Типы кровотечений

Куда завела такая простая ситуация, как пропуск всего четырех занятий по медицине, Александру Николаевичу Голицыну решительно не нравилось. Он хмурился, вспоминая разговор с куратором, на его взгляд, это ни в какие рамки не вписывалось. Ну зачем ему вообще эти основы медицины, он не врач и врачом не будет. Он спрыгнул со сцены в партер и кивнул Оболенскому. — Пошли, нам пора… к Юсупову. Учитель вызывал какие-то смешанные эмоции, которые можно было бы назвать страхом, но при этом сердце начинало биться чаще, дышать становилось сложнее, и волна странного возбуждения окатывала, как во время прилива, поэтому Александр старался не ходить на эти занятия и вообще избегать Юсупова, но судьба была неумолима. — Да ну его, у нас Мольер через две недели, я все еще текст не выучил, — ответил Оболенский, у которого тоже мгновенно испортилось настроение. — Тебе же ясно сказали: никакого театра, ни через две недели, никогда вообще, если еще хоть один раз пропустим. Оболенский закатил глаза и изобразил обморок, довольно притворно, надо сказать. Голицын завязал волосы, а грим снимать не стал, пусть потерпит, ему еще вечером репетировать, подумаешь, глаза остались, он же не глазами слушать будет. Мундир все же был застегнут по форме, а вольности вроде сережек и прочего им разрешались вне официальных мероприятий. Одной рукой он взял приятеля за запястье и потащил к выходу из зала, Оболенский обмяк, но беззвучно смеялся, встав только в дверях. Итак, в этот раз они даже не опаздывали, Александр сделал невозмутимое выражение лица, словно ему на все плевать, да на четыре пропущенных занятия тоже. Шаги Юсупова раздались ровно по расписанию, в половине одиннадцатого, дверь он захлопнул и повернул в ней ключ. — Добрый день, — скользнул он по всем внимательным изучающим взглядом. Ростом он был с целую сажень, так что не только курсанты, но и некоторые преподаватели в его обществе чувствовали себя несколько неловко. Темные волосы он коротко стриг, а когда отрастали, всегда укладывал в низкий хвост. Ненавидел парики, ходил в довольно простом платье, в Пажеском корпусе отдавая предпочтение мундиру: минимум деталей, максимум функциональности и ни намека на исключительное богатство своего рода. Брови он хмурил, что придавало его строгому правильному лицу дополнительную суровость, на губах зарождалась презрительная ухмылка, но пока что ей не давали ходу. — Новые лица, я смотрю. Оболенский, Голицын, вы мой класс с репетиционной залой перепутали? На других занятиях в этот момент раздались бы смешки, но здесь была мертвая тишина, слышно было, как неловко дышит Трубецкой. Голицын встал, правила общения с учителями были известны, Оболенский скорее стеснялся, поэтому Александр привык отвечать за двоих, их и звали одинаково, все вечно путались. — Николай Борисович, у нас премьера через две недели, график репетиций очень плотный в связи с этим событием, — ледяному спокойствию, с которым он это сказал, мог позавидовать любой. — К доске, оба, — Николай Борисович выглядел так, как будто ничего и не слышал, комариный писк, может быть? Трубецкой смотрел на это с неловким ужасом, он представлял, что сейчас будет, и смотреть на это не желал. Почему Саша его не послушал, хотя бы раз?! Голицын спокойно подошел, легко лавируя между партами. Он незаметно глянул на Оболенского, который вообще пытался сделать вид, что его здесь нет, и посмотрел в глаза Николаю. Николай Борисович взял тряпку, лежавшую на столе, разорвал на две половинки, протянул обоим и молча кивнул в сторону умывальника, который по его требованию у него здесь был. — Доску помыть? — уточнил Голицын, который следил в основном за эмоциями учителя и не смотрел в «зал», а вот Оболенский оценил все телодвижения Трубецкого, но не понял их. — Я думаю, присутствующие здесь студенты могли бы объяснить, как я не люблю глупые вопросы. Приведите себя в порядок. — Спасибо, я в порядке, Николай Борисович. Оболенский, грима на котором не было ни грамма, все же решил сместиться к умывальнику. — Предпочитаете наказание за нарушение устава? Это было странно, но на самом деле и у Саши были какие-то зачатки осознанности. — Нет, Николай Борисович, извините, пожалуйста, — Александр тоже подошел к умывальнику и смыл черную краску, расстраиваясь при этом, что придется все повторять еще раз. Трубецкой в этот момент немного выдохнул. Оболенский тем временем вернулся к доске, стараясь понять, что же имеет в виду Трубецкой. — Тряпку можете оставить на умывальнике, вымойте и развесьте так, чтоб высохла. Это было исполнено, и Александр тоже вернулся к доске. Что с накрашенными глазами, что без них, выглядел он просто отлично. Николай Борисович сел за стол, сделав какие-то пометки у себя в бумагах. — Оболенский, напомните, при каком условии я разрешал пропускать свои занятия? — он спросил очень спокойно, не поднимая взгляда. — Если мы будем все равно знать основы курса, Николай Борисович, — ответил Саша. Ситуация уже начинала его смущать, но виду он не подавал. Оболенский ждал, движением губ пытаясь выяснить у Трубецкого, в чем дело. Николай Борисович повернулся. — Голицын, я разве к вам обращался? Александр Николаевич Оболенский, при каком условии я разрешал пропускать свои занятия? Трубецкой посмотрел в ответ серьезно и едва заметно повертел головой — мол, «даже не спрашивай меня, лучше веди себя тихо, вам и так конец». Оболенский наконец поднял взгляд на Юсупова — этот человек ему не нравился — едва заметно вздохнул. — Если к экзамену мы будем готовы, Николай Борисович, — ответил он, по-своему трактуя слова, которые услышал на первом занятии. — Значит, похоже, со слухом и головой у вас обоих все в порядке, — кивнул Николай Борисович. — Давайте же проверим ваши знания. На столе у него стоял фикус, в горшок был воткнут нож, из земли торчала только перламутровая ручка. — Оболенский, подойдите ко мне, протяните руку левой ладонью вверх. Алекс посмотрел на Трубецкого, потом на Сашу и только потом подошел, совершенно того не желая, протянул руку. Трубецкой слегка зажмурился. Николай Борисович выдернул нож из горшка и полоснул по ладони Оболенского. — Голицын, ваша задача — помочь вашему товарищу. Теория и практика первой помощи. Назовите алгоритм действий, тип кровотечения, все с аргументами, потом выполните действия. — Ау! — Оболенский схватился за руку. Александр злобно посмотрел на Николая, со всей ненавистью и презрением, на которые только был способен, называть он ничего не собирался. Он вынул носовой платок и потащил Оболенского с умывальнику. — Промыть и зажать рану, а потом пойти в лазарет, чтоб инфекция не попала дальше, — прошипел он. — В экстремальной ситуации у вас не будет под рукой лазарета. Тип кровотечения? — Кровь льется, а надо, чтобы не лилась, — Голицын аккуратно промыл рану, и перевязал ее платком, Оболенский при этом старался не ныть, и вообще держался молодцом, — Если здесь нет спирта, то мы, с вашего разрешения, все же отправимся в лазарет, Николай Борисович, — тон был такой, словно над морозной наледью подул пронизывающий ветер. — Допустим, спирта нет, но есть раствор марганцовокислого калия, сгодится, Голицын? — Чего? — не понял Александр. — Понятно. Какие ещё альтернативные варианты дезинфекции возможны в экстремальной ситуации? Трубецкой отчаянно желал ответить, но не осмеливался даже поднять руку — знал, что нельзя. — Кипяченая вода, алкоголь, да и все, пожалуй, ну подорожник еще или капуста. Руку зажми, чтобы кровь не лилась, — это было Оболенскому. — Спирт, алкоголь, раствор марганцовокислого калия и пероксид водорода. Вода подходит только для промывания и только кипяченая или обеззараженная иным способом, можно сразу брать антисептик. Ладно, по крайней мере, промыть в принципе и перевязать у вас ума хватило. Никакого лазарета, естественно, вы с ума сошли? А раз алкоголь, ммм, — Николай Борисович достал из шкафа маленькую бутылку с тёмно-коричневой жидкостью, это был виски. — Будьте добры. Голицын сжал зубы, взял жидкость, Оболенский смотрел на него совершенно отчаянно. — Руку положи на стол, — спокойно попросил друга Саша, — если не хочешь остаться без нее, поверь — это противнее, — Оболенский послушался, — Саша снял повязку, смочил ее край, который не промок от крови, — Сейчас будет неприятно, не смей дергаться, — одной рукой зафиксировав руку товарища, другой он довольно быстро обработал рану, потом достав второй платок, сделал новую перевязку, и только потом посмотрел на Николая: — Я подробно изложу ваш метод преподавания господину директору сегодня же вечером в докладной записке. — Что вы говорите, — улыбнулся Николай Борисович, жмурясь, как кот. — Серьезно? — Абсолютно серьезно, Николай Борисович, — он все еще нарочито спокойно смотрел в темные глаза Юсупова. Николай Борисович продолжал улыбаться. — Если хотите, конечно, мы можем совершить вечером увлекательную прогулку к Францу Николаевичу, но боюсь, она пройдет не совсем так, как вы ожидаете, — улыбка у Юсупова пропала, он заговорил серьезно. — Франц Николаевич отлично знаком с моим методом и считает его очень полезным для вас всех. Что касается вас — тип кровотечения назовёте мне или нет? Саша чуть заметно нахмурился, он понятия не имел, что нужно отвечать, потом скользнул взглядом по «залу», товарищи молчали, и он это запомнил, — Нет, Николай Борисович, я не знаю. — Ясно. Если желаете совершить вечернюю прогулку к Францу Николаевичу, то в первую очередь я поставлю перед ним вопрос о вашем исключении за многочисленные прогулы. Насколько я понимаю, несущественными вы считаете знания по всем предметам, кроме театрального искусства. Если желаете продолжить обучение в Корпусе, то в первую очередь розги и четыре штрафных дежурства за четыре прогула без уважительных причин. Если будете работать остаток занятия прилично и вечером сдадите мне типы кровотечений, обойдёмся тремя. Оболенский, вас это все тоже касается. Оболенский тихо икнул, они, мягко говоря, не привыкли к такому закручиванию гаек, и посмотрел на друга. Саша, собрав волю в кулак, внимательно изучал все эмоции Николая Борисовича, но они, заразы, прятались за чем-то непонятным, ненависть и злость выплескивались через край, но вместе с тем холодная решительность что-то доказать этому человеку затмевала все остальное. — Как пожелаете, Николай Борисович, — улыбка, с которой он сказал это, могла вывести из себя и святого. Николай Борисович усмехнулся — такие улыбки он видел каждый год, и они его ничем не смущали, только очень веселили, но смеяться было нельзя. — Кстати, вы правы. Подорожник, капуста и еще хлебный мякиш. Желаете мне что-то сказать, Голицын? — Спасибо, Николай Борисович, основы медицины — невероятно интересный и познавательный курс, — все так же скалясь, ответил Александр, — Мы можем, с вашего разрешения, занять свои места? — Нет. На какую отметку по двенадцатибалльной шкале вы оцените знания Голицына, Оболенский? — П-пять, Николай Борисович? — Оболенского мутило от страха, негодования и жалости к себе, которую он не показывал. — Пять? — удивился Николай Борисович. — А вы сами, Голицын? — Ну, руки он не лишится, на вопросы я не ответил, шесть. Половину из необходимого я сделал, — Саша не сводил глаз с Николая, — Это справедливо. Николай Борисович зажмурился, видно было, что слова про справедливость вызвали у него тихую ярость. — Трубецкой? — спросил он, не открывая глаз. Трубецкой немедленно встал. — От единицы до тройки, Николай Борисович. Александр промыл и перевязал порез плюс назвал верно виды дезинфекции. — Некоторые из них, — Николай Борисович открыл глаза. — Ни типа кровотечения, никаких пояснений, отвратительные знания по дезинфекции, отсутствие подготовки к экстремальной ситуации и тонна жалости к себе и другим. Двойка и то, только потому, что я сегодня в настроении, — он действительно поставил отметку в журнал. — Оболенский, вы получите свою отметку в конце занятия, в зависимости от работы. Благодарю, можете садиться. Услышу разговоры — выгоню, будет ещё один прогул. «Вот сучий потрох», — подумал про себя Саша, оценивая больше состояние друга, Оболенский был бледен и, мягко говоря, смущен, сам же он так и продолжил улыбаться, добавив к своему портрету безукоризненную вежливость, от которой на зубах скрипело, и об окончании дня старался не думать. Еще истерики успокаивать придется. Яростью Саша остался доволен, это даже такого позора стоило. Посмотрим еще, кто кого, Николай Борисович. — Кстати говоря, Голицын, как нужно расположить руку, чтобы быстрее остановить кровь? — Николай Борисович спросил спокойно, немного насмешливо. — Поднять вверх, Николай Борисович. — Насколько вверх? — уточнил Николай Борисович, подойдя к нему и взяв Оболенского за руку. — Вот так? — он поднял его руку, не доводя до груди. — Хотя бы, — Саша так и не опускал глаз, смотрел прямо и вызовом, — Но лучше чуть выше. Юсупов устало вздохнул, морщась слегка презрительно. — Трубецкой? Можете не вставать. — Поднять над линией сердца, Николай Борисович. Лучше как можно выше. Юсупов кивнул, вернулся на свое место, вымыл и убрал нож, спрятал виски. — Что ж, тогда продолжим говорить о крови, кровотечениях и сердце. Напоминаю, что пульс в экстремальной ситуации нужно проверять на шее… Саша был в ярости, она холодом развевалась вокруг него, но лицо он держал, — Не волнуйся, мы им не породистые щенки, никто выкидывать нас не будет. — Мне страшно, — пробормотал Оболенский, неистово краснея. Саша при этом посмотрел на Трубецкого выжидательно. — Он так уже делал, да? «Лучше молчи», — пояснил Трубецкой одними губами. «Все потом». — Трубецкой, Голицын, Оболенский, разговоры? — Нет, Николай Борисович, извините, — вежливо отозвался Трубецкой, сделав Саше страшные глаза. Саша замолк и улыбнулся.