирающее настроение. Смятение на скромный миг бледной краской обрисовывает лицо Сенеки. Одно указывает ему: он не борется за прощение или принятие женщины. Она решает только, подпустит ли его к постели своего сына, не ища в их встрече личное утешение. — Сколько трудов… Испорченных тем, что тебя надурила женщина в собственном доме. И после стольких лет работы такой ужасающий последний сезон ежегодной Бойни. Скажи, после всех этих Игр эта сентиментальная выходка со Старков и её мальчишкой стоила бы твоей казни? — неожиданность требования терзает. — Отвратительное зрелище. Никто не объяснил, что тебя заперли в том доме. Легче было утвердить, что ты мёртв. Я ожидала, хотя бы тебе не придётся видеть эти Игры, — гордо ведя головой, утверждает Багра. — Я помню тебя. К сожалению, слишком хорошо. Представляю, рукава новенькой рубашки были измочены в слезах, едва часы на Арене начали отсчёт. — Я всегда оплакивал бы вашу смерть, как я оплакивал и твоё отсутствие, твои потери. Урсулу не будут судить, — чуждый характер правды вынуждает плечи женщины опуститься, когда Сенека не избирает говорить о горьком отчаянном ужасе истекающих месяцев. Багра должна знать, чего им удаётся достичь за эту ночь. — Третья квартальная бойня была единственным сезоном, с которым она поднялась в Штаб распорядителей. Её действия направлялись Плутархом, он готов поручиться за неё. И она поспособствовала миссии дистрикта-13. Если эта революция будет успешна, наша дочь будет свободна. — Молодец, — холодность ложится в строгое слово. Неприкосновенность девушки принята руками матери. — И зачем твоё присутствие требуется здесь, Сенека? Ты лучше мёртв, чем жив, потому что я не намереваюсь жить в ожидании твоей казни. Испробуй протянуть руки, — наставляет Багра вновь, едва мужчина возводит к ней предплечья. Жест того жаден. — Я с удовольствием позарюсь на эту противную рану на твоём бедре. Возьми-ка, — Урсула уступает нужде поморщиться от вида того, как глубоко её отец припадает на раненую ногу. Его пальцы подхватывают подброшенную в воздух палку. Он кладёт на неё обе руки, удерживая себя. Проведённое с движением время ухудшает состояние его бедра. Он уже не дойдёт сам к постели Александра, и Багра тоже это видит. — Не вздумай кому-либо её отдать.       Рука Урсулы едва касается сенсора, когда под ключом-картой раздаётся писк. Тяжёлый механизм двери автоматически спешит за направлением руки прежде, чем девушка проскальзывает внутрь палаты. Она глубоко вдыхает чистый прохладный воздух, напитанный острым лекарственным запахом и неприглядным металлическим ароматом, наполняющим всё окружающее. Механическое гудение поднимается вокруг внутренних стен, рассказывая об автономном обеспечении изолированной кабины. Урсула неспешно направляется вдоль стены, пока наблюдая за Александром, её отец занимает место у изголовья койки, не решая присесть на её край. Вероятно, он судит, что грязь одежд будет нежелательна для положения Александра. Смоль волос подпрыгивает за спиной женщины, когда Багра наделяет важностью очередной шаг девушки, выделяя под вниманием величину её присутствия. Урсула не спешит к стороне брата, и она не таит опасения для его жизни и видит надёжность, с которой датчики собирают данные о состоянии его тела, записывая их на повешенные на стену экраны. Девушка останавливается перед Багрой, отмечая, что дистрикт-13 проделывает достойную работу над тем, чтобы вернуть ей крепость и надлежащее здоровье её телу, переживающему на Арене тяжёлую рану. Урсула способна оценить технологичную развитость, с которой живёт дело Тринадцатого.       Распорядительнице с закрытием Игр приходится заполучить истину того, что планолётам Капитолия не удаётся поднять тело её матери с Арены. Она не упускает известный факт того, что победительнице удаётся избежать завершения Бойни. И Улла никогда не позволяет себе думать, что её родительница не способна пережить глубину полученной раны. Им не предоставляют время говорить о многом в вечер открытия Голодных игр. Тот день Урсула сейчас определяет незначительным, когда её собственный шаг разделяет их с женщиной. Она думает о величине Капитолия, его безграничных возможностях и могуществе власти. Но сколько любви одна маленькая девочка готова отдать правительству, не позволяющему ей протянуть руки к собственной матери? Оно ищет путь сгубить её снова и снова, когда женщина вновь находит способ скверный порядок переиграть. И сейчас девушка осознаёт величину страха, во мрак которого погружается дело президента Сноу, когда первые союзники оставляют его ради личной любви. — Ты совершенна, — строгость выковывает выражение, с которым голова Багры поднимается к лику Урсулы. Замечание матери прекраснее любой когда-либо заполученной любезности или очередного восхищения. — Это не нуждается в словах.       Александр говорит, их мать не является сторонницей сантиментов. И Улла не намеревается уступать опасениям того, что их не примут. Рисунок её плеч крепок, когда девушка касается Багры, оставляя поцелуй на её щеке. Жесты пылки в Капитолии, Урсула не настаивает на близости, когда её ладони замирают у боков матери — женщина обнимает её безудержно, накрывая спину Уллы руками у своей груди. Ладонь Багры приглаживает её волосы на лопатках, разбирая пальцами густоту прядей. Нрав её движений девушке не близок — далёк от памяти дня, с которым родительница у Урсулы отсутствует. — Мама, — зовёт она, отстраняясь и улыбаясь тому, как женщина кивает в признании.       Холодность её нрава осаждает яростные всполохи чувств, жгущие изнанку груди. Улла подмечает легко, как голова её отца склоняется одобрительно прежде, чем Багра разворачивается к ним с Александром вновь. Мужчине принадлежит единственное из её откровений. — Хорошая работа, Сенека.

pov Алина

— Кардью с ума сходит, — звон того, как пустая ложка проезжается по столу впереди, заставляет Алину вздрогнуть и поёжиться. Отставляя пустой поднос в сторону, Женя не перестаёт коситься в сторону сидящего рядом с ней Хеймитча. Мужчина редко внимает капитолийского нрава замечаниям о том, каких манер следует придерживаться в еде. — Они с мистером Крейном одного поколения — фактически семья. Не удивлюсь, если она ему на шею повесилась, когда увидела.       С наступающим утром Алина отмечает, её сопровождающая не перестаёт искать то, на что она могла бы положить свои руки. Едва начиная свою еду, когда победители приходят в столовую, Женя занимает место за спиной девушки, чтобы позаботиться о её волосах и туго заплести их. Особенно ясно доводится слышать, со сколь требовательным суждением женщина осматривает некоторые пряди, выделяя то, что краска в некоторых местах разрушается, из-за отсутствия должного ухода оставляя на голове Алины небольшие островки седых волос. Капитолийский нрав дел не оставляет характер сопровождающей, отчего уже с первыми минутами завтрака Женя одаривает скромное собрание за столом последними расходящимися среди людей новостями. Возможно, сам Плутарх передаёт ей их. Никто из победителей не обращается к нужде расспрашивать о том, кто обогащает Сафину известиями о событиях прошедшей ночи. До сих пор Алина не видит в Жене подобное воодушевление. Удаётся рассмотреть, она выглядит иначе, нежели до сих пор её доводится видеть. Ровный цвет её лица приятно блестит, а волосы не остаются спрятанными за спиной в тугом хвосте, аккуратные огненно-рыжие кольца упругих прядей скатываются на грудь женщины и послушно покоятся вокруг её плеч. Давид неустанно занимает место рядом с ней, и с последними минутами он забывает браться за ложку, не переставая Женю рассматривать и записывать что-то в своём блокноте. Иногда Алина забывает о заурядных приличиях и не перестаёт очарованно примечать любящий взгляд мужчины, под рукой которого рождается очередной дивный комплимент. Сафина, принято считать, обожает перечитывать их все.              Но не одно настроение Алины омрачает робкое замирающее за столами молчание. Сидящий рядом с ней Николай ковыряет пищу ложкой и чаще заставляет себя есть, чем говорит с окружающей их компанией. Картина того приятна, Люда вместе с ними оказывается в редкой мере улыбчива. Алина догадывается стремительно, вероятно, вместе с победительницей Женя тоже заурядно рада встретить в дистрикте-13 знакомые, разделяющие её положение лица. Как только им удастся спасти Мала, в Капитолии, вероятно, не останется того, кого Сафина могла бы желать вернуть. За завтраком отсутствует только Багра, отчего победительница надеется, женщина успеет прийти к его завершению, чтобы не мучиться голодом до начала обеда. Даже Кьеран спрашивает о ней, не переставая капризничать, потому что ему приходится покинуть госпиталь, чтобы поесть. — Ты бы тоже хотела его увидеть? — расправляя плечи, Алина заставляет себя выпрямиться на поставленном стуле, чтобы избежать подаренного ей Женей строгого взгляда.       Женщина неумолимо замечает и не намеревается терпеть то, как глубоко её победительница сутулится над своей едой. Она видит неудобство — правду того, как Сафина старается быть избирательна в словах, чтобы не оскорблять победителей лояльностью к тому, кем являются распорядители Голодных игр. Их не спрашивают о том, способны ли они примириться с превосходящим положением Плутарха Хевенсби. И сейчас Алина верит, о положения представителей семьи Крейн их не спросят тоже, будто выживание на Арене не наделяет их единственным правом судить учредителей проводимых Игр. — Он всегда был вежлив, — хмыкающий звук высок на губах Жени. Победительница догадывается, Сенека Крейн никогда не был ограничен возможностью связываться с людьми, окружавшими его сына. — Галантен. Господин Крейн уважал работу, которую я проделала для его сына. — Ты не должна испытывать вину за то, что говоришь это, — напоминает Алина, рассматривая то, как металл рисует её искажённое изображение. Наигранный звук немедленного возражения поднимается со стороны Николая, и тогда девушка просто подталкивает его плечо, не поднимая головы. Хеймитч, кажется, желает расхохотаться, истине чего внимание уделять совсем не хочется. — Я не испытываю, — заставляя победительницу вскинуть голову, достойно признаёт Женя. — Я только не считаю, что вы заслуживаете слышать моё нетерпение. — Вы, детишки, что-то совсем безрадостны, — ложка в ладони Хеймитча покачивается в разные стороны, когда он обводит ей сидящую пред ним пару победителей. Нелестное замечание не настигает только Люду, смотрящую по сторонам, когда Алина звучно фырчит, прислушиваясь к голосу ментора. — Вроде парнишку спасли, — указывающий жест задерживается на Старковой прежде, чем Хеймитч отводит голову к затаившемуся за столом Кьерану. — Девочку вернули, а ваши кислые лица всё ещё бодрят с утра лучше дешёвого самогона. — Ты знаешь, как Тринадцатый решил поступить с семьёй Крейн? — складывая руки пред собой, победительница наклоняется вперёд. Она надеется, ей удастся расспросить своего наставника. Но Алина морщится мгновенно, когда Хеймитч удостаивает её сипящей усмешкой, верно хохоча над тем, с каким любопытством она желает слышать его ответ после того, как выбирает равнодушно отвергать очередное наставление ментора. — Я, солнышко, — мужчина слабо поднимает свою чашку с водой, отчего горькое юношеское разочарование отравляет разделённое ими пространство, — вообще-то всю ночь провёл через стенку с вами. Не думай, что они говорят мне больше, чем вам. Что бы местное правительство не решило, это не ваша забота, — Хеймитч намеренно не вертит головой, чтобы угодить тому, как Николай со звучным несогласием отставляет свою еду. Рука мужчины указывает на Алину. — И неделя не пройдёт, ты отправишься в дистрикт-8. И ты, — ментор невзрачно машет в сторону Ланцова, — поедешь с ней, если будешь прилежно себя вести. Я двух детишек каждый год на эту Арену посылал. Ты, боец, не расскажешь мне больше о том, кем является Сенека Крейн, чем я знаю уже. Я вообще-то его ровесник. Я был там, когда мерзавец сам являлся ещё мальчишкой.       Девушка не ищет поставу Николая, не пытается определить, чем он отвечает откровению Хеймитча. Она смотрит на спокойное лицо Люды, улыбкой отвечая на то, что она не спешит вернуться в госпиталь, привычно раньше всех заканчивая еду. Теперь, когда она может позаботиться об Александре и Линнее в своём отделении, предложенная работа оказывается как никогда раньше любима девушкой. И несмотря на отсутствие Багры за столом, она выглядит умиротворённой в небольшом обществе беженцев. Обе победительницы поднимают головы, следуя примеру граждан, едва трансляторы на колоннах столовых залов издают благозвучный сигнал, отвечающий за начало объявления. Голос Коин призывает людей временно оставить исполнение своего расписания. «Внимание, благодаря доблестной жертве наших союзников и сражающихся за грядущую революцию граждан Панема в дистрикте-5 в завершившуюся ночь произошла спланированная целенаправленная атака на первые водные энергетические ресурсы всего Капитолия. Выражая уважение встреченным потерям, мы объявляем все поставленные задачи успешно достигнутыми, основной часть чего является полное принёсшее ожидаемые результаты обесточивание стратегически важных объектов Капитолия. Также тщательно подготовленные солдаты нашего дистрикта, заполучив перед силой врага преимущества, смогли провести первую большую успешную операцию в тщательно контролируемых частях города, направив внутрь границ Капитолия один из наших планолётов. В ходе задуманной миссии нам удалось освободить граждан, незаконно пленённых правительственным порядком, а также заполучить беспрекословное сотрудничество нескольких стратегически важных представителей Капитолия, кто олицетворяет наиболее значительные интересы дистрикта-13. Над их дальнейшим пребыванием и нахождением среди наших граждан будет проведено тщательное расследование с дальнейшим решением о требованиях суда в отношении первых союзников и стороны силы Капитолия прежде, чем они смогут приступить к установленному в дистрикте-13 порядку и жизни среди наших граждан. Благодарю за внимание. Вы можете вернуться к исполнению своих расписаний». — Интересно, как громко они будут радоваться, когда узнают, что представляющие интересы дистрикта-13 люди являются первыми членами капитолийской элиты, — прыскает Хеймитч.       Руки поднимаются над каждым столом, когда среди граждан рождается неровный строй рукоплесканий. Редко являющие шумные сборища граждане Тринадцатого принимаются перекрикивать друг друга, присвистывать и стучать кружками по столам. В дистрикте эти успехи являются их общей победой. Алина ожидает, что госпожа-президент ради этого выступления соберёт всё население в ассамблеях для личного объявления о достигнутых в прошедшую ночь целях. Но вероятно, задачи Тринадцатого с проходящим успехом исключительно растут, отчего Коин не решает выделить время в расписании для нескромной речи. За празднованием граждан Алине почти не удаётся слышать, как Кьеран спускается со своего стула, проносясь между рядами столов с протянутым мальчишечьим голосом «ма!». Звучание того неожиданно. Люда начинает посмеиваться, зовя победительницу рядом завертеть головой. Линнея тоже прихлопывает, идя между отодвигающимися спинками стульев. Её рука мгновенно ложится Кьерану на плечи, когда ребёнок обнимает её за ноги. Белая выдаваемая в госпитале одежда делает кожу победительницы необычайно бледной, и вчера рассмотреть заострившийся вид её рук и лица нисколько не удаётся. Он представляется Алине исключительно болезненным. Но шагая изящно, Линнея идёт сама. Её короткие растрепавшиеся пряди волос покачиваются вокруг головы девушки, пока Ланцова смотрит вниз — на своего сына. Алина почти сбивает Николая с ног, когда вместе с ним встаёт из-за стола, стараясь первой поспеть навстречу Линнее. — Ты её уже видел! — шипит Старкова намеренно вредно, надеясь отпихнуть парня в сторону и пройти вперёд него. Его следует пнуть по коленям. — Пропусти леди вперёд, ты алчнее ребёнка! — неожиданно указывает Николаю сестра, веля Алине поспешно развернуться.       Её руки осторожны, когда девушка спешно преодолевает пару шагов, обходя Кьерана, чтобы обнять Линнею. Её тело худо под привечающими руками, а запах госпиталя плотно окружает старшую победительницу, но её ладони теплы и приветливы в той же мере, с которой она встречает представительницу дистрикта-12 в день, когда она впервые восходит на поезд, направляющийся в Капитолий для одной из многих вечеринок. Алина немедленно принимается морщить нос, чтобы сбежать от щиплющих уголки глаз слёз. Они обещают оцарапать щёки, когда Линнея принимается осыпать девушку вопросами. Она оглядывается часто, беспокоится, пока руки Старковой заботливо придерживают её плечи. Собственное благополучие истинно предстаёт незначительным теперь, когда Ланцову позволено видеть в безопасности тринадцатого дистрикта. — Сложно поверить, — кружа взглядом по тёмному росчерку волос Алины, Линнея вновь наклоняется, чтобы её обнять. Сила её рук теперь кажется унизительно хрупкой, растоптанной безжалостным пленом Капитолия. О творимом в стенах Тренировочного центра не говорят. И победительница Двенадцатого боится спросить, смеет ли кто-то из солдат и представителей дистрикта-13 Ланцову допрашивать. — Я не мечтала увидеть вас невредимыми. — Остальных тоже обязательно спасут, — шепча обещает Алина, выразительно кивая над плечом девушки, чувствуя, как её руки вздрагивают. Память о том, кого оставляет в мучениях её спасение, причиняет ей боль. Капитолий всегда отыскивает способ их пытать. — Я за это поручаюсь. Они тоже скоро воссоединятся с нами.       Николай скудно проявляет терпение, владея над собой в несдержанном ожидании. Но он проявляет хорошие манеры, когда позволяет Алине отступить прежде, чем занимает внимание любимой сестры. Сомнения о скором выздоровлении Линнеи отступают, пока девушка зрит, как Ланцова принимается ругать Николая за неприятной не годящееся для чего-то либо поведение. Женя спешит расцеловать девушку в обе щеки, и удивление велико, Давид встаёт, чтобы поприветствовать Линнею и неуклюже предложить ей помощь. Лицо Ланцовой сияет оживлённым отрадным выражением, когда она встречает поддержку мужчины. Эти победители много лет знают друг друга, и Алина не ведает, насколько несбыточна для них цена того, что им всем удаётся выжить. Даже Хеймитч не поднимается последним, чтобы похлопать девушку по спине и поздравить. — Приятно видеть тебя трезвым, — Линнея не упускает зрелищную правду, награждая чужого ментора лестным указанием. — И ещё приятнее живым. — И ты ничего не сказала? — Алина принимается вдохновенно подговаривать до того молчащую Люду, как только девушке удаётся спросить о назначении одного из докторов. Линнея выбирает место рядом с ней, подсаживая к себе Кьерана, когда Николай уходит для того, чтобы принести сестре еду. — Она попросила не портить сюрприз. — Врачи сказали, — объяснение связно в голосе Линнеи, — что я должна получать эту порцию еды вместе с искусственным питанием, которое мне выделяют, чтобы как можно быстрее набрать вес и не отвыкнуть от естественной пищи. Я вернусь в госпиталь, как только проведут время с вами.       Горло девушки дрожит, когда она пробует поднести к губам кружку с водой, отчего Люде приходится поддержать её руки. Каждый из них теперь проявит старание, чтобы эти неудобства и болезненность незалеченных ран не были тяжелы для Линнеи. О ней позаботятся. Ланцова неожиданно принимается осматриваться прежде, чем видно замечает, что Алина сидит рядом — их разделяет только Люда. Она неожиданна выглядывает со своего стула, наклоняется за спинкой чужого места, зовя Старкову поступить схоже, чтобы Линнея могла прошептать для неё. Вид того, как Кьеран любопытно хватается за свою маму, заставляет посмеиваться. — Он жив, Алина, — тихо говорит Ланцова. Она кивает коротко, одаривая знакомым теплом улыбки, когда победительница глотает щедро от потерянности. Тягучая досаждающая боль окатывает грудь, напоминая о том, что Мала не удаётся вернуть с прибывшими. — Его почти не трогают. И он знает, что ему есть ради чего жить.       Вдыхая дробно с неровно изречённой благодарностью, Алина вновь пытается занять положение за столом. Мал невредим, так утверждает Линнея, хотя они не наделены желанным правом знать, как Капитолий отреагирует на шаг, который удаётся сделать силам дистрикта-13. Но он жив. И он ждёт возможность воссоединиться с ней. Каких бы усилий от Алины ни требовало представительство Тринадцатого, она готова предоставить их, если это незамедлительно освободит Мала от плена Капитолия и самого президента Сноу. Он олицетворяет каждого человека, захваченного властью Панема. Ладони Старковой слегка подкидывает на коленях, стоит Хеймитчу откашляться. Он не решает быстро покинуть столовую. Николай уже возвращается с едой, когда ментор подзывает Линнею, собирая за собой заинтересованные и любопытствующие взгляды, с которыми один за другим собравшиеся наклоняются к центру стола. — Расскажи-ка мне, как ты оказалась на том планолёте?