Неблагие знамения

Снова напрасно Клюв широко раскрывает Птенец неродной. Исса

      Вечерами в будни Вязьма вымирала полностью. Сонный городишко… Только собаки перебрехиваются, да редко где горит окошко. Открытого заведения и то не сыскать! В конце концов Басманов все-таки набрёл на припозднившегося прохожего и тяпнул свежей красненькой. На душе малость просветлело: все-таки и в Смоленске можно жить. Пожалуй. Местами.       Великодушно отпустив человечка живым, Федор уже в чуть более приподнятом настроении прогулочным шагом направился к гостинице. Можно, в принципе, и на ночную «Ласточку» сесть да и рвануть в Смоленск. А за машиной холуя послать завтра…       Он, щурясь, уже начал прикидывать, в какой форме выразит свое недовольство подлецу Дешаму, чтоб тому мало не показалось, но мирное и приятное течение сытых мечтаний Басманова нарушил черный автомобиль, сиротливо притулившийся у гостиницы. Очень неприятного вида автомобиль. Тут же заставивший опричника сбросить сытую негу и подобраться.       Кажется, наконец-то пожаловали те самые гости, из-за которых и случился весь сыр-бор! Вот Дешам, сучонок, предатель гнусный, бросил меня одного! Хотя какой от него толк, от лекаришки?.. Так хотя бы перед дедом прикрыл, говнюк!       Басманов прикинул и так, и сяк, и решил проявить инициативу. И сам, размывшись грязной тенью в насыщенном весенним духом ночном мраке, рванул к машине. Он стукнул костяшками пальцев в чуть приспущенное водительское окно — и не медля отдавил стекло вниз. — Доброй ночи! Заблудились, никак? — улыбнулся во всю пасть водителю Басманов. И облизался.       Водитель отшатнулся в испуге — а вальяжный голос с заднего сидения произнес: — Федор Алексеевич, драгоценный вы наш! Какими судьбами?..       Голос, несомненно, был Басманову знаком. Он лишь на мгновение замер, перебирая в голове тех, кому он мог бы принадлежать — но этого оказалось достаточно. Чавкнула дверь автомобиля, и рядом с Федором уже стоял… — Казимир Зилантьевич! Пане добродию! — расцвел в притворной, немного нервной улыбке Басманов. — Экая радость нежданная! Мог ли я и надеяться… — Федор несколько лениво сделал движение, будто намерен опуститься на одно колено, но Казимир ему не дал, подхватил и сочно расцеловал в обе щеки. И потянул к машине. — Случайно, случайно, симпатичнейший Федор Алексеевич! — журчал и тренькал голосом Казимир. Стоило очутиться в салоне автомобиля, как машина мягко тронулась с места. — Ветром занесло в ваши края, и тут узнал такие новости! Немедля поспешил навстречу… Соболезную… Душевно рад… — Казимир небрежным жестом разливал пьяную кровь из фляги по незнамо откуда взявшимся стопочкам, тускло блеснувшим чистым золотом. Отпил первым, подал Федьке…       Семь сотен лет. Вот упырь. Федька тряхнул головой, заставляя рассыпаться по плечам туго стянутые в хвост волосы, опрокинул стопку в рот.       Повело сразу, зашумело в голове… — Ну, не чокаясь, не чокаясь… — обтянутая кожаной перчаткой ладонь Казимира легла Федьке на бедро, чуть сжала. — Помянем Иоанна Даниловича…       Федька всхлипнул от накативших чувств и не счел нужным сдерживаться. — Великий был diabeł, да-а… Некоторое время они помолчали, отдавая дань памяти покойному. — Да и нынешний господин ваш не хуже, — не убирая ладони с Федькиного бедра, Казимир в первый раз повернулся лицом и поймал взгляд Басманова. — Умеете вы, Федор Алексеевич, выбирать сильных владык.       Басманов скривил губы. — Спасибо на добром слове. Пауза затягивалась. Ладонь Казимира на бедре жгла сквозь слои кожи и ткани. — Однако ж, жизнь продолжается, — Казимир разрушил насыщенное молчание, вновь наполнив стопки — и впрямь золотые, судя по весу… — Кому гнить в земле сырой, а кому плодиться и размножаться. Святослав Вернидубович приблизил вас к своему рождению, не так ли? — Владыка испытывает меня. Пока, — Басманов чуть тронул чарку Казимира своей и отпил глоток, опуская ресницы. И снова усмехнулся, на этот раз про себя, представляя, как выглядит это столь привычное ему кокетство с одним-то глазом. И вздрогнул, когда палец Казимира коснулся щеки прямо рядом с больной глазницей. Когда я успел повязку-то потерять?! По спине Федьки прокатилась горячая волна. Он настолько быстр — или я успел так опьянеть?! — Да вам любое испытание по плечу, Федор… Алексеевич, — голос Казимира зазвучал глубже, из него пропал жесткий, немчурой отдававший акцент, — разве нет? — Не знаю, — вдруг искренне, даже как-то по-детски шепнул Федька и ужаснулся: понесло меня! — Тяжела длань Древнего… Непросто будет нести такую тяготу… — теперь уже двумя пальцами огладил воспаленную кожу коварный семисотлетний змей. Федор подался к этим прохладным прикосновениям — а потом отшатнулся. Закрыл глазницу ладонью. Залпом допил то, что оставалось в чарке. — Казимир Зилантьевич… Вас-то какими ветрами в наше захолустье… — голос подводил. Да и говорил не то, что следует, но… Федор впился когтями в ладонь, стараясь отрезвиться.       Казимир меж тем ничуть не смутился и теперь нежно поглаживал Федьку по бедру, руша все попытки сосредоточиться. Животный магнетизм сволочного айтвараса, древнего змея, давил почти физически, в салоне машины повис какой-то странный дух, будто в раскаленной, устланной можжевельником и травами бане… «Уж не своей ли кровью-то он меня подпоил?!» — мелькнуло в голове у Федьки. А похоже, похоже! Так только Кривичева руда пьянит… — Пришел свое взять… — сладко шепнул Казимир. — И ты, Федька, на моем пути не стой… Не тебе с нами тягаться. Отойди в сторону, люб ты мне, не желаю тебя губить. А еще лучше — отдай то, что не ваше. Знаешь же, поди, где он… — Как же я могу… Да и… Высокосановный спадарь… Казимир Зилантьевич… откуда мне, Федьке, псу владычнину, знать?! — А ты подумай, Федор, — ладонь Казимира скользнула по бедру Басманова вверх, а пальцы освобожденной от перчатки руки сжали подбородок, — выдержишь ли ты руку Вернидубыча? Может, лучше западней податься? Ежели явишься не один, то приму с радостию… Таких, — пальцы Казимира снова огладили пострадавшую глазницу, — мук терпеть не придется. Слово даю. Слово моё крепко…       Он вплотную приблизил свое лицо к Федьке, и тот уже прикрыл глаз, ожидая поцелуя — но хватка ослабела. Морок рассеялся. Взмокший как мышь Басманов сидел, сползая с кожаного сидения, и хватал ртом воздух, Казимир обычным своим, с жестяным акцентом, голосом вещал нечто бессмысленно-вежливое, за окном мелькали в предутреннем сереньком свете какие-то унылые пейзажи… — К Смоленску подъезжаем, — Казимир опустил стекло, отделяющее салон от водителя. Басманов с трудом сдержался, чтобы не ощупать себя: в порядке ли одежда, было чего, не было?.. — Назовите адрес, дражайший Федор Алексеевич. Или отвезти вас прямо к месту службы?       «Это куда?! — мелькнуло в голове у Федьки, — к Кривичу?!» Сглотнув, он назвал адрес квартиры и удрученно замолчал.       Вот Дешам, пес подлый! Не сбежал бы — ведь и не было б ничего!       Жан шел между складских помещений продуктового рынка, виляя между лужами и разбитыми деревянными поддонами. Да, зайти с главного хода было бы приятнее, но время неумолимо шло к закрытию, а в тот участок рынка, куда ему надо было, быстрее всего добираться именно так, окольными путями… Да и вампиру не особо страшны потенциальные обитатели складских задворок, наоборот — источник пищи! Поэтому Жан, ни о чем не беспокоясь, погрузился в собственные мысли, прикидывая, что нужно будет купить и в каком количестве. Огибая очередную лужу, он вплотную подошел ко входу в один из павильонов — дверь была приоткрыта, однако за ней не было ничего, кроме непроглядной темени. Жан было почувствовал укол смутной тревоги, но быстро одернул себя и, подняв шарф повыше, ускорил шаг…       В следующую секунду размытая тень метнулась из той самой двери и, обхватив Жана за горло и зажав ему рот, утянула в темноту. Лязгнули проржавевшие дверные петли — и вход оказался наглухо заперт, отрезав Жана от внешнего мира. Тень исчезла, и Дешам в панике начал оглядываться в поисках внезапного противника, принюхиваясь. Странно, псиной вроде не пахло… Глаза привыкали к темноте, но в павильоне было пусто — стояло несколько металлических прилавков, да куча строительного мусора высилась в углу. Жан сделал пару шагов назад, стараясь не поворачиваться спиной к пустому павильону и протягивая руку к засову — и нащупывая тяжелый амбарный замок на ручке. По спине продрал холодок. Ловушка?! Кто-то специально затащил его сюда! Оборотни! Хранители? Бандиты, случайная гопота?.. Последнее вряд ли: тот, кто смог застать врасплох вампира, уж точно не человек… Жан вытянул из кармана телефон — набрать Аннушку и скинуть геолокацию. Но не успел экран телефона загореться тусклым светом, как одним резким движением кто-то выбил из пальцев Жана смартфон, и тот отлетел в лужу у стены. Жан дернулся в сторону от нападавшего, но его запястья оказались в железной хватке чьих-то пальцев, а самого Жана противник всем телом прижал к металлической стене, выбив воздух из легких. — Гуляешь в одиночку, а, Жанушка? — обдало ухо горячим дыханием. — Ф-федор?!.. — Жан тут же узнал владельца издевательского шепота, и не сказать, чтобы это открытие вызвало у него облегчение.       Вместо ответа последовал резкий удар в солнечное сплетение — и Жан согнулся пополам, хватая ртом воздух. А в следующее мгновение что-то тяжелое опустилось ему на затылок, и француз упал, потеряв сознание.       Жан очнулся, в первые мгновения не понимая, где он и что случилось. Затем, проморгавшись, попытался сфокусировать плавающий взгляд — и почувствовал, что ему холодно. Это слегка отрезвило его, и он в шоке распахнул глаза. Жан стоял у стены, раздетый по пояс, голая спина была прижата к ледяному металлу, а руки зафиксированы где-то над головой. Кожу на запястьях нестерпимо драло — видимо, захваты были сделаны из противовампирских материалов. Ноги тоже были скованы. Перед ним, устроившись по-турецки на обшарпанном столе, сидел Басманов, хищно ухмыляясь и поигрывая выкидным ножом. Жан нервно сглотнул. — Ф-федор. Алексеевич. Я уж думал, оборотни… Что за шутки… — взгляд Дешама заметался по павильону в поисках выхода. Федор не ответил, лениво слезая со стола и нарочито медленно приближаясь к Жану. Секунда — и острие ножа уперлось в Жанову шею. Кромешник провел ножом вниз, слегка надавливая, но не до крови, и, уже не ухмыляясь, смотрел Жану прямо в глаза. — Что, уже не такой резвый? Отсюда-то посложнее сдернуть, чем из гостиницы, да, Дешам? — Не смешно, Басманов… рынок закроется скоро… мне надо еды купить, коты голодные! — прошипел Жан, стараясь не поддаваться подступающему приступу ужаса: кажется, Басманов твердо вознамерился отомстить ему за Вязьму, и ничем хорошим это не кончится…       Нож остановился где-то под ключицей, и остро наточенное лезвие разрезало тонкую кожу. По груди Жана потекла струйка крови — и Федька слизал ее, проводя языком вдоль пореза. Жан дернулся, рванулся из захватов, зарычав — но бесполезно. Кромешник тихо рассмеялся, бросая глумливый взгляд исподлобья. — Ты же не думал, что я просто так это оставлю? — губы Басманова изогнулись в улыбке. — Но я ж не совсем зверь, так что обойдемся предупреждением… Напоминанием о том, что бывает с теми, кто меня решил кинуть, — с этими словами Федор провел кончиками пальцев по обнаженному торсу Жана и остановил руку на ремне джинсов. Звякнула расстегнутая пряжка, и Жан снова рванулся, внезапно осознавая, что за этим последует. Сердце застучало в висках, горло сдавило дикой паникой, в глазах потемнело. О нет, нет… Нет! Это уж слишком! Он снова рванулся, проверяя на прочность удерживающие его ремни. Бестолку. Фиксирован надежно. — Басманов, — процедил Жан, давя накатывающую волной панику. — Руки убери. Здесь тебе не Москва… и не Питер…       Черт. Ни хрена он не остановится! В бешеных глазах опричника плясали черти, полубезумный, как показалось Жану, взгляд, не сулил ничего хорошего. — Ты с ума сошел… — хрипло прошептал он и подался всем телом в сторону. Басманов ласково потрепал его по щеке. Жана словно кипятком обдало. — Кривич тебя со свету сживет… Всему есть предел, Федор… Опомнись… Басманов лишь ухмылялся, придвигаясь все ближе, его ладонь скользнула по коже, Жан снова дернулся — и тут кромешник отпрянул сам, сдавленно выругался.       Жан выдохнул сквозь стиснутые зубы, ощущая, как по груди проскользнуло что-то невесомое — но при этом оставляющее зудящий холодок, липкий след… Он скосил глаза: по коже мельтешили тени, как будто он стоит под деревом в солнечный, ветреный день. Жан всмотрелся, и стал различать в этом судорожном движении хоботки, рыльца, язычки… Стайка касн, привлеченная запахом упырьей крови, облепила Жана, слизывая потеки… — Доигрался? — оскалился Жан, — мелочь уже налетела, сейчас крупняк подгребет, а там и Кривич пожалует! Идиот ты, Федька!       Басманов зашипел, клацнул челюстями, но мелкие нечистые твари лишь заплясали мушиным роем, а потом снова осели на покрытую холодной испариной кожу. — Лучше развяжи меня по-хорошему, — сказал Жан.       Вместо этого Басманов вытянул из кармана зажигалку, осмотрелся в поисках чего-нибудь горючего, нашел ком каких-то промасленных драных тряпок… — Федя! Федя, не дури! — Жана накрыла новая волна паники. Кромешник окончательно с ума сошел! Сожжет их сейчас к чертям!       Влажное тряпье не желало разгораться, огонь лизал его неторопливо и с какой-то брезгливостью, в промозглом сыром воздухе повис удушливый чад…       Вдруг весь павильон будто сотрясся до основания, раздался дикий скрежет и грохот — словно на крышу вывалили гору битого кирпича. — Кривич, — выдохнул Жан. — Ну все, пизда тебе, урод.       Адские когти насквозь прошили профнастил крыши, мощные лапы отодрали лист кровельного железа, и грузное тело потоком тьмы обрушилось сверху прямо в сумрак павильона. — Штой-то вы тут за баловство устроили, пакостники, а? — раздался глухой голос Кривича. — Дед! — встрепенулся обнадеженный Жан. — Развяжи меня, прошу! — Вот ты срамник какой, блудень, — ворчливо отозвался Кривич, лишь мазнув по нему взглядом. И надвинулся на Басманова.       Федор меж тем уже упал в земной поклон и теперь поднял голову, преданно заглядывая в глаза Кривичу. — Не гневайся, владыко, — вкрадчиво начал он, — не знал я… — Чего это ты, пес смердящий, не знал-не ведал, а?! — Кривич наползал тучей. — Прости… не уразумел… — Басманов поник головой, а потом снова дерзко глянул на Кривича, — думал, не неволишь детей кровородных, позволяешь жить как хотят… Развлекаться, как хотят… — Дед, — заволновался Жан, — не слушай… — Нишкни, — отмахнулся Кривич. — Мож, кому что и позволяю, да только не тебе, пес кромешный! Тебе что было сказано? Не баловать! Мало тебе было моей науки?! — Пощади, владыко! Это он меня соблазнил! Говорил, тебе всё равно будет… Говорил, позволяешь ему гулять… — Дед?! — ахнул Жан. — Он врёт! — Никшни, похолопленный, кому сказано! Жан предусмотрительно предпочел и впрямь замолкнуть. Как минимум, пока его не развяжут… Он еще подергал руками и плотнее прижался к холодной стене — чтобы расстегнутые джинсы ненароком не сползли. — …а ты, поганец, себя-то к деткам моим не причисляй! С чего взял, что на мое добро пасть разевать можешь?!       Федька стоял на коленях, зыркая глазами по сторонам, нервно облизывался и вдруг не выдержал и порскнул в сторону, по пути обращаясь… Не тут-то было. Дед, размывшись мутным пятном, впился клыками ему в горло, и мотал его из стороны в сторону, как щенка, взрыкивая. — Ах ты пес! Кромешная душа! Раззявил пасть! Ни стыда, ни совести! Ни опаски! Я тебе покажу, как холопьев моих портить!       Наконец, Кривич натешился и выплюнул измочаленного Басманова. И обратился к Жану. — Ну что, позорник?.. Что сказать хотел?! Жан тяжело дышал, невольно раздувая ноздри от запаха упырьей крови. — Развяжи меня, Святослав Вернидубович, пожалуйста, — облизав губы, попросил он. — Не верь… ему. Он… Басманов… лжет.       Кривич одарил Жана мрачным неприязненным взглядом. — Ох, Жанчик… Падок ты оказался на цацки-лалки кромешные… Что, пожалел уже?! Тяжело под моей рукой было, захотел кромешнику предаться? Думал, с ним слаще будет?! Мой ты, али не понял еще?! Не уразумел?! — Понял, — Жан с трудом сдерживался, не позволяя себе скалиться. — Твой! Похолопленный твой! Раб купленный! Понял! Давно понял! Развяжи меня… не сам я… Да ты не поверишь… Не хочешь верить всё равно… Всё я тебе… чужой.       Кривич подошел ближе, кряхтя, поднял оброненный опричником нож. Покрутил в пальцах, с сомнением глядя на Жана. — Ишь, чего удумал. Купленный. Да стал бы я за падаль такую чего давать… Даром достался, — сплюнул Кривич. — Знал бы, что ты потаскун такой, и подбирать бы не стал.       Он взмахнул ножом — Жан замер, закрыл глаза — но всё же Кривич резанул удерживающие руки ремни. Жан упал на колени, согнулся… Дед бросил ему нож. — Шустрей давай, позорник. Жан перерезал ремни, стягивающие его ноги, спешно застегнул брюки. Поднялся на ноги, заозирался в поисках одежды. Понял, что Басманов жег его майку, нашел кофту, висящее на гвозде пальто. Сумку. Поднял из натекшей с худой крыши лужи связанный Кукуней шарф. Судорожно, путаясь в застежках, оделся. — Пошел вон! — оскалился на него Кривич. Жан отступил к двери. — А с ним… что?.. — Не твое дело! Жан счел за лучшее не задерживаться.       Да и котам еды-то купить надо, несмотря ни на что. А рынок уже закрывается. Он добрел до павильона с кормами. Нужный ему прилавок, к счастью, еще светился тусклой лампочкой. — Здравствуйте, это я, — прокашлялся Жан, протянул руку продавцу, — вы мне обещали гипоаллергенный лосьон для сфинксов заказать, помните?       Пара покупателей, расплачивающихся за несколько мешков собачьего корма для крупных пород и лоток замороженной мясной обрези, синхронно обернулась к нему — и Жан с тоскливым ужасом узнал в них приснопамятных врачей-оборотней. Точнее, врача медсестру…       Сучка немедля взвизгнула, спряталась за спину супруга. — Это он! Разорви его, разорви! Он нас сейчас сожрет! Сделай что-нибудь! Жан поднял руки. — Э-э, я… Да вы… М-м… Эм. Тоже корм покупаете? — не нашел ничего лучшего спросить он. — Жрать-то что-то надо. Заткнись, дура, — уныло обернулся к жене оборотень. Почесал в затылке. — Ты, уважаемый… Нам драки не нужны… М-м… Жан узнал анестезиолога-реаниматолога. — Кто старое помянет, тому глаз вон, — сказал Жан, замявшись. И протянул ему руку. — Как в больнице дела? Оборотень, посомневавшись, ее пожал. — Да кто ж его знает. Уволили нас… Вон. Сушку жрем. — Я думал… вы… к дому?.. — А там чего делать? Лапу сосать?.. — вздохнул анестезиолог. Тут хоть таксовать можно… — Лосьон брать будете? — встрял продавец, равнодушно оглядев и начавших было трансформацию оборотней, и оскалившегося Жана. — Из ваших? — уточнил Жан, кивнув на продавана. — Да, буду, конечно! Мне еще корм и субпродукты, как созванивались, вот, список… — он протянул ему бумажку, слегка поежившись. Три оборотня — если их тут всего трое… — Малых из-за тебя на четыре лапы поставили! — взвыла из-за плеча мужа бывшая медсестра. — Еле перебиваемся! Сволочь клыкастая! Продавец взял листок и пошел в подсобку. — Помолчи, а?! Не видишь, мужчины разговаривают?! — обернулся на нее муж. — Нет, земляк просто. Про это… — оборотень сделал руками движение, будто щелкает челюстями, — без понятия… Ну, типа, почти. Прикусишь его? Жан мотнул головой. И честно расплатился. — Значит, таксуешь… — они все втроем медленно тащились к выходу с рынка, нагруженные здоровенными мешками. — Да когда как. Бывают, зовут помочь земляки… — Лойм-то больше не воруете? — Они по весне ух, борзые! — Это да… — А ты для кого столько набрал? — Коты у меня. Кошка окотилась недавно… — От тебя? Большой помет? — подала голос оборотница. — Как их у вас зовут? Кошколачка, да? Жан аж поперхнулся от таких предположений и остановился. — Нет! Просто кошка! У меня обычные коты! И один варгин, но он самец, и… Мы не… Я с низшей нечистью в такие отношения не вступаю! — Выдрать бы тебя, — уныло сказал жене оборотень, — а все руки не доходят. Ты зачем нарываешься, а?! Ты хочешь, чтобы меня покусали, да? Ты смерти моей хочешь?! Так и скажи! — Да ладно, — отмахнулся Жан и поднял свой мешок снова. — Не ори ты на нее…       У ворот рынка они еще постояли втроем, пока Жан ждал Вадима на машине. — Точно не надо подвезти? — переминаясь в грязи у раздолбанного «Ларгуса», спросил оборотень. — Да не, щас подъедет… — из переулка как раз показалась опасливо пробирающаяся по раскисшей дороге «четверка». — В общем, буду иметь в виду, если что. — В долгу буду, брат, — вздохнул оборотень. Они пожали друг другу руку, и бывший анестезиолог полез за руль и, захлопнув дверь, немедля возобновил ссору с женой… — Ну чего-то ты накупил, — сказал Вадим, открывая багажник. — Да они обожрутся! На год вперед, что ли?! — Дай Бог на месяц хватит, — Жан закинул в багажник раздувшуюся клетчатую сумку. — Чего ты грязный такой? Случилось что? — Упал, — коротко ответил Жан. — Включи печку посильнее, пожалуйста…       Только сейчас его отпустило — и теперь тело охватила запоздалая дрожь. — Ты не заболеваешь, а? — спросил Вадим, когда Жан скорчился на сидении, обхватывая себя руками. — Может, в аптеку заскочить? Арбидола взять? Или аспирин?       Жан хмыкнул. — Не поможет, — сказал он. — Давай домой быстрее… Поправлюсь красненькой, пройдёт. — Бухал, что ли, опять? — Нет… Дома ждали коты, Басю давно пора было протереть, а то уже начал покрываться сальным налетом, хорошо бы сварить суп на неделю, подрезать когти Киру… Некогда.       Жалеть себя некогда.       Федя Басманов хотел домой. Не то чтобы дом у него был. Не было, и уже очень давно, были самые разные жилища, и то, где он сейчас обретался на полу в прихожей, домом не было уж точно. Огромная дурацкая служебная квартира, типа-модный лофт с идиотской планировкой, провинциальный шик… Приткнуться-то негде. Нынешнее жилье с его огроменными окнами, теряющимися где-то в вышине потолками и пустотой Федю никак не радовало, ему хотелось перегородчатого окошка, человеческого масштаба, тесноватого тепла… Не всегда. По большей части не особо-то хотелось. Обычно пыль в глаза гостям пускать ему было важнее, но вот укромная хозяйская спаленка обычно всегда была, если… Если только это…       Федя завыл и пополз в санузел. Здесь, в этой проклятущей чужой халупе он везде чувствовал себя неуютно. Но в ванной было хотя бы не так пусто, она вообще была тесновата для такого-то помещения.       Ну и хоть водички попить… Во рту страшно пересохло, в глазах темнело, сердце билось заполошно и нервно, Кривич, кажется, переломал ему кучу мелких костей — в стопах, кисти, лицевых, и заживать это всё не желало, потому что… Федя как будто снова почувствовал, как потоком течет из него кровь, и завыл снова.       За что, спрашивается?! Зачем?! Зачем старому змею надо, чтобы я еле ползал?!       Потратив не меньше получаса — а может, и больше, — для того, чтобы заползти наконец-то в санузел и прикрыть за собой дверь, Федька стянул самое большое полотенце и накрылся им с головой, подтягивая ноги к груди.       Да за что, за что?! Какое сраному Кривичу дело-то до моих грехов?! Тоже мне, нашелся… каратель. Немезида. Сам-то.       С болью еще можно было бы смириться, Федор уже давно перестал ее бояться. Что толку. Поболит и перестанет. А вот слабость вызывала… страх, чего уж там. Слабым быть страшно. Слабых бьют… Бьют, издеваются и презирают.       Презирают и боятся, с этим Федька уже как-то сжился. Так, в конце концов, было всегда. Оно и неплохо совсем. Даже приятно. Тем смешнее, когда им приходится перед ним пресмыкаться. Но с каждым годом он буквально чувствовал, как под страхом копится огромная, чудовищная злость, желание раздавить, стереть, лютая ненависть…       …и, кажется, вот и пришла пора ей на него обрушиться. Этой накопившейся на него у мира ненависти. Пространство вокруг сжалось, скалясь тысячью, десятками тысяч лиц, злобных, торжествующих, горящих праведным гневом.       Вообще-то Федор предполагал, что расплата ждет его в аду, а не на земле, и, пока он жив — ну как жив, всё-таки до какой-то степени жив ведь? — эта лютая злоба его не достанет.       Хотя, наверное, зря он так думал. Рациональных оснований для этого нет. Просто привыкаешь считать себя неуязвимым. Ан нет. Оказалось, вполне себе можно дотянуться до мякотки…       Федька завыл в полотенце снова, сворачиваясь клубком. Проклятый Кривич заставил его расклеиться, аж самому от себя противно!       Иоанн Васильевич его любил за то, что Федька умел не делать драмы из своих бед, и на следующий день после нелегкой ночки хоть и кривился, садясь в седло, а все равно летел первым и на охоту, и в погоню… А что ревел в нужнике, тужась, так про то никому и вида не показывал. А реветь-то приходилось. Стал бы старше — еще б не так наплакался. Как начал бы дерьмо упускать, да гноищем сраться… Вонько от самого б себя стало. Это сейчас и человеку зад подштопать можно, хирургия там всякая… В наше время не рассусоливали. Если ты сам дерьмо, так от тебя и будет вонять.       Невольно выпуская когти и бессмысленно скребя ими гладкие бортики ванны, Федька все-таки перекинул себя внутрь. В горячую воду сейчас лезть, конечно, по уму не следовало, и переломанное отечет, и раны открыться могут, но согреться хотелось невыносимо, да и смыть с себя все, отскрести запах блевотины, и своей собственной крови, и прилипчивый старческий дух Кривича, которым, кажется, пропитался весь…       Тоже мне, элитная недвижимость, ванна-то акриловая… Федька раздражался и обижался, пока крутился в дурацкой лохани, пытаясь стянуть одежду и наладить воду, приладится так, чтобы, всё-таки, меньше болело, сколько не будь привычным, а тяжело…       В ванне он, само собой, быстро заснул, проснулся от того, что захлебнулся, ожил, откашливаясь, спустил грязную и остывшую воду и сидел, скорчившись, пока набирал новую… Зазвонил телефон, но никаких сил и желания ползти к нему не было. Да и что хорошего по нему скажут. За что меня все так ненавидят?! Федька захныкал, переползая через бортик, так ему стало жалко себя, ужасно просто, совершенно по-бабски, до омерзения жалко, он ведь такой красивый, почему никто не хочет его бескорыстно приласкать и любоваться… Да потому что ты кусаешься, сучий потрох, тварь клыкастая, а то сам не знаешь. Тебе палец дай, руку по плечо откусишь. Калита всегда смеялся, когда ты умильные глазки строил. Глумился, расчетливый, холодный мерзавец, он тебя измерил, взвесил и просчитал, вот уж кому плевать было на твою рожу смазливую. Он ее в золоте точно оценил.       Интересно, во сколько. Наверное, не так уж и мало. Теперь уже не спросишь. В дверь зазвонили.       Пришли, пришли всё-таки, за ним! Басманов заметался, спешно вытираясь, вытаскивая из шкафчика хотя бы белье, шипя из-за разбитых стоп, и, наконец, накинув халат, вытащил себя в прихожую. Нет, они не будут дверь выламывать, из-под кровати меня выцарапывать, с улыбкой их встречу, скотов, и порву, кого смогу! — Усачев?! Какого черта… — только что и сказал Федька, распахивая с оскалом дверь, и сполз по стене. — Молочного упыря за ним никто посылать бы не стал, даже Кривич… — Я, вообще-то, тебе отчет завез. И Жан попросил еще глянуть, как ты там. — Жан попросил? — слабо поинтересовался Федька и сам скривился от того, как жалко это прозвучало. — Если быть точным, — Усачев зашел и закрыл за собой дверь, — о, как ты тут всё переделал… Стильно… Жан сказал что-то вроде «я про эту сволочную тварь ничего знать не хочу, но ты всё-таки глянь, пожалуйста, его дед не добил?». Как-то так. Сегодня пятница, лучше б отчет отправить все-таки. А у меня твоего шеф-ключа нет. — Сейчас… Найдем… — Басманов завозился, силясь встать. — А тебе Жан… что еще сказал?.. — Что вы с ним подрались, и дед опять на тебя вызверился. — Андрей подхватил Басманова подмышки, ставя на ноги, а потом и закидывая его руку себе на плечо. — Тебе бы лечь. — Мне бы свежачка сейчас, — потянулся к нему Басманов и неприятно удивился тому, как Андрей легко его от него увернулся. Можно сказать, почти без грубости свалил на кровать и ушел куда-то на кухню. Вернулся не скоро, дав Федьке собраться с духом, принес подогретый пакетик крови, стакан воды. Сел рядом, но не вплотную, открыл ноутбук. — Читать и править будешь? — А смысл?.. А, нет, погоди… Хотя… Найди, где там про Сычевку, дай гляну… Они до сих пор систему электронных документов с подтвержденным доступом так и не поставили…       Федор хмурился в свете экрана, сводил брови, вчитываясь, и не замечал, как оценивающе смотрит на него Андрей, подмечая и бледность, и дрожащую губу, и подтекающую из развороченной глазницы сукровицу. Если бы Басманов увидел себя сейчас со стороны, то, наверное, вызверился бы от одной мысли о том, что кто-то еще видит его таким. «Угандошенным», — подобрал про себя слово Андрей.       Федор потянулся было что-то допечатать, но зашипел: пальцы еще не зажили. — Крови еще дать? Можешь продиктовать, что еще надо дописать… — Схуяли ты такой добрый, Андрей Петрович? — вдруг прищурился на него Басманов. — Федор Алексеевич, тебе, как той лягушке, сейчас пиздец совсем. Ты бы не выебывался. А так — мне еще здесь жить, свой упырь в «восьмушках» лучше, чем чужой блохастый, а жизнь длинная, ты, глядишь, еще и воспрянешь, может, еще и какой прок будет… Зачем ссориться, если можно договориться? — А знаешь, из-за чего мы подрались? — вкрадчиво спросил Басманов. — А давай ты это вслух говорить не будешь, а я сделаю вид, что ни разу не догадываюсь. И не придется мне уходить, дверью хлопать, всю эту херотень твою с ноута вычищать… Там и так бурление говн по всем фронтам, оно тебе надо? Сиюминутное удовольствие, конечно, получишь, понимаю…       Басманов промолчал. — Вот здесь, допечатай… пожалуйста. Сейчас. Так. «Осуществляется внедрение системы электронной федеральной…» — Можно так: «Проведены мероприятия по ускорению внедрения… " — Ага. Давай. Да… — «Разработаны меры стимуляции…» — А если спросят, какие? — Кто спросит? Читать, что ли, будут?! Ну, допустим… «Внедрена оптимизированная система материального премирования в зависимости от процента выполнения заданных показателей KPI, динамично переоцениваемых с учетом текущей…» — Ага, пойдет…