Медный крестик

      В номере темно, лишь свет из незашторенного окна окрашивает интерьер жёлтым фонарным светом. Арсений сидит на краю кровати в привычной одежде: чёрных узких джинсах и водолазке. Слышится стук в дверь, после которого та распахивается, а на пороге появляется Антон. — Фух, еле доехал. В городе пробки дикие. Прикрыв дверь, парень разувается, проходит к Арсению и садится на кровать между его чуть раздвинутых ног, прижимаясь спиной к груди мужчины. Попов обнимает его, мягко гладит по животу и целует в изгиб шеи. — Сильно устал за сегодня? — Да не особо, всего одна проповедь была. Мужчина оставляет несколько новых поцелуев на шее, гладит худую грудь, скрытую под балахоном. Одной рукой оттягивает край ворота, чтобы поцеловать место над ключицей. — Станислав не ругал за отсутствие? Антон хихикает, подставляя шею под всё новые и новые поцелуи. Он выглядит расслабленным и умиротворённым. — Нет, но спросил, не грешили ли мы. — А ты что ответил? — Сказал, что хоть соблазн и был велик, мы сумели сдержаться. Попов оглаживает его плечи, мягко касается шеи спереди, гладит мужчину под подбородком, как маленького котёнка. — А знаешь, что я нашёл? — М-м, и что же? — Шастун пытается подставиться сильнее, прикрывает глаза. Арсений, не убирая руки с шеи, достаёт из кармана небольшой предмет, протягивает возлюбленному. Маленький рубин блестит в полутьме, а медь отражает свет из окна. — Ой, ты нашёл его? А я всё думал, где его посеял. — А знаешь, где он был? — Антон тянется забрать крестик, но мужчина, резко сжав горло собеседника, наклоняется к его уху и шепчет, — рядом с трупом. С тем самым, у которого отрезали ноги. Антон от неожиданности дёргается в сторону от него, но рука за шею держит крепко, из-за чего ему приходится схватиться за чужое запястье. Арсений оставляет крестик лежать рядом, а свободной рукой берётся за волосы на макушке и оттягивает голову назад, заставляя болезненно вскрикнуть. Получается, что затылок Антона лежит у него на плече. — Может, расскажешь поподробнее, что он там делал? — Я ничего не знаю, правда! Крепкая ладонь перекрывает доступ к кислороду, заставляя начать попытки судорожно вдохнуть. — Ложь. — Да не знаю я! — голос хрипит. — Не ври. Хватка на шее ослабевает, позволяя судорожно вдохнуть ртом воздух. — Ну ты и урод. Арсений иронично вскидывает брови, усмехаясь. — Я-то? Я хотя бы никого не убивал. — Отпусти меня, тогда всё расскажу. — С чего бы мне тебе теперь верить? — мужчина проводит рукой по вьющимся волосам, приглаживая их. — Ты мне лгал всё это время? — Нет. Единственное, о чём я врал — о том, что я не состою в общине. Всё остальное правда. Антон, наконец выпутавшись из крепкой хватки, отстраняется и, развернувшись к нему лицом, садится на пол, глядя снизу вверх. Арсений, поставив локоть на колено, подпирает рукой подбородок. Всё напускное веселье разом улетучивается, оставляя место серьёзной задумчивости. Антон тяжело вздыхает. — Всё началось с того, что однажды Стас после проповеди подошёл ко мне и спросил, не считаю ли я, что сестра Светлана заслуживает кары Божьей за свой проступок. Ну, я сказал, что заслуживает. Он объяснил, что делать, дал напарника. Вот я и сделал. — Светлана это которая.? — У которой вырваны все волосы. Я правда старался сделать всё побыстрее, чтобы ей не пришлось долго мучиться, — Арсений припоминает на черепе трупа участки, на которых от усердия были вырваны не только волосы, но и куски кожи. — Ясно. Зачем ты их убивал? Антон пожимает плечами. Он сгибает ноги в коленях, подогнув их к груди, а затем обнимает руками. — Стас так сказал. Я благодарен ему за всё, что он сделал для меня. Очень, очень благодарен. Он вытащил меня с самого дна, поставил на ноги. Я не мог ослушаться, не выполнить его просьбу. — Что сделал последний? — Пытался сбежать из общины. — Ясно. Тебе понравилось убивать? — Мне их всех было жалко. Я до сих пор просыпаюсь от кошмаров, в которых они кричат, — Антон поднимает на него глаза. — Прости меня. Я знаю, что поступил плохо. Я знаю, что ты ненавидишь и презираешь меня. Попов, опустившись на пол перед ним, резко притягивает мужчину к себе. Поцелуй выходит болезненным, смазанным и быстрым. Арсений знает, что целует его в последний раз, а когда отстраняется, смотрит намокшими глазами, шепча в самые губы: — Сейчас мне тоже придётся поступить плохо, — и, повернувшись в сторону двери, за которой прячется группа захвата, кричит. — Уводите его!       В темноте карие глаза блестят по-особенному. Лунный свет отражается в них, делая цвет глубоким и завораживающим. Серёжа тихо шепчет: — Я думал, ты спишь. — Не могу уснуть, — Позов мягко ловит его ладонь и обвивает не длинными пальцами, продолжает разглядывать мужчину. Они лежат близко, безумно близко. Между лицами всего сантиметров тридцать, отодвинуться сильнее не позволяет узкая кровать. — Можно спросить? Дима кивает, большим пальцем осторожно поглаживая тыльную сторону ладони. Сейчас он выглядит спокойным. Спокойнее, чем полчаса назад. Рыдания и стресс измотали его так, что на тревогу не осталось сил. — Почему ты поцеловал меня тогда? Ты же наверняка знал, что это приведёт к… такому, — Позов поджимает губы, а Серёжа только теперь спохватывается. — Прости, сейчас неподходящий момент. — Нет-нет, ничего страшного, — мужчина чуть сжимает его руку в своей, — тебя бы наказали за то, что ты ходишь по улице после отбоя. — Ну и не страшно. Выгнали бы, да и всё. Дмитрий отрицательно мотает головой, мрачнея. Почти не заметные редкие брови сходятся к переносице. — Не просто выгнали. — Что ты имеешь в виду? Им обоим кажется, что сейчас можно говорить о чём угодно. Ночь скроет все тайны, растворит в своих тёмных объятиях, заставит днём забыть то, что было сказано сейчас. — Я ведь могу рассказать тебе секрет? Ты его сохранишь? — Конечно, — Матвиенко мягко проводит рукой по его щеке, глядя прямо в глаза. Видно, что Дима ещё колеблется, не зная, точно ли может открыться. — Я никому не расскажу, обещаю. — Все, кого выгнали из общины, убиты. — В смысле убиты? — В прямом. Серёжа не верит своим ушам. Ему кажется, будто Позов его разыгрывает, но тот выглядит слишком серьёзным и напряжённым для человека, который решил пошутить. — И ты… участвовал в этом? — Не совсем, — поймав на себе тяжёлый взгляд, мужчина быстро добавляет. — Я никого не убивал. — Но ты знаешь об этом и никому не говорил. Укрывательство — это тоже преступление. — Отец Станислав запрещал рассказывать. В общем, Отец сказал, что они все заслуживают высшей меры наказания — смерти. Сначала он просил, чтобы их наказывал я, но я не смог. Тогда он попросил другого человека. И тот действительно это сделал. Серёжа подозрительно щурится, а мужчина отводит взгляд. — А что в это время делал ты? — Помогал. Ну, то есть отбирал их балахоны, подавал нужные инструменты. А как только начиналось всё самое ужасное, уходил. — Ты же понимаешь, что это тебя не оправдывает? — Понимаю, — Дима опускает взгляд. — Прости меня. Серёжа потирает переносицу, тяжело выдыхая. Он не знает что делать, его волнами накрывает отчаяние, захлёстывает с головой. Единственный человек, которому он мог доверять здесь, оказался убийцей. — Зачем ты это сделал? — голос звучит тихо. — Отец Станислав так сказал. — И ты ему беспрекословно веришь? — Нет. Уже нет. Я давно начал сомневаться. Разве Бог бы приказал лишить жизни его дитя? Да и после сегодняшнего… Я больше не хочу ему верить, — мужчина поднимает на Серёжу глаза. В них вновь блестят слёзы. — Помоги мне сбежать отсюда. Я сдамся полиции. — Это ни к чему, полиция уже здесь. Позову требуется несколько долгих секунд, чтобы всё осознать. — Чёрт. — И что нам теперь с этим делать?

***

      Крупные хлопья снега кружатся в воздухе и лениво оседают на небольших улочках, окрашиваясь в бледный жёлтый от света фонарей. Дима, идущий рядом, держит Серёжу за руку, изредка поправляя шарф, потому что из-за дыхания в него часто запотевают очки в тонкой чёрной оправе.       За этот год много воды утекло. Долгое судебное разбирательство, в результате которого Позову назначили принудительные работы на четыре месяца за укрывательство тяжкого преступления. Первое время Матвиенко безумно злился на мужчину, но он сам видел, как Станислав умеет промывать мозги своим последователям. Несмотря на все собранные доказательства, тот остался на свободе. «Не виновен». Да, подумаешь, сколотил религиозный культ, подговорил другого человека совершить шесть убийств, да ещё и устроил изнасилование. «Он ведь не причастен к этому лично». Первым порывом было устроить самосуд, и если бы не Дима, вовремя его остановивший, Станислав бы отправился к своему горячо любимому Богу. Так сказать, проверил, действительно ли священная земля не позволяет своим жителям умереть. Дима искренне раскаялся в том, что совершил, когда понял, какой на самом деле ужас творился в общине под видом спасения души. Им пришлось преодолеть кучу трудностей и с нуля учиться доверять друг другу.       Сейчас они идут с приёма у психотерапевта, обязательное посещение которого назначили обоим. Позов кладёт голову ему на плечо, глядя на вечерний Воронеж, усыпанный снегом. Сегодня Рождество, люди вовсю готовятся к Новому году, а на главной площади величественно стоит ёлка, украшенная длинными яркими гирляндами. На улицах нет никого. — Знаешь, о чём я подумал? — О чём? — Несмотря на ужас всего произошедшего, я рад, что всё так сложилось. Я рад, что у меня теперь есть ты. Серёжа улыбается. По-глупому, зато искренне. — Я тоже этому рад. Они останавливаются и смотрят друг на друга, не переставая улыбаться. Серёжа мягко снимает Димины очки, а в следующий миг нежно касается его губ своими. Губы обоих сухие и обветренные, но до этого никому нет дела. Мужчина мягко обнимает его за шею, а Серёжа прикрывает глаза. Сейчас для них нет ничего: ни проблем, ни улицы, ни людей, которые могут их увидеть. Только они двое. Матвиенко, когда отстраняется, смотрит в карие глаза напротив и шепчет в самые губы: — Я люблю тебя. Дима улыбается и гладит его по порозовевшей от мороза щеке перчаткой, мокрой из-за снега: — И я тебя.       В комнате сыро и холодно. Арсений сидит на сером стуле с облупившейся обивкой перед стеклом, около которого расположена телефонная трубка. Слышится скрежет открывающейся двери, грубый приказ «пошёл», и за стеклом появляется высокая фигура. Антон очень изменился за прошедший год. Он сильно похудел, лицо осунулось и побледнело. Забавных кудряшек больше нет; вместо них — волосы, подстриженные под машинку. Но больше всего внимание приковывает взгляд: уже не весёлый и жизнерадостный, с лукавым блеском в самой глубине, а холодный, серьёзный и строгий.       Шастун, сев на точно такой же стул, берёт трубку, а следователь зеркалит его действие. — Я рад, что ты пришёл, — голос мужчины прокуренный и хриплый. Арсений пристально смотрит на него. Жизнь потрепала их обоих, как бы Попов ни пытался сделать вид, что это не так. После закрытия дела он ещё несколько месяцев провёл в Воронеже. Не выходил из номера, безудержно пил, каждую ночь заглушал рыдания подушкой. Ему было плохо. Очень и очень плохо. Он миллиард раз раскаялся в своём поступке, хотел вернуть всё назад. Кому нужны эти моральные принципы? Он бы очень хотел ненавидеть, но не мог себя заставить. Да лучше бы Шастун его убил, чем наблюдать за тем, как его судят, а потом отправляют в колонию строгого режима с вердиктом «пожизненно». — Что ты от меня хочешь? — Соскучился, — Антон улыбается ему, но в глазах виднеются отблески грусти. — А ты скучал по мне? — Нет. Шастун улыбается сильнее, понимая, что собеседник лжёт. На мгновение в глазах проскакивает всё то же лукавство, но очень быстро исчезает, будто его никогда не было. — Ты помнишь, что сегодня годовщина? — Была бы, если бы мы не расстались. — Ты очень жестокий человек. Сегодня, между прочим, ещё и Рождество, можно было бы вести себя по-доброму хотя бы в этот день. — Я не верующий, так что Рождество для меня — пустой звук. — А я, между прочим, когда мы только начали встречаться, считал, что ты дарован мне самим Богом, раз в день своего рождения он свёл нас с тобой. — Как видишь, он ошибся. Шастун указательным пальцем касается стекла. Попов, поддавшись неизвестному порыву, касается того же места. — Я много думал. Понимаешь, тюрьма — это такое место, где некуда спешить. Особенно, если знаешь, что никогда из неё не выйдешь. Даётся много времени подумать. Я должен извиниться перед тобой. Я распоследний урод, которому промыли мозги, убедили, что если убить человека, то это будет вовсе не убийство, а Божья кара, — Антон нервно хмыкает, — я не ведал, что творю, но своим поступком причинил много боли не только себе, но и тебе. — Всё это давно в прошлом. Я уже простил тебя, — сердце в груди Попова болезненно сжимается, хотя он старается не подавать виду. Антон смотрит на него таким взглядом, что становится ясно. Он знает, что Арсений его не простил. Но говорит совсем не то, что хотел бы сказать. — Что-то ты не разговорчивый сегодня. Ладно, прощай. Ещё увидимся. — Не увидимся. Это наша последняя встреча. Арсений, не дав сказать ничего в ответ, поднимается со стула, повесив трубку.       Он знает, что Антон, когда вернётся в свою камеру, обнаружит на кровати маленькую коробочку в красной обёртке с зелёным бантиком, внутри которой лежит медный крестик.